И никто перед нами

Из живых, не в долгу,　

Кто из рук наших знамя

Подхватил на бегу…

В. Н. Ерова

Оганес Васильян

Наступал 1943 год. В борьбе и тревоге встречали его советские люди. Их окрылило надеждой огненное слово — Сталинград.　

Легендарный город уже подводил итоги одержанной победы: 6 недель непрерывного наступления, 36 разгромленных дивизий врага, 1589 населенных пунктов, очищенных от фашистской нечисти. События на Волге не могли не сказаться на положении защитников Ленинграда. Противостоящие им силы противника стали слабее. Командующему группой армий «Север» Кюхлеру пришлось вернуть дивизии, данные ему для участия в операции «Северное сияние».　

Нес 1943 год большую радость и ленинградцам, но о ней в канун нового года знал лишь ограниченный круг лиц в обкоме ВКП(б), в штабах Ленинградского, Волховского и Северо-Западного фронтов. 28 декабря 1942 года в Смольном была получена телеграмма: «Ставка Верховного Главнокомандования утвердила ваше предложение о сроках готовности и начала операции «Искра». Речь шла о крупном наступлении войск двух фронтов с участием артиллерии и авиации Краснознаменного Балтийского флота с целью деблокады Ленинграда. Планировалась она на середину января 1943 года.　

А в двухстах километрах от Острова шел ожесточенный бой на улицах Великих Лук. Советские войска завершали борьбу за плацдарм, разрекламированный ведомством Геббельса как «западный редут фюрера». Плацдарм имел теперь не только оперативное, но и стратегическое значение. Активные действия наших войск, как вспоминает Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, «должны были дезориентировать противника, создать впечатление, что именно здесь, а не где-либо в другом месте мы готовим зимнюю операцию»[18]. Замысел удался. Гитлеровское командование начало стягивать к берегам Ловати крупные силы. Танковая, моторизованная и пехотная дивизии были переброшены сюда из-под Ленинграда по приказу ставки Гитлера. Фюрер обещал новому начальнику гарнизона фон Зассу (бывший начальник генерал Шерер покинул берега Ловати) в случае успеха назвать древний город его именем. Гарнизон сопротивлялся упорно, но деблокировать Великолукский плацдарм гитлеровцам не удалось. К 1 января оставалось лишь два очага вражеского сопротивления: сильно укрепленная старинная крепость и железнодорожный узел. Но они вскоре были ликвидированы. К 20 января 1943 года Великолукская операция была завершена. В приказе Верховного Главнокомандующего она была названа в ряду важных событий на рубеже 1942–1943 годов.　

В связи с боями в районе Великих Лук фашистские гарнизоны в Острове и Опочке значительно поредели. Из Острова к Великим Лукам было направлено несколько танковых частей, однако это обстоятельство не помешало оставшимся в городе офицерам веселиться в новогоднюю ночь. В казино и ресторане гремела музыка, звенели бокалы, пенилось шампанское.　

За час до полуночи Филиппову по ее просьбе сменила напарница. У Милы была больна дочь. Отказавшись от приглашения двух фельдфебелей из ортскомендатуры поужинать с ними, она поспешила домой. Обычно ворчливая бабушка встретила ее приветливо:　

— Намаялась, голубушка, поешь да выспись хорошенько под новый год-то. С днем рождения тебя.　

— Спасибо, бабуля. Как Инночка себя чувствует?　

— Полегче ей стало. Все возилась с игрушками, что твоя знакомая немка принесла.　

— Зоя?　

— Она самая. Уж так она Инночку ласкала, так баюкала, что я, дура старая, всплакнула даже. Ишь как бывает: немка ведь, а добрая душа.　

— Так она, бабуля, лишь наполовину немка, — улыбнулась Мила и чуть потише добавила: — А на четыре четверти русская, да еще какая!　

Уснуть Людмила не смогла. Разве можно заснуть в новогоднюю ночь, да еще накануне дня рождения — 1 января ей исполнялось 22 года! Она долго лежала с закрытыми глазами, пытаясь отогнать невеселые думы.　

Скинув старенькое одеяло, встала. Подошла к окну. На улице пустынно, тихо, огней нет. Вспомнилось… Четыре года назад, в канун 1939-го, на улицах Острова кружила метель. В самую полночь они с Клавой Назаровой танцевали в клубе матлет. Это был их «коронный номер» еще со школьной скамьи. В бескозырках, в матросских блузах с широкими синими воротниками они плавно и легко скользили по залу. Им долго аплодировали.　

Клаша! Подружка родная! Как живая, стояла она перед глазами… Ее лицо с озорными черными глазами, с улыбкой, в ответ на которую нельзя было не улыбнуться.　

Особенно сейчас Миле было горько вспоминать довоенное мирное время. Но от воспоминаний на душе становилось спокойнее… Вот от здания райсовета Осоавиахима отъезжает конная группа. На гнедом коне Клаша, рядом Спичка — закадычная подружка Милы Катюша Спирина, Вера Алексеева и она — Людмила Филиппова. Сегодня конно-спортивные состязания. Участвуют бойцы воинской части и члены кружка «ворошиловские всадницы». Сколько было радости, как гудел стадион, когда они стали призерами! Зачастили потом в их школу кавалеристы. Бывал в ней и сам командир полка, чем-то похожий на Тараса Бульбу, в годы гражданской войны буденовец. Зачарованно слушали его рассказы и молодые красноармейцы, и учащиеся школы… А как любили девчата, собравшись вместе, петь русские народные песни и романсы, и особенно Клавину любимую — «Орленок».　

И снова невеселые мысли о завтрашнем дне оттеснили светлые воспоминания. На кого опереться сейчас? Что следует сделать в первую очередь для комсомольского подполья? Это должна подсказать Зоя. Обязательно нужно с нею встретиться… С этим решением Мила забылась в коротком предутреннем сне.　

Но встретиться с Зоей Филипповой удалось не сразу. Круглову послали в командировку. Когда она вернулась, Зина Бойкова рассказала ей о двух странных случаях. На днях в комнату, которую она убирала, неожиданно вошел незнакомый пожилой капитан и попросил включить радиоприемник, настроив его на волну Москвы. Зина ответила, что не умеет этого делать. Капитан усмехнулся и сказал: «Неужели, а мне говорили, что вы частенько им пользуетесь. Сегодня как раз ожидается интересная передача русских. Давайте я включу, послушаем вместе». Зина поблагодарила и, отказавшись, ушла.　

Второй случай был связан с вызовом Бойковой в городскую полицию. Два ее сотрудника довольно вежливо расспрашивали Зину о ее довоенной подруге, жительнице Острова, Вере Михайловой. Ничего особенного в этом могло и не быть, если бы Михайлова не являлась радисткой одной из разведгрупп. Бойкова вместе с нею проходила тщательную подготовку.　

Когда обо всем этом Бойкова рассказала Зое Кругловой, та расценила случай с радиоприемником как примитивную провокацию.　

А вот вызов Бойковой в полицию насторожил. Очевидно, какие-то сведения попали в руки вражеской контрразведки, и она через городскую полицию бросила «пробный шар».　

Поразило Зою другое, то, в чем не сразу призналась ей Бойкова. Вернувшись домой после разговора со следователем полиции, она попросила отца бросить ночью рацию в реку. Правда, питание почти кончилось, и все же это был проступок: Зина струсила.　

— Ты почему молчишь, Зоя? тоскливо спросила Бойкова после признания.　

— Почему молчу? — нахмурилась Круглова, — ведь так недалеко докатиться и до предательства.　

— Зоя, да как ты такое могла сказать! — возмутилась Бойкова. — Я никогда не нарушу присяги!　

— Ты уже сделала первый шаг к этому, — холодно ответила Круглова. — То, что я скажу тебе сейчас, воспринимай как приказ: никаких контактов с нашими помощниками, ограничишься службой и домашними делами. Если тебя арестуют, вторую нашу легенду без моего сигнала не раскрывай.　

Тревога Кругловой усилилась после увеселительного вечера на второй день после возвращения из командировки. Ее пригласили, как ей показалось, с определенной целью. Среди мужчин-гостей было только трое русских. Одного из них хозяйка сразу же познакомила с Зоей.　

— Борис Врангель — наш продовольственный бог, представитель торгового общества по снабжению германской армии.　

— Врангель?! — удивленно переспросила Круглова.　

— Врангель, — щелкнул каблуками и осклабился «продовольственный бог», — фрейлейн, услышав мою фамилию, наверное, вспомнила песню «Белая армия, черный барон». Так я не из тех Врангелей. Мой дальний родственник был мореплавателем и ученым. Его именем назван остров в Ледовитом океане.　

— В комсомоле не состояла. Песни пела более веселые, чем про вашего однофамильца, — прервала речь Врангеля Зоя, — географию в школе учила неважно, но про Остров слышала. Зато хорошо осведомлена в танцах.　

— Прекрасно, фрейлейн, прошу: бокал вина и танго.　

Весь вечер Врангель старательно ухаживал за Зоей, вел непринужденный разговор, щедро подливал вино в бокал. Провожая Зою домой, болтал без умолку, задавал вопрос за вопросом — дескать, в городе недавно, хочет поскорее освоиться, в меру поругивал немцев. Как бы невзначай сказал, что бывал в Кингисеппе, познакомился там с интересными людьми.　

— И у нас здесь много достойных людей, — Зоя перевела разговор на другое (по легенде, ее родители в первой половине тридцатых годов жили в Кингисеппе), — я хоть сама недавно перекочевала сюда, но могу познакомить вас, Борис, с милыми женщинами.　

— Зачем они мне, когда есть вы. Надеюсь, разрешите поближе узнать фрейлейн Байгер.　

— Узнать поближе? — засмеялась Зоя. — Ну что ж, разрешу, если будете таким же рыцарем, как ваш дед…　

— Мореплаватель Врангель, — быстро добавил Борис.　

— «Мореплаватель», — повторила Зоя, и вдруг у нее непроизвольно вы рвалось: — А говорите вы с чуть заметным акцентом.　

Врангель сразу надулся и сухо ответил:　

— Вы очень наблюдательны, фрейлейн. В жилах моих течет и русская и шведская кровь.　

— Прекрасное сочетание, — смягчила свой тон Круглова. А теперь добрых вам сновидений. Спасибо за хороший вечер. Вот и мой дом.

Врангель попытался обнять девушку, но она отвела его руки:　

— В другой раз. Будьте рыцарем, Врангель.　

«Подсадная утка», — решила Зоя, проанализирован поведение и разговоры своего кавалера. И она не ошиблась. Борис Врангель был одним из сотрудников зондерштаба Р. Птица хищная, хотя и некрупная.　

В части родословной Врангель, естественно, соврал. Отец его был помещиком в Петроградской губернии, а дядя — тем самым «черным бароном» Врангелем — лютым врагом молодой Советской республики. Племянник же белого адмирала всего-навсего служил платным агентом в ведомстве Розенберга, а затем абвера[19].　

Начальник отделения абвера в Острове в конце января 1943 года получил точные данные: немка Зоя Байгер, бывшая на хорошем счету в комендатуре, посетительница многих увеселительных вечеров гитлеровских офицеров, — советская разведчица Круглова. 8 февраля Круглову и Бойкову арестовали. За час до ареста Людмила Филиппова увидела. как Зоя дважды прошлась у здания столовой. Выбежала навстречу, но услышала строгое:　

— Не подходи. За мной, кажется, следят.

Холодно ответив на приветствие, скороговоркой прошептала:　

— Действуйте смелее. Главное теперь — разведка и информация. Запомни, придет женщина и скажет: меня зовут Аня. Это пароль.　

Зою Круглову посадили в городскую тюрьму. На первом допросе ее не били и даже не кричали на нее. Следователь заявил, что уважает разведчицу за смелость, обещал жизнь взамен некоторых сведений о разведотделе штаба Северо-Западного фронта.　

— Будьте сговорчивее, Круглова, нам все известно, — убеждал он.　

Глядя в его холодные, колючие глаза, Зоя спокойно отвечала:　

— Нам не о чем сговариваться, господин лейтенант, я ни в чем не виновата. Вы путаете, я не Круглова, а Байгер.　

Несколько дней продолжался поединок. Девушка все отрицала. Сдали нервы у кровавых дел мастера. На одном из допросов он с криком: «Ты у меня заговоришь, русская девка!» — зверем набросился на Зою. Бил чем попало. Она потеряла сознание. Когда очнулась, увидела над собой похожего на стервятника гестаповца.　

— Ну а теперь скажешь, кто же ты?　

— Зоя Байгер, я же вам говорила. Байгер! — тихо ответила девушка. Глаза ее сухо блестели. В них было столько ненависти, что следователь не выдержал и крикнул:　

— В камеру!　

Следующий допрос вел капитан, приходивший «слушать радио» в комнату, которую убирала Бойкова. Был он, как и многие другие контрразведчики адмирала Канариса, дотошным в доказательствах, любил щегольнуть загадочными названиями, но главную мысль свою на допросе высказывал сразу, «рубил сплеча».　

— Вот тут я должен по долгу службы возиться с вами, — снисходительно говорил он Кругловой. — А в это время мои коллеги участвуют в операции «Зимнее волшебство» против лесных бандитов-партизан. Я рвусь в леса Белоруссии, а вынужден вести допрос. Он утомляет и вас и меня. Пойдемте же друг другу навстречу, не ускоряйте своим упрямством такое печальное событие, как смерть. Нам известно, что ваша группа вылетела с прифронтового аэродрома, готовил группу к отправке пожилой капитан Смирнов, радистка Бойкова обучалась вместе с Верой Михайловой, Анной Коковцевой… Мы знаем даже такую деталь: Бойкова в ожидании посадки тренировалась в стрельбе из пистолета, в небольшой сук стреляла. И вы, Круглова-Байгер, знали об этом не хуже меня. Ну так как, убедил я вас, что нам очень многое известно?　

— Разрешите подумать, господин капитан.　

— Вот это другое дело. Я всегда говорил, что перед такими, как вы, нужно ставить частокол доказательств, а не действовать кувалдой, — самодовольно изрек следователь и вызвал конвойного.　

Разведчица пришла к выводу, что их группу выдал кто-то из находившихся на аэродроме (эта догадка после войны подтвердилась), ибо данные у абверовцев были ограничены информацией о временном пребывании разведчиц в том месте. На допросах не назывались имена Ани Дмитриевой, Милы Филипповой, да и легенда о родителях Байгер взята под сомнение, но не опровергнута. Упоминаемые следователем имена радисток тоже ни о чем не говорили. Михайлова уроженка Острова, знакомая Бойковой, про нее спрашивали Зину до их ареста. Что касается Коковцевой — тут неясность. Надо быть осторожной…　

В изнурительном поединке с тюремщиками нужен и защитный панцирь. Им-то и должна стать вторая легенда, о которой они договорились заранее… На следующий день ранним утром тюремная уборщица сунула Бойковой записку. В ней было всего два слова: «Держись. Разрешаю».　

И Зина, переносившая побои менее стойко, чем Круглова, «сдалась» — заговорила… Да, ей дал задание капитан (фамилию его не знает) вести наблюдение за прибывавшими в Остров немецкими частями. Она согласилась — родителей хотела увидеть. А встретилась с ними, узнала, что они довольны новой властью, сама в этом убедилась и решила: задание выполнять не будет. Сказала напарнице, а та ответила, что и не собиралась заниматься разведкой. Почему молчали? Боялись.　

Не обошлось без излюбленного абверовцами провокационного приема. Следователь поместил Круглову в комнату рядом с той, где вел повторный допрос Бойковой. Двери были приоткрыты, и Зоя могла слышать, что говорит Зина. Когда Бойкову увели, капитан ехидно сказал:　

— Слышали, как вас выдала подруга. Вот теперь вам нет смысла запираться. Говорите все начистоту.　

— Неправда, господин капитан. Девчонка обо мне ничего не сказала, да и не подруга она мне, — с напускным равнодушием ответила Круглова. — Ведь действительно ее родные вполне прилично живут, а брат в полиции служит. С какой стати она им и себе яму рыть будет.　

— А вы, Круглова, будете?　

— Перестаньте, господин капитан, играть с моей фамилией! Да, я Круглова по матери. А по отцу — Байгер. И немецкой крови в моих жилах предостаточно.　

— Так почему же вы стали советской разведчицей?　

— А разве у вас есть тому доказательства? А как бы я, интересно, могла иным путем в Остров попасть, — перешла в наступление Зоя, — или в Кингисепп, например, которым так недавно интересовался мой новый знакомый Врангель, правда не барон, но служащий нашего фатерланда. Не ищите того, чего нет.　

— Упрямый у вас характер, Байгер, — следователь говорил теперь жестко, — костоправы гестапо в Пскове сломают его.　

— У меня характер отца! — В словах разведчицы прозвучал вызов.　

Кругловой заинтересовались в псковской абверкоманде. В апреле ее увезли в Псков.　

Зину Бойкову отправили в Германию, где она некоторое время сидела в дюссельдорфской тюрьме, а затем была переведена в концлагерь…　

Операция советских войск «Искра», завершившаяся прорывом блокады Ленинграда, ослабила группу армий «Север». Гитлеровцы потеряли 10 дивизий. Пять из них были разгромлены полностью, остальные понесли трудновосполнимые потери. Советские войска на Северо-Западном фронте сковывали и перемалывали части 16-й немецкой армии под Демянском, который гитлеровцы не без основания называли «маленький Верден». Их потери здесь исчислялись десятками тысяч.　

Чтобы пополнить фронтовые дивизии, Кюхлер весной 1943 года приказал сократить численный состав тыловых и обслуживающих подразделений. Не были обойдены фельдкомендатуры и ортскомендатуры. Все это значительно ослабляло охрану оккупированной территории. Оголялись многие ее участки, в том числе и в районе реки Великой.　

Этот район, как и в дни подготовки фашистами операции «Северное сияние», вновь привлек внимание советской разведки. Здесь гитлеровцы форсировали строительство огромной по длине и глубине оборонительной линии, начатое сразу после отказа от второго штурма Ленинграда. «Пантера» — так экзотически назвали ее генералы вермахта, имея в виду сильного, с агрессивными повадками, коварного зверя.　

Весной 1943 года гитлеровцам срочно требовалось укрепить подступы к Прибалтике, не дать советским войскам ворваться в Латвию и Эстонию, а кораблям Краснознаменного Балтийского флота выйти в открытое море на широкий оперативный простор.　

Интенсивное сооружение «Пантеры» продолжалось весь год. Руководили строительством фортификаторы из организации Ф. Тодта — министра вооружения и боеприпасов фашистского рейха. По приказу начальника охранных войск тыла группы армий «Север» генерал-лейтенанта Рокка (осенью 1943 года его сменил генерал пехоты фон Бот) сюда в качестве рабочей силы направлялись сотни жителей оккупированных территорий Ленинградской и Калининской областей, а также бетон, древесина, кирпич и другие строительные материалы.　

Змеей вилась линия «Пантера» от Псковского озера по холмам Псковской возвышенности, огибая десятки населенных пунктов, и, вплотную прижимаясь к Великой и ее притокам, уходила к Идрице. Бетонные блиндажи, доты, противотанковые рвы, орудийные гнезда под бронеколпаками, в болотистых местах заборы с замаскированными пулеметными точками. 10–12 дзотов, 8-10 бронеколпаков на один километр! Все это прикрывалось огромными минными полями. Между ними — проволочные заграждения и 4–6 колов и спирали «бруно», потаенные колодцы с взрывными «сюрпризами».　

В одной из радиограмм наша разведка сообщала Центру:

«Установлено, что на рубеже Псковского озера… строятся блиндажи, возводятся доты из бетонных плит, уложенных в землю на глубину в три метра. Для перекрытий используются тавровые балки. Поверх бетона — слой земли, накат бревен и снова земля. К проволочным заграждениям, прикрывающим доты, подведен электроток».　

Несокрушимым валом обороны назвал «Пантеру» в своих крикливых речах Геббельс. Действительно, это был во всех отношениях труднодоступный рубеж, но у советских войск уже имелся опыт сокрушения и более мощных преград. Однако время для наступления на «Пантеру» еще не пришло. А пока нужно было проникнуть в ее тайны, найти слабые звенья, помешать строительству, создать в районе работ тревожную обстановку.　

В поединок с «Пантерой» вступили калининские и ленинградские партизаны, подпольщики Острова, Опочки, Пушкинских Гор, спецгруппы чекистов, разведотделов Северо-Западного и Ленинградского фронтов. Заработал незримый «прожектор». Он начал «освещать» правый и левый берега Великой на линии Псков — Остров — Опочка — Пустошка. И тайное становилось явным для командования советских войск.　

Ветка железной дороги, соединяющая Опочку с Полоцком, была основательно разрушена при отступлении частей Красной Армии в 1941 году. Взрывы партизанских мин в 1942 году окончательно вывели ее из строя. Основной артерией от города Себежа и железнодорожного узла Идрица в район строительства «Пантеры» стал большак Себеж — Опочка. По нему с весны 1943 года потянулись вереницы автомашин со строительными материалами, двигались инженерные части вермахта.　

Поначалу все шло хорошо: и грузы и солдат благополучно доставляли к берегам Великой, но вскоре на дороге загремели взрывы. Все чаще и чаще партизаны устраивали здесь засады. В штаб охранных войск полетели тревожные депеши. И почти в каждой из них было загадочное слово «Марго».　

Марго. Имя партизанского комбрига живет в легендах голубого озерного края у старой латвийской границы, в рассказах о совместной борьбе партизан трех братских республик — Белоруссии, Латвии, России… Их было 14 коммунистов, когда в августе 1941 года они появились на лесных хуторах Осынщины и совершили первые диверсии. Их было 67, когда летом 1942 года Владимир Марго вторично привел отряд на оккупированную территорию к железной дороге Себеж — Идрица. А весной 1943 года — уже несколько сот — целая бригада отважных партизан.　

24 подорванных железнодорожных эшелона, 196 разрушенных мостов, 15 разгромленных гарнизонов — вот далеко не полный перечень итогов боевых операций Марго и его товарищей.　

Оценивая действия подрывных групп на дорогах к «Пантере», заместитель командира бригады по разведке П. Н. Петрович говорил Марго:　

— Ребята, Владимир Иванович, потрудились что надо. Но ведь и комендант Опочки не лыком шит. Усилит конвои, уже началось патрулирование дороги на броневиках.　

— Что предлагаешь, Павел Никитич?　

— Крепче связаться с Опочкой. Нужно добиться информации опережающей, а не констатирующей время прибытия грузов. Нам следует все знать заранее. Хочу послать разведчиков искать своего человека в немецкой хозкомендатуре.　

— Ну что ж, дело говоришь. Себежское направление у нас более или менее освоено. Опочецкое — новое, но, по всем данным, вскоре может стать прифронтовым.　

П. Н. Петрович был опытным конспиратором и добрым советчиком. За его плечами служба в царской армии, участие в Октябрьском вооруженном восстании в Петрограде в 1917 году, фронты гражданской войны. Как никто другой в бригаде, старый большевик понимал: для боевого успеха очень важно иметь в стане врага своих людей. И поиск их в Опочке Петрович начал незамедлительно.　

Студентку уральского вуза Раису Гаврилову война застала у матери в Опочке. Пока решала — уезжать не уезжать, город захватили фашисты. Гаврилова не знала Круглову, но было в ее натуре то, что наставники Кругловой называли «природным даром разведчика». После долгих раздумий Рая сказала матери:　

— Пойду немчуре служить. Семье кусок хлеба не помешает.　

— Не ходи, доченька, — попросила Пелагея Тихоновна, — перебьемся как-нибудь.　

— Служить, мама, можно по-разному. Можно и так, чтобы служба моя нашей армии пригодилась.　

Красивая, умная, вежливая, но без подобострастия, мало с кем знакомая в Опочке, девушка понравилась начальнику отдела хозкомендатуры Мюллеру. Он доверил Гавриловой обширную документацию. Когда убедился в ее нежелании заводить знакомства с русскими служащими комендатуры, сделал своим секретарем-переводчиком.　

Разведчики из партизанской бригады Литвиненко, проникнув в Опочку, рискнули на откровенный разговор с Гавриловой и дважды получали ценнейшую информацию. После ухода от берегов Великой Второй особой бригады Рая затаилась. Когда оккупанты и их ставленники стали склонять на все лады имя Марго, девушка начала искать связь с партизанами, а те в свою очередь — с человеком из хозкомендатуры. Данные, получаемые от Гавриловой, были абсолютно достоверными, не случайно Петрович вскоре дал ей конспиративную кличку Абсолют.　

Не ошибся начальник партизанской разведки. Сведения, которые передавала Гаврилова через связных, отличались не только исключительной точностью, но и большой полнотой. В одном из донесений она называла номера семи воинских частей, проследовавших к Острову с остановкой на день в Опочке. При этом были сообщены: род оружия, количество солдат, вооружение, фамилия командира каждой части.　

В другом донесении разведчица сообщала дату прибытия в город армейского штаба. В третьем содержались копии требований комендатуры администрации кирпичного и деревообрабатывающего заводов на поставку для строительства «Пантеры» кирпича и брусов, с указанием сроков их привоза. Транспорт с кирпичом и брусами был отправлен вовремя и вовремя встречен партизанами.　

К сбору разведданных Раиса Гаврилова привлекла двух женщин, которых в городе не знали, что было немаловажно для разведки. Одна из них двоюродная сестра Раисы — Анна Чугурмина, жена командира Красной Армии, знала немецкий язык. Детство и юность ее прошли в Чехословакии, где она училась в гимназии. Когда переехала к родственникам в Опочку, зарубежную жизнь Ани было решено сохранить в тайне…　

Анна работала в офицерском казино. Коньяк развязывал языки его посетителям. Некоторые офицеры болтали лишнее. Им и в голову не приходило, что услужливая официантка понимает каждое их слово.　

Второй помощницей Гавриловой стала жена генерала Оленина Мария Федоровна. В первые месяцы войны она с малолетним сыном Игорем прошагала сотни километров от пограничной крепости Осовец до берегов Великой. Тернист был этот путь. В Опочке Мария Федоровна скрыла, кто она, зарегистрировалась в городской управе под девичьей фамилией Андреева. Поначалу Мария Федоровна работала служащей квартирного отдела хозкомендатуры, а потом на электростанции, куда крестьяне привозили торф. В разговорах с ними разведчица Олень (под таким именем знали Марию Федоровну в бригаде Марго) многое узнавала о ходе строительных работ по сооружению «Пантеры».　

Петрович создал в Опочке небольшую, но крепкую разведывательную сеть. Анна Чугурмина, сестры Люба и Тоня Алексеевы, учительница Надя Литвиненко, работавшая прачкой в воинской части, фельдшер Маша Кузьмина помогали партизанам не только сбором и передачей разведданных, они пересылали в отряды чистые бланки немецких документов, соль и табак, ценившиеся в лесу на вес золота.　

Однажды от Анны пришел сигнал о готовящемся походе карателей к местам предполагаемого базирования партизан. Она сообщала маршрут трех батальонов охранных войск, количество приданных карателям танкеток и легких орудий. Партизаны встретили ничего не подозревавших гитлеровцев пулеметным и минометным огнем. Каратели были вынуждены отойти с большими потерями.　

На опочецкий узел «Пантеры» нацелились и другие формирования калининских партизан. Бригада Федора Бойдина вышла к реке Великой еще осенью 1942 года. Сильно потрепав фашистские гарнизоны в населенных пунктах Щукино, Артюхово, Глубокое, она обосновалась на некоторое время в Идрицком районе. Большую диверсию на железной дороге ее отряды совершили накануне рождественских праздников, широко отмечаемых оккупантами. Уводя бойцов из лагеря на операцию, начальник штаба бригады Дмитрий Халтурин пошутил:　

— Это мы им вместо гуся с яблоками. Только яблоки заменим лимонками.　

— Во! Во! — загорелся комбриг Бойдин. — Хорошего гуся подложите. С рождественским партизанским приветом.　

«Гуся» выбирали долго, но выбрали стоящего — эшелон большой и груженый. Взрыв был сильный: вместе с миной партизаны взорвали несколько килограммов тола. А чтобы не подошли сразу ремонтные поезда, взорвали рельсы впереди и сзади места крушения.　

Как и предполагал Халтурин, фашисты бросились преследовать подрывников. Отходили быстро. Когда оторвались от врага, немного отдохнули в лесной деревушке.　

— А теперь по коням! — скомандовал Халтурин.　

И вот девять саней (на каждых по три бойца) скользят в сторону «железки». Шустро бегут лошади. Напряженно всматривается вперед Халтурин. Выход дерзкий, но вряд ли гитлеровцы предполагают повторный налет.　

Расчет оправдался. Удалось приблизиться к месту крушения метров на восемьдесят — сто. Крича и стреляя из автоматов и ручных пулеметов, храбрецы бросились к полотну железной дороги. Оставшиеся у подорванного эшелона солдаты растерялись, и их сопротивление было непродолжительным.　

Паровоз оказался неповрежденным. Его заминировали. Уцелевшие вагоны подожгли. У полотна валялось более сорока новеньких велосипедов.　

— Что с ними делать? — подбежал к Халтурину командир подрывников.　

— Жечь!　

— А с двумя опечатанными вагонами?　

— Сбить замки. Устроить «таможенный досмотр».　

В вагонах оказались рождественские подарки для офицеров вермахта: печенье, сигареты, конфеты, шнапс. Подорвав паровоз, партизаны с трофеями вернулись в лесную деревушку. В избу, где остановился Халтурин с командирами отрядов, набились женщины, дети.　

— Часть рождественских пакетов — в бригадный госпиталь, остальное — детям, — распорядился начштаба.　

Неисповедимы пути военного лихолетья. Старший сержант артиллерист Дмитрий Халтурин дрался с гитлеровцами с первых дней войны. В сентябре 1941 года часть, где он служил, попала в окружение. В живых осталось несколько человек. Более двух месяцев красноармейцы пробирались по вражеским тылам, пытаясь выйти к своим. Шли глухими тропами. В сапогах — слякоть. В желудках — пусто. Постель — хвоя под заснеженными елями. Проскочить через линию фронта не удалось, но вблизи — на берегах Ловати повстречали таких же, как и сами, «окруженцев», но уже образовавших партизанский отряд. Присоединились к ним.　

Основательно встревожило противника в районе строительства «Пантеры» и неожиданное появление 10-й Калининской партизанской бригады. Она пришла в январе 1943 года из советского тыла в район междуречья (территория между Великой и двумя ее притоками — реками Иссой и Синей), где пролегали дороги из Латвии через Красногородск к Опочке. Поселок Красногородск был своего рода филиалом Опочецкой базы, снабжавшей части вермахта боеприпасами, провиантом, фуражом.　

Засады, взрывы на дорогах не удивили бы так комендантов Опочки и Красногородска, начальников абвергруппы и тайной полевой полиции, как «первые шаги» прибывшего из-за линии фронта партизанского соединения. Его отряды с ходу «нанесли визит» в имение Синьозерье в разгар офицерской рождественской пирушки и совершили налет на деревню Александрово, где волостное начальство собрало старост деревень. Не успели новоявленные синьозерские господа осушить по второму бокалу за здравие фюрера, как пришлось вспомнить молитву за спасение души.　

— Господ расстрелять! Хлеб, скот раздать населению! — приказал комбриг, выслушав доклад командира отряда о бескровном захвате имения.　

Эта партизанская операция в Синьозерском имении имела большой резонанс. Приободрились люди, — значит, жива Советская власть и на оккупированной территории, раз карает врагов и предателей. Возрос саботаж экономических мероприятий оккупантов, участились случаи невыполнения распоряжений волостных правлений о выходе на строительные работы.　

Бригада калининцев под командованием Николая Вараксова из Великих Лук обживала район. Весной 1943 года ее отряды провели 11 боевых операций. Когда позже фашисты форсировали строительство самого крупного отрога «Пантеры» — линии «Рейера», подрывники взяли «под свою опеку» эту побочную ветку. Взрывы партизанских мин отодвигали сроки окончания строительства, вызывали панику среди солдат вспомогательных частей вермахта.　

В то время как спецгруппы и калининские партизаны наносили удары по «Пантере» и маневрировали по левобережью Великой, правым берегом реки занялись разведчики и подрывники 3-й Ленинградской партизанской бригады. Командовал ею Александр Герман. Там, где появлялись его летучие отряды, словно огненным ветром выжигало фашистские гарнизоны.　

Кадровый военный, разведчик по профессии и характеру, прошедший «партизанскую академию» у Литвиненко (был его заместителем по разведке во время пятимесячного рейда по тылам врага), Герман хорошо знал цену оперативно переданного разведдонесения для армии. В бригаде были созданы глубокая и близкая разведки. На основе представленных ими данных в штабе разрабатывались, а затем успешно осуществлялись боевые операции. Развединформация, представляющая интерес для фронта, передавалась незамедлительно.　

Комбриг торопил своих разведчиков активизировать работу в городах Порхове и Новоржеве, оживить связи в районе Пушкинских Гор с надежными людьми, помогавшими Второй особой бригаде в первую военную　зиму. Особое внимание было обращено на Остров. Герман знал о делах молодежного подполья и искал с ним связь.　

— Найдите мне во что бы то ни стало Регину, — наказывал он своим помощникам по разведке Сергею Пенкину и Ивану Костареву. Это кличка разведчицы, осевшей в Сошихинском районе. Фамилия ее Дмитриева, а вот деревни, где она живет, не знаю.　

В один из весенних дней в Гостенах спешились два всадника. Тот, что был постарше, направился к дому Дмитриевой. Аня узнала своего школьного учителя истории Григорьева.　

— Александр Григорьевич, вы?! — удивленно воскликнула она. — Откуда?　

— Из леса, вестимо, — улыбнулся Григорьев. — Иль боязно лесных пришельцев принимать?　

— Что вы, что вы! — смутилась девушка. — Милости просим! Просто растерялась я. Заходите.　

Дмитриева начала быстро собирать на стол.　

— Не хлопочи, — предупредил Григорьев, — Сыт я. Задерживаться не могу. Заскочил мимоходом. Просто захотелось узнать, как живет моя примерная ученица.　

— Ой ли, — засмеялась Аня. — Хитрите вы что-то, Александр Григорьевич, да и сами говорите, что задерживаться нельзя.　

— А ты наблюдательная, — развел руками Григорьев и, пристально посмотрев на девушку, добавил: — Регина.　

Аня встрепенулась.　

— Не ожидала такого сюрприза? А теперь успокойся и коротенько расскажи, что видела и слышала интересного, как жилось в последнее время. Партизанскому комиссару можно довериться…　

Прощаясь, Григорьев еще раз напомнил:　

— Любой ценой организуй связь с Островом…　

Декабрьский удар по островскому подполью не сломил духа оставшихся на свободе. Под руководством Людмилы Филипповой в конце зимы Митрофанов, Серебренников, Судаков, Панфилов продолжали распространять листовки, уничтожать фашистские распоряжения, плакаты и афиши, расклеенные по городу. Серебренников, устроившись электриком на лесопильный завод, сумел взорвать трансформаторную будку электростанции. Город на несколько дней остался без света.　

С весны 1943 года явочной квартирой подполья стала жестяная мастерская Ивана Нечаева. Он показывался в ней часа на два-три, что-то мастерил, лудил… Власти разрешали «хозяину Нечаеву» ездить по деревням для распродажи своих изделий. Это был удобный предлог для распространения листовок и сбора нужных сведений.　

Филиппова тяжело переживала арест Зои Кругловой. Их встречи были для нее не только источником информации, но и своеобразной отдушиной в условиях оккупированного города. Мила думала над смыслом слов, сказанных ей Зоей перед арестом, и хоть она не совсем поняла их, но надеялась, что вскоре все прояснится. И вот как-то в конце марта в хозкомендатуру, где теперь работала Филиппова, забежала соседка:　

— Мила, тебя какая-то молодуха спрашивает. Стоит на улице.　

Людмила неторопливо вышла. От угла здания к ней направилась молодая женщина. Одета по-деревенски. Фигура стройная. Брюнетка. Красивое лицо. Чистый, открытый взгляд.　

— Меня зовут Аня, — мягко, нараспев вместо приветствия произнесла незнакомка.　

Филиппова отпросилась домой. Не прошло и получаса, как она с жадностью слушала Дмитриеву.　

— Партизанам и нашей армии сейчас очень нужна правдивая информация об Острове, — говорила Аня. — Фашисты начали строить какие-то инженерные сооружения. Надо узнать, где и для чего? Какие части используются на строительстве? Что везут по шоссе и железной дороге в сторону Ленинграда? Из какого места? Разведайте максимально все, что сможете, — такова боевая задача для вас от штаба партизанской бригады. Разведка и еще раз разведка, — повторила Дмитриева фразу, не раз слышанную от своих наставников.　

— Сделаем все, что в наших силах! — горячо заверила Филиппова.　

— Не сомневаюсь. Но все же побеседуйте с товарищами, обсудите задачу. Я приду через неделю. Встречусь только с самыми близкими вам людьми.　

Мила протянула разведчице кусок обоев:　

— Здесь нанесены все военные объекты города, базы, склады. Чертеж не ахти какой, но точный. Проверяла сама.　

— Спасибо, Мила. Мне пора. До свидания.　

— До свидания. Только приходите обязательно!　

С нетерпением ожидали члены подпольного штаба «товарища из леса». Регина не подвела. Ровно через неделю она пришла на квартиру матери Олега Серебренникова. Олег, Саша и Лева засыпали Дмитриеву вопросами. Мила сдерживала своих товарищей:　

— Хватит расспрашивать. Давайте ближе к нашим делам.　

Ребята согласились заняться усиленной разведкой. Договорились о времени и местах встречи с Региной или другими связными, наметили пароли. Распределили объекты разведки: железная дорога и станция закреплялись за Судаковым, местные воинские части и госпиталь — за Серебренниковым, Митрофанов должен был держать под контролем движение на шоссейных дорогах и строительство на берегах Великой. Филиппова взяла на себя сбор сведений в военно-хозяйственных учреждениях, добычу чистых бланков немецких документов и копий распоряжений хозкомендатуры.　

Условились, что все разведданные передаются Филипповой, она их обрабатывает, подписывает «Катя». После этого Митрофанов, Судаков или Серебренников встречаются со связным и передают ему материалы. Конспиративные имена получили и другие подпольщики. (В одном из донесений партизанского командования в Смольный — документ хранится ныне в фондах Ленинградского партийного архива — против фамилии Серебренников стоит имя Вера, Митрофанов — Тит. Несколько раз встречается конспиративное имя Филипповой Катя.) Донесения подпольщиков Острова командованию 3-й Ленинградской партизанской бригады весной и летом 1943 года были самыми разнообразными. В одном из них, например, сообщалось о прохождении через станцию Остров в направлении к Ленинграду трех товарных составов, груженных боеприпасами. В другом указывалось время приезда в поселок Гораи генерала для инспектирования хода строительства оборонительной линии «Пантера». В третьем донесении партизан извещали о прибытии карателей с указанием маршрута их следования. Все эти сведения были подписаны именем Катя.　

Подпольщики взяли под наблюдение дороги. Из Острова на Опочку прошли 70 грузовых машин с одним и тем же опознавательным знаком. Но как узнать, что у них в кузовах под слоем соломы? Улучив момент, Паша Корныльев цепляется за борт последней машины — и через короткое время в донесении указывается: машины везут крупнокалиберные артиллерийские снаряды.　

Почти каждый раз связной на явке получал от Митрофанова и Судакова кроме разведдонесений немецкие рабочие паспорта, вкладыши для паспортов и несколько писем юношей и девушек, угнанных в Германию, своим родным. Почти все они не доходили до адресатов. После просмотра в одном из отделов комендатуры уничтожались. Филипповой удавалось спасти некоторые из них. Стала известной правда о рабском труде и ужасном положении советских людей в «проклятой неметчине». Дмитриева передавала подпольщикам советские газеты и листовки, а однажды и деньги — 17000 рублей. Они были истрачены на приобретение немецких документов через подставных лиц и частично на самогон. Многим немцам и полицаям он развязывал языки.　

Активизации подполья способствовали не только связь с бригадой Германа, но и усиление партизанского влияния в соседних районах. Оно было результатом деятельности Островского межрайонного партцентра (руководитель В. В. Павлов), развернувшего среди населения агитационную и пропагандистскую работу. Островской партцентр был одним из одиннадцати, созданных Ленинградским обкомом ВКП(б). Его члены выпустили два номера газеты, несколько листовок, провели собрания во многих деревнях Сошихинского, Островского и Славковского районов.　

Гитлеровцы хищнически грабили лесные богатства Псковщины. На левом берегу реки Великой они построили крупный лесопильный завод. Летом 1943 года он выполнял заказы строителей «Пантеры». По заданию Филипповой Иван Панфилов устроился на завод электросварщиком. Возле бака с горючим ему удалось оголить электропроводку. Вокруг были заботливо припасены легковоспламеняющиеся материалы. Во время обеденного перерыва, когда все разошлись, произошло короткое замыкание. Бак с горючим взорвался, гасить пламя было некому. Завод сгорел дотла.　

Несколько человек арестовали, в том числе и Ивана Панфилова. Арестованных избили, но из-за отсутствия улик выпустили. Администрация характеризовала Панфилова как усердного работника.　

Не имея сведений от группы Кругловой и не зная о ее судьбе, заместитель начальника разведотдела Северо-Западного фронта подполковник Злочевский весной 1943 года приказал забросить в район Острова разведчика Алферова и радиста Преснякова. Молодой разведчик хорошо справился со своим первым заданием по установлению связи с осевшими на берегах Великой двумя спецгруппами. Теперь ему доверили самостоятельную работу.　

Приземлились в Славковском районе. Пешком добрались до деревни Бельково, где временно нашли приют в семье Михаила Туманова. По установленной в сарае рации в эфир полетели первые позывные Ванюшки — Алферова. Разведчик сообщал о комплектовании пехотных частей северо-западнее Острова, о прибытии в военный городок на отдых гитлеровцев из-под Великих Лук.　

Алферов быстро восстановил старые связи. Его ближайшими помощниками в сборе разведывательной информации в Острове стали шестнадцатилетний Олег Дивинский и подпольщик Павел Корныльев, чья мастерская но ремонту гармоний (Павел сам прекрасно играл на гармошке) использовалась для явок. Сюда не раз наведывалась Валентина Васильевна Васильева, бывшая учительница. Работала она в паспортном отделе комендатуры и довольно смело снабжала советских патриотов необходимыми документами.　

Помогала Владимиру Алферову и мать. Тайная полевая полиция дважды арестовывала Антонину Германовну, а затем выпускала — авось объявится сын. Зверски избивали жандармы советскую учительницу. Ее лицо заливала кровь, ноги не держали истерзанное тело, но на вопросы следователя о Владимире она неизменно отвечала:　

— Если вы знаете, где он, скажите мне, я буду вам благодарна.　

Однажды ранним утром Антонину Германовну нашли в петле на тюремной решетке…　

Рацию группы Алферова фашисты запеленговали. Разведчики перебрались на остров большого болота вблизи деревни Песчаный Бор. Жили в шалаше. Добывать разведданные стало труднее, и все же несколько радиограмм о «Пантере» Центр от Алферова получил.　

И в группе абвера и в зондерштабе Р чувствовали — в городе действует подполье. Но одно дело чувствовать, другое — конкретно знать. Агенты ГФП с ног сбились в поисках ниточки, которая привела бы на явочную квартиру или отдала бы в их руки кого-либо из подпольщиков.　

И опять врагам помог случай. В августе 3-я Ленинградская партизанская бригада проводила крупные диверсионные акции на двух железных дорогах. Ее отряды в это время были разобщены, разведчики тоже. Дмитриева не вернулась с задания, а пришло время посылать связного в Остров. Туда направили неопытную партизанку. Это была ошибка. По дороге ее задержали полицейские. Девушка стушевалась. Начался допрос с избиением. Связная не выдержала и рассказала все, что знала.　

Агенты тайной полевой полиции первым схватили Судакова, ждавшего связную. В ночь на 21 августа был арестован Олег Серебренников, утром следующего дня — Саша Митрофанов. Затем Людмила Филиппова. Взяли ее на работе. Помощник начальника хозкомендатуры удивился:　

— Здесь какое-то недоразумение. Фрейлейн Мила — отличная сотрудница.　

— Красная шлюха она, а не фрейлейн! — вскипел абверовец.　

Филиппова посмотрела на его багровое лицо, поняла — провал, но виду не подала и как можно спокойнее сказала:　

— Не мерьте всех на свой аршин, господин лейтенант.　

На первом же допросе и очной ставке членов подпольного штаба гитлеровцы избили их до полусмерти. Налютовавшись, они бросили Серебренникова, Судакова и Митрофанова в камеру. Первым очнулся Олег. Он долго лежал с открытыми глазами, боясь пошевелиться. Чтобы облегчить страдания, вспоминал все то, что было дорого ему в довоенной жизни: посещение пушкинских мест, семейное торжество по случаю двадцатилетия вступления отца в партию, девушку, ласково называвшую его Олежком (ее имя стало его конспиративной кличкой)… Тяжело расставаться с жизнью, но враги не должны знать об этом!　

Олег заставил себя подняться. Очнулись и встали рядом Саша и Лева. И неожиданно в камере, откуда доносились раньше лишь стоны да крики, раздалось:　

Тюремщики опешили. А голоса узников звучали все громче и громче…　

В тот вечер гестаповцы прокололи Олегу язык, всех троих пытали каленым железом.　

Первые дни Филиппову не истязали, но заставляли смотреть на избитых до полусмерти товарищей. Однажды окровавленного Леву Судакова несли мимо на рогоже. Он поднялся, судорожно глотая воздух. Хотел что-то сказать, но в изнеможении упал.　

— Ну как, фрейлейн, нравится? — спросил следователь.　

Не сдержавшись, ответила с ненавистью:　

— Так издеваются над людьми только палачи!　

После этого ее сильно избили. А потом прибегли к более изощренному приему. Неожиданно в полночь в камере появился один из помощников коменданта — Бено Мейер. Вывел. Вежливо посадил в «мерседес» и привез на свидание к… дочурке.　

Увидев худенькую Инночку, услышав ее тоненький голосок: «Мамочка, родненькая, ты вернулась!» — Мила не выдержала — впервые разрыдалась. Мейер что-то говорил о жизни, предлагал какие-то условия. Она не слышала его, смутно понимала, что говорила ей бабушка, и только жадно смотрела на дочь. На комоде стояла рамочка с фотографией. Схватила и быстро написала на обратной стороне:　

«Милой, дорогой моей дочурке от крепко любящей ее мамульки.　

Милая моя крошка, храни эту карточку, ибо она тебе напомнит мать, будешь большая, вспомнишь ее…　

Расти, моя милая, будь счастлива.　

Мама».　

Рыдая, к Миле подошла бабушка:　

— Прощай, внученька! Гибнешь за что, Милушка!　

— За счастье людское, бабуся! За счастье Инночки и всех моих товарищей! — Мила прижалась к старушке…　

В камере, где сидела Филиппова, сохранилась на стене надпись:　

«Филиппова Мила. Камера № 24. Сижу с 23/VIII-43 г. Сегодня 1.IX-43 г. Допросы кончились, ужасно били. Сижу одна. Жду приговора. Думаю, что расстреляют. Да, жить еще хочется».　

В Ленинградском партийном архиве хранится донесение начальника разведки бригады капитана Николая Панчежного в штаб партизанского движения. «Всю арестованную группу, — говорится в донесении, — пытали около двух недель, но дальнейших разъяснений гестапо никаких не получило».　

Незадолго до ареста Филипповой и других подпольщиков в Остров под усиленным конвоем привезли Зою Круглову. Привезли не из псковской тюрьмы, а из лесной деревушки у Сороти. Разведчица совершила из Пскова дерзкий побег. История его в какой-то мере связана с комендантом города генерал-майором Ремиленгером.　

Генрих Ремиленгер начал военную карьеру еще при кайзере Вильгельме. С приходом к власти гитлеровцев армейский подполковник сменил службу — стал комендантом тюрьмы в Торгау. Вскоре он создал в ней такой образцовый режим пыток и казней, что был замечен фюрером. Посыпались награды, чины.　

В 1943 году, будучи военным комендантом Пскова, Ремиленгер не забывал своей второй профессии: часто посещал тюрьму, присутствовал на допросах с истязаниями, поучал коменданта тюрьмы Якоба Креммера:　

— Враги фюрера, даже те, кого ожидает казнь, не должны бездельничать. Пусть отрабатывают свою баланду.　

И по его приказу ежедневно истерзанные, полуголодные узники под охраной солдат направлялись на рытье котлованов, переноску камней. Побеги были редкостью. Но ближе к осени обстановка изменилась. Командующий охранными войсками высказал недовольство: в Пскове плохо выполняется приказ фельдмаршала Кюхлера о численном сокращении штабов охраны тюрем и концлагерей, комендатур. Фронт требовал пополнений за счет местных резервов. Ремиленгер скрепя сердце выполнил это указание. Заключенных во время работ теперь охраняли полицаи под присмотром нескольких солдат-гитлеровцев старших возрастов.　

Круглову тоже часто гоняли на работы. Однажды она встретила Нину Бережито. Измученная пыткой Нина еле держалась на ногах. На другой день девушки снова были вместе. Нина все рассказала о себе.　

Да, она — разведчица, по национальности литовка. До войны была вольнонаемной в одной из приграничных частей Красной Армии. При отступлении наших войск капитан из оперативной разведки поручил ей осесть в Острове, обещая прислать связного и радиста. Ждала долго, но не дождалась. Работая в военном городке у гитлеровцев, собирала разведданные. Время шло, и они утрачивали ценность. Тогда некоторые из них стала передавать матери Владимира Алферова в надежде на то, что она сообщит их сыну, а он — партизанам. За ней настойчиво ухаживал адъютант командира части. В один из вечеров она подпоила его и похитила из сейфа план наступательной операции под Ленинградом. Передала его Филипповой.　

Выслушав Бережито, Круглова сказала:　

— А я, Нина, догадывалась, кто ты. И если бы получила утраченную связь, мы работали бы вместе. А сейчас, — глаза Кругловой засветились, — бежим, дружок, вместе.　

— Как? — встрепенулась Нина.　

— Последние дни меня один охранник обхаживает. Говорит, что облегчит жизнь, если я… Ну, сама понимаешь, о чем идет речь. Так вот завтра попрошу я этого Карла разрешить нам постирать белье да помыться, раз мы у реки работаем. Пусть полюбуется нашими кровоподтеками да синяками…　

Карл разрешил. Девушки разделись. Верхнюю одежду незаметно связали в узелки и занялись стиркой. Посматривая маслеными глазками на обнаженных узниц, охранник положил карабин на камень и подошел к Кругловой. Зоя сильно толкнула его, он упал в воду. Нина стремительно схватила карабин и отправила его туда же. Быстро взяв узелки с одеждой, девушки бросились в Великую. И по пословице: как в воду канули.　

Отыскался их след через две недели в… Гостенах. Что пережили, как пробирались, лишь «густой кустарник да луна знает», — ответила Зоя на вопрос Дмитриевой. Аня, как могла, приветила Зою и Нину, а когда те немного отдохнули, направила на партизанскую явку. И тут счастье изменило разведчицам. Кругом шли бои, и они попали в другую партизанскую бригаду. А там к просьбе Кругловой связать ее с разведотделом фронта не прислушались. Зое дали новое задание и направили к Пскову.　

В деревушку, где Круглова с напарницей-партизанкой остановились на отдых, неожиданно вошла группа лжепартизан из банды Мартыновского. В СД значилась как «Истребительное соединение «Восток» войск СС». Оборотни постреляли полицаев, убили старосту. «Свои пришли», — решили жители и поверили бандитам.　

Зоя пряталась на сеновале в ожидании ночи. Услышав выстрелы, проснулась, но поздно. Ее попутчица-партизанка по неопытности уже сказала, кто они. Через час бандиты показали свое истинное лицо. Были схвачены жители, проговорившиеся о своих связях с партизанами. Дома их сожгли, самих и семьи их расстреляли… Утром следующего дня в соседних деревнях только и разговору было: «Как же такое могло совершиться? Неужто и партизаны…» После Мартыновского оставались не только трупы и пепелища, но и ранящие сердце слухи. Это тоже входило по замыслу службы СД в задачу банды Мартыновского.　

…Подпрыгивая на ухабах, по дороге мчится машина. Лежа с завязанными руками в ее кузове, Зоя смотрит в звездное небо и плачет — впервые на глазах у врага. Адское невезенье, нелепый провал.　

Где-то за мелькающими но обочине кустами угадываются очертания дремучего бора. Как хочется девушке рвануться туда, скрыться от уставившихся на нее конвоиров. «Почему у них у всех такие бесцветные глаза?» — почти с раздражением думает она и, успокоившись, вдруг спрашивает у старшего полицая:　

— За сколько продался, иуда?　

— Швайген! — взвизгнул предатель.　

— Иуда-то повесился, а ты, гад, даже говорить по-русски разучился.　

Удар пришелся прямо по лицу. Кровь струйкой потекла по подбородку…　

И снова та же тюрьма. Педантичный комендант поместил Круглову в ту же камеру. Допрашивали теперь реже, но били чаще… Мучительно болит истерзанное тело. От боли хочется кричать. Но враги не должны услышать ее стона, увидеть на лице страдания. Зоя закрывает глаза. Как в тумане проплывает перед ней лицо Бориса Ефимовича Балова, и она слышит его голос: «Я верю, ребята, что по велению долга и вы сделаете все, что прикажет Отчизна!» «По велению долга!» Что же велит сделать Родина ей сегодня? Зоя знает: встретить свой последний час, как встретила его Клава…　

Рассвело. Залязгали засовы. Кого-то выводят на работу, кого-то ведут на допрос. Преодолев страшное головокружение, девушка подымается к окну. Из камеры звонко несется:　

— Наш паровоз, вперед лети!　

— Опять эта сумасшедшая Байгер поет, — бормочет конвоир-полицай.　

— Молодец дивчина! Ведь каждый день поет, — говорит идущий на допрос старик-партизан.　

Трое гитлеровцев бегут к камере Зои…　

На допросе 1 сентября 1943 года Зоя узнала: смерть близка. Присутствовавший на нем полковник из псковского гестапо, забыв, что разведчица хорошо понимает по-немецки, уходя, бросил:　

— С Байгер кончайте!　

Спасти разведчицу теперь могло только чудо, но в чудеса Зоя не верила. Страстное желание овладело ею — переслать письмо на волю. И она выполнила его. Фашисты часто приводили работать на лесопилку осужденных на небольшие сроки пожилых женщин. Как-то одна из них обратилась к работавшей там уборщицей Дусе Демидовой:　

— Не оборачивайтесь, я знаю, что вы Демидова. Поднимете записку, когда я уйду. Это вашей сестре Нюре просила передать Зоя.　

С Нюрой Демидовой Зоя часто встречалась на вечеринках. Раза два шли вместе домой. Нюра открыто ругала фашистов и говорила, что не боится, что Зоя ее выдаст, хотя у нее и дурная слава. Круглова не открывалась Демидовой. «Это мой резерв», — думала разведчица о Нюре. И вот теперь «резерв» пригодился.　

На свернутой в трубочку бумажке были слова:　

«Принесите, пожалуйста, тепленькой картошечки. Хочу поесть перед смертью».　

Передачу принесли. Когда Зоя убедилась, что записка попала по назначению, она таким же путем передала и свое последнее послание на волю.　

«Здравствуйте, дорогие мои родители — папочка, мамочка, дорогие сестрички Валечка, Панечка, Шура и дорогой братишка Боречка. Пишу, я, милые, вам из тюрьмы последний раз. Получите письмо после моей смерти.　

Милые мои, вот уже год, как вы обо мне ничего не получали, никакой весточки, это время я скиталась, но о вас не забывала. Меня в феврале арестовали, и я два месяца с половиной сидела в одиночной камере в тюрьме. Каждый день ожидала расстрела. Мамочка, мне было очень тяжело, но я перенесла все это. Меня отправили в лагерь в Псков, там я пробыла два месяца и сбежала, попала к своим. Меня снова послали с заданием, и я снова в этой же тюрьме — вот уже второй месяц. Меня били палками по голове. Жду расстрела, о жизни уже больше не думаю, хотя, милые мои, мне очень хочется немножко пожить ради того, чтобы увидеть вас, крепко обнять и выплакать на твоей груди, мамочка, все свое горе. Ведь если бы я не попалась второй раз, в сентябре я была бы дома. Но, видимо, такая моя судьба, на которую я нисколько не обижаюсь. Я исполнила свой долг. Милые мои, вы гордитесь тем, что я не запятнала вашей фамилии и своей чести. Умру, но знаю, за что.　

Мамочка, ты особенно не убивайся, не плачь. Я бы рада тебя утешить, но я очень далеко и за решеткой железной и крепкой стеной. В тюрьме я часто ною песни, а тюрьма вся слушает. Эта песня о моей жизни и печальной кончине:　

Ты не плачь, не плачь, родная,　

Не грусти, старушка-мать.　

Разобьем фашистов-гадов　

И придем домой опять.　

И погибла, не вернулась　

Из островской из тюрьмы,　

Ее ночью расстреляли　

У тюремной у стены…　

Милые мои, обо мне вам расскажут другие девушки, если они будут живы… Еще раз прошу — только не плачьте, не тоскуйте. Мой последний привет тете Лизе, дяде Ване, Лене Алмазовой, всем, всем моим подругам, друзьям, родным и знакомым.　

Целую всех крепко, крепко.　

Прощайте навсегда.　

Труп мой будет в г. Острове за тюрьмой, у дороги. Будет надето, мамочка, мое шерстяное черное платье, теперь оно выгорело, и тобой купленная трикотажная красная кофточка, русские сапоги.　

Ваша дочь Зоя.　

Прощайте, прощайте…»　

Красная кофточка. Русские сапоги.　

Непреклонное желание: «Узнайте! Опознайте!» Не было «фрейлейн Байгер». Была комсомолка из села Мошенского, советская разведчица Зоя Круглова!　

На рассвете 9 сентября 1943 года из ворот тюрьмы выехала крытая грузовая машина. Мать Олега Серебренникова, дежурившая всю ночь с передачей у ворот, услышала голос Милы Филипповой и мельком увидела Сашу Митрофанова. Анастасия Ивановна побежала за машиной, но та скрылась за поворотом… Спустя три дня секретарь бургомистра Казанцев тайком показал Серебренниковой приказ о расстреле. В нем значилось пять фамилий: Филиппова, Судаков, Серебренников, Митрофанов, Байгер.　

А по городу пополз гадкий слух. Начало ему положил Борис Врангель. Придя в одни из сентябрьских дней в контору, он небрежно бросил:　

— Господа, слышали новость?　

— Какую? — спросил кто-то из русских служащих.　

— Арестованные подпольщики дали слово быть лояльными и попросили отправить их на работу в Германию. Комендант проявил гуманность и выполнил их просьбу.　

Эту же версию в разных местах и в разных вариантах распространяли и другие скрытые агенты зондерштаба Р. Провокационные слухи пустили корни.　

Связная, провалившая явку и выдавшая Судакова, рассказала на допросе, что заменила Дмитриеву. В абвергруппе Регину знали как разведчицу Аню Черную, и лишь теперь гитлеровцам стало известно, кто скрывался под этой кличкой. Жандармы помчались в Гостены, но Григорьев с товарищами упредил их — он увез Дмитриеву в партизанскую бригаду. Тогда из зондерштаба Р распространился провокационный слух: Дмитриева выдала подпольщиков.　

Гитлеровцы пользовались любым предлогом, чтобы очернить советских людей. Из Острова перестала поступать разведывательная информация, но из бригады Германа Ленинградский штаб партизанского движения продолжал получать сообщения об ударах по «Пантере». Разведданные касались ее участии в районе Пушкинских Гор, на берегах голубой Сороти. В одной из радиограмм осенью 1943 года говорилось:　

«Агентурой бригады в Подкрестье, кв. 1812, южнее 6 км. Пушкинские Горы взорван действующий кирпичный завод, вырабатывающий продукцию на оборонительные сооружения противника. В райцентре Пушкинские Горы, кв. 2216, сожжен автогараж, 3 автомашины, 3 мотоцикла и до 10000 литров бензина».　

Завод в Подкрестье ежедневно отправлял на сооружение «Пантеры» более 10 тысяч штук кирпича. Подпольщики решили его взорвать. Они получили от партизан 160 килограммов тола и мины замедленного действия и осуществили свой замысел. Взрывом были уничтожены два локомобиля, новая гофмановская печь, паровой котел, моторы, мастерская со всем ее оборудованием. Командир диверсионной группы Андрей Копырин так определил результаты операции: «Песенка завода спета».　

В пушкинском краю действовало несколько подпольных групп. После прихода к берегам Сороти бригады Германа почти все они с помощью руководителей бригадной разведки Николая Панчежного и Ивана Костарева, а также Петра Бессчастнова и Андрея Копырина установили связь с партизанами, выполняли диверсионные и разведывательные задания. Глубокой осенью группа Копырина совершила небольшой рейд от Сороти к берегам Великой. В письме-донесении в бригаду командир группы сообщал:　

«Наши дела не весьма блестящи, но все же можем кое-чем похвастаться. Сначала мы подожгли на льнозаводе тресту, подготовленную для отправки в Германию, затем обстреляли станцию Тригорская. В трех местах поставили мины. В Пушкинских Горах на сенопункте вывели из строя машину для прессовки сена, теперь немцы сено не прессуют. Сделали набег на шоссе Опочка — Остров, разбили колонну машин, прекратили движение на целую ночь. Сожгли две машины с бензином, по 8 бочек на каждой. Одну машину с трофеями забрали и уехали на ней»…

К дочери старшины поселка Алле Шубиной гитлеровцы относились несравненно лучше, чем к другим служащим их учреждений. Умная, немногословная. Подруг нет. Прилично знает немецкий. На допросах не нервничает. Всем взяла переводчица фельдкомендатуры.　

На особом учете была «фрейлейн Алла» и… в штабе партизанской бригады Александра Германа. Лишь несколько человек знали о том, что еще первой военной зимой девушка согласилась стать разведчицей и дважды снабжала ценными данными штаб Второй особой партизанской бригады Северо-Западного фронта. Ко всему прочему, Алла Шубина отличалась большой наблюдательностью. Она догадывалась о другой, подпольной жизни ребят, собиравшихся по воскресным дням для «азартной картежной игры» в каморке больного туберкулезом комсомольца Виктора Дорофеева. Но как войти с ними и контакт, разве поверят они дочери старшины? Пусть руки ее отца не замараны кровью, но ведь он служит оккупантам. Чувствует Алла, что тяготится отец своим положением, но, видимо, боится что-либо предпринять. Нет, не советчик ей отец. Обидно, но это так.　

Уйти к партизанам? Исчезнуть из поселка? Имея ночной пропуск, сделать это нетрудно. Но Алла помнила слова «крестного отца» из бригады Литвиненко: «Ты в комендатуре нам нужнее, чем с карабином в бою».　

И Алла ждала. Помощники коменданта не очень утруждали себя будничными делами и частенько перепоручали разбор почты переводчице. Просматривая письма от девушек, «завербованных» на работы в Германию, своим родным, Алла старалась не делать в них цензорских вычерков, некоторые письма-доносы из деревень уничтожала (поди проверь — получен сигнал или затерялся в дороге), а однажды «невзначай проговорилась»: предупредила двух человек о грозящем аресте. Парни ночью подались в лес.　

Был и такой случай. Помощник коменданта обер-лейтенант Дэмайт, недавно переведенный из Опочки в Пушкинские Горы, делал очную ставку двух «добровольцев» из группы, направляемой в армию предателя Власова. Один из них в прошлом махровый уголовник — тайно сообщил, что его сосед по койке в казарме ругал гитлеровцев. Когда Дэмайт потребовал подтверждения на очной ставке, доносчик, скользкий как угорь, всячески вилял, а обвиняемый, забыв про все на свете, отчаянно ругал и Власова, и осведомителя.　

Алла решила помочь парню и перевела так:　

— Он говорит, что его товарищ — паскудный мужик. Пили вместе, а потом поругались. Теперь тот мстит ему. Да, он не отрицает, что был в Порхове, слушал речь генерала Власова. Рассказывая о своей поездке товарищам, назвал Власова очкастой жердью. Сказал так потому, что немецкие генералы　все солидные, спокойные, а Власов тощий и крикливый.　

Дэмайт, услышав перевод Шубиной, засмеялся. В это время раздался телефонный звонок в кабинете коменданта. Обер-лейтенант отпустил доносчика и поспешил к телефону. Оставшийся «доброволец» набросился на Аллу:　

— Ты как переводила? Я понимаю немного по-немецки, учился в институте, да не доучился. Придет обер — я все повторю сначала!　

— И будешь расстрелян перед строем в назидание другим, — невозмутимо ответила Шубина, — а можно поступить по-другому.　

— Получить горсть мятых марок за холуйство. Прислуживать немцам, как ты!　

— Получить оружие и с ним уйти к партизанам. Там нужны смелые люди, но уйти лучше с оружием, чем без него.　

Парень ошалело посмотрел на переводчицу. Хотел что-то сказать, но вошел обер-лейтенант. Он беззаботно спросил:　

— Аллочка, что, по-вашему, надлежит сделать с этим крикливым будущим солдатом непобедимой, — неуважительная гримаса скрывала рот Дэмайта, — русской освободительной армии?　

— Власов в самом деле длинный и тощий, господин Дэмайт. А генералы вермахта действительно впечатляют своей солидностью. Этот, — Алла кивнула в сторону «добровольца», — запомнит сегодняшний урок — будет больше думать о службе, чем о росте и очках начальников.　

— Точно так, господин капитан! — добавив лишний чин оберу, отрапортовал бывший студент.　

Помощник коменданта, как и многие другие офицеры вермахта, поощрял доносы, но доносчиков презирал…　

Душно под чужой личиной, а нужно улыбаться, оставаться спокойной на допросах… А как ужасно и больно видеть арестованных девушек и ребят — твоих довоенных товарищей. Но надо держать себя в руках, ни на минуту не расслабляться.　

Лишь наедине с младшей сестрой Анфисой Алла оставалась сама собой: вспоминала школьные вечера, экскурсии, ночные прогулки с друзьями по берегам Сороти. Однажды перед сном, забравшись к сестре в постель, Анфиса горячо зашептала:　

— Аля, милая, ты же славная! Не верю, что ты и вправду служишь фашистам! У тебя есть тайна?　

— То, что знает третий, уже не тайна — запомни это, Анфисочка, и давай спать! — ответила Алла.　

А Анфисе так захотелось поделиться с сестрой своей тайной: она — подпольщица, в ее группе Нонна Крылова, Тоня Столярова… В бой «за нашего Пушкина!» вступили летом 1943 года и другие юные пушкиногорцы: Мария Карпова, Клава Дмитриева, Нина Крылова, Женя Шабохина, Клава Судьина, Лидия Аввакумова, Дия Михайлова, Таисия, Ольга и Валентина Никоновы, Мария Фомина…　

Наконец Алла Шубина получила сигнал из бригады Германа. Эта была словно вспышка молнии в ночи. Все стало на свои места: ее помнят, верят, надеются. С необычайной старательностью и смелостью выполняла Алла полученные задания бригады.　

Нужны пропуска в Псков. В городе находится высшее начальство, полно контрразведчиков. Здесь нельзя использовать просто чистый бланк и подделать подпись. Необходимы подлинные документы. Шубина достает их. Две разведчицы с особой миссией отправляются из бригады в Псков. Через две недели они возвращаются. Сведения, добытые ими, были настолько важными, что по рации их немедленно передали в штаб фронта.　

Нужно сообщить подробности о карательной экспедиции. Алла передает данные о сроке выхода и маршруте, составе и даже месте ее ночевки. Отряд Андрея Мигрова из засады громит карателей.　

Нужно срочно после расстрела второй группы подпольщиков побывать в Острове. Легально. Свободно походить по городу, посетить явку. Документ достает Шубина. Он выписан на имя… Шубиной. Подпись помощника коменданта свидетельствует: переводчица отпущена показаться хорошим врачам. Алла не только справляется с заданием, но и привозит несколько важных чертежей узлового участка «Пантеры». Девушка достала их из сейфа офицера островской комендатуры после увеселительной пирушки.　

Удивительное самообладание! А ведь разведчице только восемнадцать. И за плечами никакой спецподготовки. Она человек беззаветной отваги… Вот оно, «племя младое», воспитанное Советской властью.　

Гитлеровцы для связи Пскова с фронтовыми частями помимо железной дороги и шоссе Ленинград — Киев часто пользовались отходящей от него дорогой на Порхов и далее на Остров. К Порхову подходили большаки от нескольких населенных пунктов. Город в 1943 году все больше и больше приобретал значение крупного опорного пункта. Оккупанты держали здесь большой гарнизон. В городе обосновались оперативная команда СД, абвергруппа и эмиссары зондерштаба Р.　

Вражеская контрразведка была активной и сильной, но долгое время не могла раскрыть подполье. А оно существовало в Порхове с 1942 года. Нити от него тянулись к партизанскому краю, а после него — к партизанской бригаде Германа.　

Команде СД удалось узнать имена активных подпольщиков. Начались аресты. Первой взяли преподавателя библиотечного техникума Валентину Николаевну Ерову. После допросов и пыток ее расстреляли в Заполянском концлагере (в нескольких километрах от Порхова), словно в насмешку, названном гитлеровцами «Армейским воспитательным лагерем».　

Сохранились два документа о жизни В. Н. Еровой и ее борьбе во время оккупации. Первый — письмо к матери, датированное 23 июня 1941 года. Валентина Николаевна писала:　

«Дорогая мама!　

Настроение тревожное, но ясно, что случившееся неизбежно. И надо собрать все свои силы, чтобы принести пользу нашей Родине…»　

Строчки как клятва, как присяга на верность Отчизне.　

Второй документ — короткая запись военного времени, хранящаяся в Ленинградском партийном архиве. Она удостоверяет причастность Еровой к разведывательной деятельности, сообщает о связях отважной подпольщицы с бригадой Германа, рассказывает о поведении В. Н. Еровой на допросе.　

— Послушайте, мы знаем: вы не большевичка и не какая-либо фанатичка комсомолка. Почему же вы таскали взрывчатку лесным бандитам-партизанам? — так начал допрос Еровой оберштурмфюрер Тродлер, когда после пытки раскаленными углями его сподручные бросили измученную женщину на пол.　

Тродлер сам не пытал, но с наслаждением вел после пыток психологическую обработку узников, доведенных муками до крайней степени: стращал еще более ужасными страданиями, сулил райское счастье на земле за предательство, расписывал прелести жизни.　

— Вы, Ерова, человек интеллигентный, — продолжал он, — а великая Германия ценит людей полноценных — умных, культурных. Нам известна ваша любовь к цветам, к искусству. Я разделяю ее.　

Неимоверным усилием воли узница заставила себя подняться. Вытянув вперед обожженные руки, сказала:　

— Калечить людей — вот ваше искусство.　

Тродлер поморщился:　

— Мой помощник перестарался.　

Ерова усмехнулась:　

— Скорее наоборот. Не довел до нужной вам кондиции.　

— И все же я предлагаю…　

— Никаких ваших предложений я не приемлю, — твердо сказала Валентина Николаевна. Знайте: я — коммунистка по убеждению и по велению сердца! Больше вы от меня ничего не услышите.　

Через неделю одна из учениц Еровой принесла передачу в лагерь. Передачу не приняли, сказав:　

— Еровой она уже не нужна.　

Оберштурмфюреру было многое известно о подпольщице: и то, что Валентина Николаевна все свои 40 лет прожила в Порхове, и то, что она пользовалась любовью учащихся и уважением коллег, страстно любила природу — во время каникул работала в Никитском ботаническом саду в Ялте, в ботаническом саду в Сухуми, выращивала дома прекрасные цветы. «Волшебным уголком» называли сад Еровых в Порхове.　

Да, многое знал фашистский контрразведчик. Одного не знал, да если бы и знал, все равно не понял бы. Щедрость сердца, богатство души Еровой не были только данными ей от природы. Эти прекрасные человеческие качества получили свое развитие, достигли расцвета лишь в атмосфере советской действительности. Вот что было главным. И это хорошо понимала Валентина Николаевна.　

Поэтому в письме к матери она так точно определила свое место в борьбе против гитлеровских захватчиков.　

Руководил центральной группой порховского подполья пожилой агроном-садовод Борис Петрович Калачев, чьими стараниями Порхов в предвоенные годы был превращен и город-сад. Калачев и при оккупантах занимался разведением цветов. Комендант Порхова ценил его услуги и называл его не иначе как «господин профессор». Даже начальник отделения СД Манфред Пехау относился к «чудаку цветоводу» благосклонно. Можно себе представить его ярость, когда случай отдал ему в руки документ, раскрывающий связи Калачева с партийным подпольным центром.　

— Мы тебе развяжем язык любой ценой, чертов профессор! — кричал на первом допросе Тродлер. — Если завтра не откроешь явок, никто тебя не спасет. Сдохнешь в страшных мучениях.　

— Спасут, — усмехнулся Калачев.　

— Кто? — опешил гестаповец.　

— Цветы.　

— Сумасшедший старик…　

Но Борис Петрович Калачев знал, что говорил.　

В апреле 1944 года в Смольном состоялся расширенный пленум Ленинградского обкома ВКП(б). На пленуме подводились итоги борьбы в тылу врага на временно оккупированной территории Ленинградской области. Докладчик — секретарь областного комитета партии, начальник штаба партизанского движения Михаил Никитович Никитин, рассказывая о героях подполья, говорил:　

— Агроном-садовод Борис Петрович Калачев — верный патриот — не сдался врагу, не раскрыл ему свою организацию, а, сидя в тюрьме, принял яд.　

Изготовлен яд был из цветов.　

Обеспокоенное ростом диверсий на коммуникациях 18-й и 16-й немецких армий, командование группы армий «Север» организует во второй половине 1943 года карательные экспедиции с кодовыми наименованиями «Бекас», «Дикая утка», «Волчья охота», «Нора». Однако остановить ширившийся размах народной войны они не смогли. Результаты карательных экспедиций были минимальными. Это вынуждены были признать и сами организаторы походов против партизан. Так, новый начальник охранных войск 115-й армии и комендант тылового района писал в одном из донесений: 　

«В последних боях с 3-й партизанской бригадой хорошо вооруженные разведотряды и отряды отпускников понесли тяжелые потери в людях и вооружении, при крайне скромных собственных успехах».　

В дикой злобе обрушивались каратели на мирное население. Их вандализм подкреплялся приказом высшего командования вермахта: превратить территорию предполагаемого отхода войск от Ленинграда за линию «Пантера» в зону «выжженной пустыни», население насильно эвакуировать, сопротивляющихся — расстреливать на месте. И они беспощадно расстреливали сотни людей, специальные команды факельщиков сжигали деревни, села, поселки.　

На судебном процессе гитлеровских преступников в Ленинграде фашист Герер признался, что в районе Славковичей лично убил 100 советских граждан. Другой подсудимый — командир особой группы Зонненфельд в деревне Заполье расстрелял 40 советских патриотов, в лесу около деревни Николаев Брод — еще 50 человек.　

…Было это осенью 1943 года. На дороге вблизи порховской деревушки Красуха на мине подорвался фашистский офицер. На рассвете следующего дня деревня была окружена карателями. Ничего не знавших о мине жителей, всех до единого, силой согнали в сарай, заперли его и, облив бензином, подожгли. В пламени и от фашистских пуль погибло 280 человек.　

Автору этой книги в свое время довелось беседовать с единственной спасшейся жительницей Красухи Клавдией Дмитриевой. Накануне разыгравшейся трагедии она ушла по делам из своей деревни в соседнюю. Возвращаясь утром, поняла, что творится что-то неладное, и спряталась. Дмитриева видела, как гитлеровцы волокли к уже горящему сараю молодую женщину с двумя детьми. Из последних сил защищала мать своих крошек, цеплялась за сапоги солдат, молила пощадить их. Один из фашистов выстрелил в рот обезумевшей матери, а другой со смехом бросил ребят в огонь. «Этот сатанинский смех и поныне звучит у меня в ушах», — дрожащим голосом говорила Дмитриева.　

Теряя все больше и больше надежду удержать свои позиции у стен Ленинграда, осенью 1943 года командование группы армий «Север» неистовствовало в желании разрушить город, уничтожить его население. 3 сентября артиллерийский обстрел продолжался все светлое время суток. Вражеская дальнобойная артиллерия обрушила на жилые кварталы Ленинграда около 600 снарядов. От осколков пострадал 161 человек.　

8 сентября в городе разорвалось более 370 снарядов, 14 сентября — 380 снарядов. 28 сентября варварскому обстрелу подверглись улицы и площади Московского района, на которые упало 736 снарядов. Почти столь ко же выпустили вражеские артиллеристы по Кировскому и Ленинскому районам. Всего в сентябре в городе разорвалось 11 394 снаряда.　

Падали снаряды, рвались бомбы, а в городе постепенно налаживалась нормальная жизнь. Начали занятия 200 студентов, принятых на первый курс педиатрического медицинского института. В Малом оперном театре шел балет «Конек-Горбунок». На выставке, открытой в клубе на проспекте Огородникова, ленинградцы могли увидеть продукцию подсобных хозяйств Ленинского района: кочаны капусты весом более 10 килограммов и другие овощи. 29 сентября состоялся вечер, посвященный 25-летию Ленинского комсомола. С горячей речью на нем выступил Всеволод Вишневский.　

Да, было от чего прийти в бешенство гитлеровцам, зарывшимся в бетонные норы в нескольких километрах от великого города Ленина.　

Фальсификаторы истории второй мировой войны и по сей день пытаются доказать недоказуемое, уверить новые поколения людей в том, что в зверствах, чинимых гитлеровцами на советской земле, повинны только эсэсовцы и различные команды из ведомства Гиммлера, а не вермахт. Но ведь коменданты Острова, Пскова, Порхова, Новоржева, обрекшие на казнь многих советских людей, были кадровыми военными. Тактика «выжженной пустыни» разрабатывалась в армейских штабах и осуществлялась солдатами вермахта.　

А сколько крови только на одном генерале Фридрихе Ферче — начальнике штаба 18-й немецкой армии! Это он был инициатором создания «Беззаботинской артиллерийской группы». Она состояла из дальнобойных орудий и систематически обстреливала жилые кварталы Ленинграда. Это Ферч подписывал распоряжения об уничтожении всего живого на подступах к оборонительной линии «Пантера». Виселицы, руины, пепелища оставались там, где ступала нога солдат 18-й фашистской армии.　

Генерал Ферч попал в плен в конце войны на Курземском полуострове у берегов Балтийского моря, где он был начальником штаба войсковой группировки «Курляндия», состоявшей из остатков 18-й и 16-й немецких армий. Какой овечкой прикинулся этот палач в военном мундире! Во время разговора 10 мая 1945 года с начальником штаба Ленинградского фронта генерал-полковником М. М. Поповым он чуть ли не со слезами на глазах говорил:　

«Я морально подавлен и совершенно убит… Не только себе, но даже и детям своим мы, немцы, запретим думать о походах на Россию».　

Что это — раскаяние? Нет. Лицемерие укрощенного зверя. Фридрих Альберт Ферч, как военный преступник, был осужден на 25 лет тюремного заключения. Через 10 лет его по просьбе правительства ФРГ досрочно освободили. И какой же деятельности посвятил себя «раскаявшийся» генерал? Мирной? Отнюдь нет. Он стал главой бундесвера западногерманских реваншистских сил, заместителем начальника штаба НАТО. Слугой свастики и доллара!　

Пепел сожженных деревень стучал в сердца, звал к отмщению, вел вперед. Поздней осенью 1943 года ленинградские партизаны оседлали многие дороги вблизи Пскова и Острова, спецгруппы проникали за линию «Пантера», на латвийскую землю. Они ликвидировали саперов из организации Тодта, возводящих укрепления, освобождали жителей, насильно согнанных на строительные работы, сжигали завезенные оборудование и материалы. Только подразделения партизанской бригады Леонида Васильевича Цинченко уничтожили в те дни 15 дзотов и сняли 30 километров проволочных заграждений.　

Человек энергичный, опытный, партизанский вожак, Цинченко организовал постоянную разведку в Пскове. Начало ей положила молодая разведчица Женя Шкаликова. Вернулась она с задания в точно назначенный срок и принесла ценные сведения о передвижении воинских частей.　

— Откуда такие точные данные? — спросил комбриг.　

— Из банка, — ответила Женя. — Почти все немецкие части, приходя в город, открывают, а уходя, закрывают лицевой счет в банке, обозначают там свои номера, указывают адреса и характер перечислений. Вот я и познакомилась поближе с этими документами. Помогли друзья и знакомые.　

На основе полученных данных в штабе партизанской бригады был разработан план налетов на железнодорожные станции на участке Псков — Остров и Остров — Резекне.　

Ценнейшие разведданные из этих районов поступали в Ленинград от спецгруппы Оганеса Васильяна. Так, 12 октября пришла радиограмма с сообщением об отправке из Острова эшелонов с зерном, скотом, стройматериалами, о выгрузке на станции кавалерийских　частей. 19 октября Васильян доносил о следовании на Остров воинских составов с войсками, четырнадцати платформ с орудиями. 13 ноября — о дополнительной установке зенитных пушек на станции Остров и по берегам реки Великой. 14 ноября — о размещении в бывших птичниках складов со снарядами.　

Спецгруппа Васильяна поначалу состояла из кадровых военных, позже пополнилась местными жителями. Сам командир (заместитель политрука) участвовал в боях с первых дней войны, оборонял Псков, Порхов, Шимск, затем был политруком разведвзвода партизанской бригады. Летом 1943 года получил под свое начало спецгруппу. В деревнях под Островом его знали под кличкой Борода.　

Васильяну удалось привлечь к участию в разведке многих советских патриотов на оккупированной территории — Любовь Курганову, Евгению Екимову, Алексея Кирилловича Чудикова и других. К началу 1944 года группа Оганеса Васильяна фактически превратилась в настоящий отряд. Его бойцы пустили под откос семь железнодорожных эшелонов врага, взорвали пять мостов на шоссе, сожгли несколько складов со строительными материалами для линии «Пантера», неоднократно нарушали на разных участках дорог телеграфно-телефонную связь врага, разгромили несколько обозов с оружием и продовольствием, во время налета на конвой военнопленных освободили 45 человек.　

Большого успеха во второй половине 1943 года добились и ленинградские чекисты. Им удалось создать филиал оперативной базы в тылу врага, всего в 30 километрах от Пскова! Начальником базы был майор Михаил Федорович Лаврентьев, опытный чекист, награжденный накануне войны именным оружием и знаком «Почетный работник НКВД». Под стать майору подобрались и его боевые помощники. Действовали они умело и отважно, обезвредили многих агентов, засылку которых разведорганы фашистов упорно продолжали, несмотря на частые провалы.　

Чекисты раскрыли и немало тайн «Пантеры». Чего стоила одна операция «Краб»!　

Вьюжной декабрьской ночью небольшая группа чекистов проникла в деревне Гора на квартиру инженер-полковника — одного из руководителей строительства. Взрыв гранаты сделал свое дело. Смельчаки захватили портфель гитлеровца, в котором находились схемы псковского узла «Пантеры» и другие секретные документы.　

На оборонительной линии «Пантера» стал слышен гул артиллерийской канонады. В октябре советские войска освободили крупный опорный пункт и важный железнодорожный узел — город Невель и приблизились к верховью Великой.　

П. В. Бобрусь

Александр Назаров

Екатерина Долгополова