…О, камни!　

Будьте стойкими, как люди!

Александр Козловский

Лев Судаков

— Встать, суд идет!　

Эти слова раздавались ежедневно в зрительном зале Новгородского драматического театра с 7 но 18 декабря 1947 года. Услышав их, вздрагивали сидевшие на помосте 19 военных преступников — 19 вешателей, фашистских палачей, убийц и грабителей. Это по их приказу гитлеровцы пытали, расстреливали, вешали советских людей, сжигали новгородские и псковские деревни, разрушали древний Новгород. Это они, следуя человеконенавистническому утверждению своего фюрера «Совесть — химера», упивались кровью ни в чем не повинных женщин и детей.　

Председатель трибунала вызывает:　

— Подсудимый Карл Зассе.　

Комендант 822-й полевой комендатуры, размещенной в первые годы войны в городе Острове. Страшен реестр его жертв: 516 расстрелянных советских граждан, 17 повешенных, 70 умерших после пыток в подвалах тюрьмы… На суде он не похож на того Зассе, чье слово решало судьбу человека, попавшего в руки тайной полевой полиции. Исчезло надменное выражение лица. И голос сник, напоминает карканье старой вороны.　

— Я — солдат. Я действовал по приказу свыше.　

Песня известная. Ее не раз исполнял на Нюрнбергском процессе один из главных военных преступников, начальник Зассе и ему подобных — фельдмаршал Кейтель.　

Ровно пять лет назад в такой же морозный декабрьский день 1942 года по приказу коменданта 822-й полевой комендатуры Зассе в Острове были повешены славная дочь советского народа, руководитель молодежного подполья города Клавдия Ивановна Назарова и трое ее ближайших помощников. На суде Зассе никак не может вспомнить, за что он обрек на казнь четверых юных советских патриотов. Именно он.　

Прокурор спрашивает Зассе: «И вы их приказали повесить без всякого суда?» — «Без суда», — отвечает подсудимый.　

Суд над палачом… Сбылись предсмертные слова непокоренной комсомолки: «Красная Армия придет!» Она пришла в Остров и принесла одним освобождение, другим возмездие…　

Резец ваятеля увековечил образ героини в гранитном монолите. Одетая камнем, она стоит на главной площади города, там, где фашистская петля оборвала ее жизнь. Взор Клавы устремлен в сторону Великой — реки ее детства и комсомольской юности. На постаменте высечено: «Герою Советского Союза, руководителю Островской комсомольской подпольной группы, старшей пионервожатой К. И. Назаровой. 1918–1942. От пионеров и молодежи».　

Годы неумолимо отодвигают от нас прошлое. Бессмертная Клава перешагнула не только Великую, но переплыла и широкую реку времени. Однако далеко еще не все мы знаем о молодогвардейцах ленинградского комсомола, как по праву можно называть Назарову и ее товарищей по подполью. А их было немало — вчерашних школьников, не сломленных бурей фашистского нашествия.　

В предвоенные годы весенней порой, когда островские улицы одевались в кружева яблоневых садов, на главной городской площади звучала дробь барабанов, заливчато пели пионерские горны. Это Клава Назарова, старшая пионервожатая школы имени Ленина, приводила сюда своих питомцев. У могилы героев гражданской войны, обрамленной густыми кустами сирени, припускалось алое знамя. С затаенным дыханием слушали пионеры рассказы о солдатах революции — первом председателе Островского Совета Матвее Егорове, о партизане Николае Порозове.　

А ребят постарше неугомонная Клава уводила в походы по речным дамбам Великой или к лазурной глади Гороховского озера. В прохладных водах его купались. Под шум корабельных сосен делились мыслями с товарищами, мечтали. Частыми гостями школьников во время таких походов были воины в зеленых фуражках. И тогда у костров на всю ночь поселялась романтика пограничной службы.　

«Никогда не забуду тот день, когда 1 сентября на площади, у братской могилы, мы, ученики пятого класса, стояли в строю и давали клятву на верность Родине, на верность нашим отцам, геройски павшим за Советскую власть. Тогда же Клава повязала каждому из нас пионерский галстук.　

А в пятом классе Назарова стала нашей вожатой. Мы всегда хотели рассказать ей свое самое сокровенное, делились своими peбячьими тайнами и часто ревновали, когда она была такой же внимательной, дружной, доверительной с ребятами других классов. Клашу — так называли Назарову в школе — любил не один наш отряд, а вся школа, все пионеры», — вспоминает Вероника Александровна Жатова.　

Да и как было не любить такую! Там, где появлялась Клаша, исчезала скованность, скука. Каких только игр не придумывала она со своими пионерами! Каких только песен не знала!　

«Хорошо помню Клаву: маленького роста, ладно и крепко сложенная, с чистым и выразительным лицом — вся кипучая жизнь души отражалась в нем, темные волнистые полосы, заплетенные в две длинных косы. Обычный костюм: синяя блузка и юбка, тщательно наглаженный пионерский галстук, расшитая шелком тюбетейка на темных волосах. Была очень подвижна и ловка в движениях. Природные силы били в ней ключом.　

Училась Клава всегда хорошо, интересовалась всеми предметами. Когда ее спрашивали, выходила быстро и начинала отвечать сразу, с поворота. Горячее участие принимала и школьной самодеятельности: ребят организовывала и сама любила выступать: танцевать на сцене, декламировать… Вот читает она стихотворение Некрасова «Генерал Топтыгин». В ход идут все средства голоса, мимики, жестикуляция, она успевает показать внешний вид, а главное — переживания простоватого ямщика, бородатого Трифона и запуганного, дрожащего перед генералом смотрителя станции. В нужный момент на почтительно склоненной голове оказывается форменная фуражка с кокардой. «Поспешил фуражку снять» и фуражка уже лежит на протянутой руке, да и не просто, а кокардой к воображаемому генералу. Этот номер пользовался исключительным успехом, его нередко приходилось повторять по просьбе зрителей». С такой теплотой и симпатией характеризует Клаву Назарову преподаватель русского языка и литературы Василий Афиногенович Весский.　

О том, какой неутомимой, энергичной, веселой и серьезной могла быть Назарова, рассказывает преподаватель географии Александр Васильевич Сергиевский.　

«Бывало, иду по школьному коридору вижу, появилась Клава, вожатая. И сразу вокруг нее дети и так стайкой за ней, не отпускают. Очень ее любили ребята. Я думаю, что их привлекала сама личность Клавы — такой обаятельной, спортивной, сердечной. И, конечно, за то, что она, как никто другой в Острове, умела проводить пионерские сборы. К участию в них Клава привлекала и меня. Очень хорошо помню, как по ее просьбе я проводил на пионерском сборе беседу о событиях в Испании. Грозные события там волновали тогда всех. И мне запомнилось, как горячо выступали ребята, как страстно говорила Клава. Испания была для них примером мужества, интернациональной дружбы и в то же время наглядным уроком того, что такое фашизм.　

Бывал я и на других сборах, которые проводила Назарова. Проходили они дружно и весело. И меня всегда радовало, что Клава не только увлекает детей, но и сама искренне с ними танцует, играет.　

В дни советско-финляндской войны Назарова уехала в Ленинград в Институт физической культуры имени П. Н. Лесгафта учиться в школу тренеров. Но через год вернулась. Сразу же зашла в родную школу, и мы увидели, что Клава срезала свои косы и стала какая-то необычно серьезная.　

— Ты чего косы отрезала? — спросил я.　

Она ответила без обычной для нее шутки, очень-очень серьезно:　

— Так надо.　

Мне запомнилось это «так надо». Клава словно внутренне готовилась к чему-то очень важному»[13].　

Срезала свои косы Назарова в институте, когда настойчиво просила отправить ее в формируемый лыжный отряд лесгафтовцев, тот самый, которым в ходе боевых действий на Карельском перешейке командовал майор-разведчик Деревянко. Клаву не взяли, хотя она и была хорошей лыжницей. Отряд состоял только из спортсменов-мужчин. Гибель товарищей, возвращение раненых, полувоенная обстановка суровой зимой 1939/40 года в Ленинграде не могли не повлиять на впечатлительную натуру Клавы. Девушка почувствовала дыхание войны, глубже осознала ответственность своего поколения за сохранность всего того, что дала людям Советская власть.　

А в Остров Назарова вернулась вынужденно. Обучение в институте в то время было платным, а дома — больная мать да младшая сестра. Жить им было нелегко. Райком комсомола охотно направил Клаву работать в пионерлагерь в Елино, что в нескольких километрах от города.　

Время испытаний наступило быстро. Уже на пятый день войны в Острове появились беженцы — вестники огромного горя, катившегося к берегам Великой. Начались налеты вражеской авиации. А в первые июльские дни на улицах города взметнулись к небу черно-бурые фонтаны земли от разрывов артиллерийских снарядов, на окраинах, захлебываясь, застучали немецкие пулеметы и автоматы. Гитлеровцы рвались к Ленинграду.　

Геройски отстаивали рубежи на островском направлении воины 111-й стрелковой дивизии. Когда фашисты ворвались в Остров, части 3-й танковой дивизии Северо-Западного фронта получили приказ выбить врага. Танковая рота Владимира Платицина[14] первой вступила в неравный бой. Двое суток шли ожесточенные бои. Советские танкисты подбили и сожгли 40 фашистских танков, несколько десятков орудий, уничтожили до полка пехоты противника.　

6 июля 1941 года во второй половине дня гитлеровцы овладели почти всем городом. Три сборных отряда красноармейцев прикрывали отход наших частей в северном направлении. В одном из них находилась Назарова. Она появилась среди бойцов с санитарной сумкой в разгар боя. Никто не спрашивал девушку, кто она и откуда. Клава перевязывала раненых, подносила воду к пулеметам. Когда начало темнеть, красноармейцы короткими перебежками стали продвигаться к насыпи железной дороги.

— Уходи с нами, дочка, — позвал Клаву пожилой командир.　

— Спасибо, товарищ, но мне необходимо остаться здесь.　

Скрылся последний красноармеец, исчезла в темноте и Клава. Но путь ее лежал не в город. С детства знакомыми тропками пробралась, она в деревню Сенькино, где жили ее родственники. Клава надеялась встретить здесь кого-нибудь из старших товарищей, направившихся в лес соседнего Сошихинского района. Клава не сомневалась, что до скорого возвращения Красной Армии она будет активно действовать против оккупантов, а вот какими методами вести подпольную борьбу, знала лишь по книжкам. Из-за столь быстрого появления фашистских войск у Острова руководители города не успели (да и опыта не было) организовать подполье, как это было сделано в городах Гдове, Порхове, Луге и во многих районных центрах Ленинградской области.　

Несколько дней через Остров шли части 18-й немецкой армии. Шли днем и ночью. Вздрагивал, как живой, прогибался знаменитый цепной мост через Великую. Грузовики с солдатами. Тягачи с пушками. Танки. Крытые фургоны. С оглушительным ревом по улицам проносились мотоциклисты-автоматчики.　

Казалось, страх парализовал город. На улицах не было видно ни прохожих, ни крестьянских телег. Даже русской речи не слышно. Лишь лающие слова команд да самодовольный гогот солдатни.　

Но город не вымер, только жил он теперь ночью, и жизнь эта была особой. Под покровом темноты кто-то проколол скаты у многих машин из колонны, остановившейся на отдых в бывшем военном городке. Кто-то обстрелял патруль у цепного моста. Вспыхнул пожар в солдатской казарме. Не без помощи островичан бежала группа пленных красноармейцев из полевого лагеря, обнесенного колючей проволокой. Город не хотел покоряться врагу.　

Дни, проведенные у родственников, помогли Клаве Назаровой в какой-то мере свыкнуться с мыслью «старой жизни временно пришел конец». Гитлеровцы в первые недели оккупации держались ближе к городу и шоссе, не расползались сразу по деревням. В Сенькино заскочили фуражиры-грабители раза два, похватали, что попалось под руку, и помчались догонять свои части. Но на душе у Клавы было неспокойно. По ночам она долго не могла уснуть, задавая себе один и тот же вопрос: «Кто отважится из близких товарищей пойти рядом на смертный бой?» И невольно мечтала: «Вот если бы были в городе подружка Мила, славные, преданные ей мальчишки Олег, Саша, Лева… Мальчишки? Уже юноши, у всех за плечами 10 классов. Саша Митрофанов и Лева Судаков, наверное, стали курсантами. Незадолго до начала войны поехали в Ленинград поступать в военное училище. А Мила должна была эвакуироваться с трехлетней Инночкой… Вот если бы…»　

Милой островская молодежь звала Людмилу Филиппову. Круглолицая, со стрижеными темными волосами, спадающими на лоб, с веснушками на лице, с почти неизменной улыбкой, Мила вся светилась добротой и притягивала к себе сверстников. Многие из них были влюблены в нее. Как и Назарова (они были одного возраста), Мила активно участвовала в самодеятельности, в каждом крупном спортивном мероприятии.　

В семейной жизни девушке не повезло. Полюбила, да, видимо, не того, кого следовало… Но и оставшись с ребенком на руках, Филиппова по-прежнему была жизнерадостной и отзывчивой к людям. Работала Мила корректором в редакции районной газеты. В 1940 году вместе с погранотрядом в качестве вольнонаемной служащей уехала на остров Сааремаа… На третий день войны ее вызвал к себе комбриг. «Завтра мы эвакуируем с острова детей и часть женщин, — сказал он, — поедете и вы с ними. Не возражайте. Я знаю, что вы против этого, но у вас дочь, и то, что я говорю, — приказ». Так Филиппова опять очутилась в Острове…　

Клава вернулась в Остров, когда схлынул поток частей вермахта, проходивших через него, а на заборах и специальных щитах запестрели приказы военного коменданта, регламентирующие жизнь в оккупированном городе. Были они все на один манер: вверху бумаги свастика в лапах орла, малограмотный текст, запрещающий то одно, то другое, и в завершение угроза: «За неповиновение — расстрел».　

Запричитала Евдокия Федоровна, увидев в дверях дома дочь:　

— Зачем вернулась, Клашенька? Пересидела бы осень да зиму в деревне. А там и наши подоспели бы.　

— До зимы, мама, еще далеко. А вернулась, — Клава обняла мать, — чтобы тебе полегче было жить.　

— Какая тут жизнь! Кругом полно нелюдей с паучьими знаками на шапках и рукавах.　

— Эти знаки пострашнее паучьих будут. Свастикой называются.　

— Поосторожней жить надо, Клашенька. Тебя в городе многие знают. Вожатой была как-никак.　

— Старшей, мама, — поправила Клава многозначительно и повторила: — Старшей. Вот такой я и буду для своих пионеров.　

— Твои пионеры, Клашенька, уже женихами стали. Вот вчерась видела Митрофанова. Хмурый. Клеил что-то на заборе да все оглядывался.　

— Ой, мамочка, — обрадовалась Клава, — что ж ты раньше об этом не сказала!　

— Да когда говорить было-то. И Людмилка твоя в городе. Перехватил немец дорогу на Порхов. Не дал к своим уйти. Заворотил всех назад.　

— А Инночка?　

— Живехонька. Куда ж ей без матери. Дите малое.　

— Сбегаю к ним, проведаю.　

— Сиди уж. Сама кликну. Недалече ведь.　

…Они долго стояли обнявшись. И плакали.　

— Ну, чего ты разревелась? — первой пришла в себя Клава.　

— А ты чего? Или забыла, — лицо Филипповой расплылось в улыбке, — что слезы удел старух.　

— И что слезы колосом не всходят, — подхватила Назарова, — так ведь, кажется, внушал нам с тобой когда-то Барков.　

Людмила вспомнила случай, когда девушки на уборке урожая не поладили с бригадиром колхоза. Тот обидел шефов, и Клава с Милой, тогда еще школьницы, расплакались. А тут на велосипеде подъехал секретарь райкома комсомола Трофим Барков. От него им и попало за слезы.　

— Где-то сейчас Трофим? — посерьезнела Мила. — Слышала, что в лес ребят постарше увел[15].　

— Объявится. А мы должны не слезы лить, а бороться и звать на борьбу других. Согласна? — твердо сказала Клава.　

— «Бороться и звать на борьбу других», — как эхо повторила Филиппова.　

Сначала они собрали самых надежных ребят. На первую встречу пришли трое. Неугомонный, порывистый Олег Серебренников, не менее темпераментный Лева Судаков и сдержанный, всегда спокойный Саша Митрофанов. Они были неразлучными друзьями.　

Троица пользовалась авторитетом среди сверстников. И за душевную щедрость, и за умение, коль надо, постоять за себя. К Клаве и Миле они относились по-рыцарски, а для Левы его вожатая стала первой большой любовью. Товарищи знали об этом и никогда не позволяли шуток в его адрес.　

Разговор во время первой встречи носил поначалу сумбурный характер. Юношам хотелось поделиться с Клавой и Милой пережитым. Олег рассказывал об истребительном отряде, возмущался тем, что, разбитый на малые группы, он не смог участвовать в уличных боях. Лева, перебивая товарища, пытался поведать о виденном на дорогах, когда вместе с Сашей, возвращаясь из Ленинграда, они пешком шли от Пскова до Острова, о том, как фашист стрелял в него, но промахнулся. Митрофанов вскоре прервал друзей:　

— Хватит трагических воспоминаний. Поплакались в жилетку, и хватит. Не за тем пришли, Клава, — обратился он к Назаровой, — говори, что делать будем?　

— Ну а ты как разумеешь?　

— Быть вместе. Бить врага.　

— Правильно, Саша. Все мы друг друга знаем. Верим друг другу. Вот вместе и будем сражаться с фашистскими гадами.　

— До самой смерти! горячо воскликнул Судаков.　

— Зачем, Левушка, до смерти, — мягко поправила его Мила.　

— До победы нашего правого дела, как сказал товарищ Сталин.　

— Будем считать, что с сегодняшнего дня мы отряд Красной Армии в тылу врага, — продолжила свою мысль Клава. — Отряд действующий. Задач у нас первоочередных три: добыть оружие, наладить выпуск листовок и привлекать новых бойцов.　

— Оружие достать нетрудно, начнем собирать его на окраинах города, предложил Судаков, — да и выкрасть у врага не возбраняется.　

— Только действовать не так, как это сделал ты, прервал его Митрофанов. — Выхватить винтовку у зазевавшегося часового днем — дерзко, но неумно. Не обижайся, Левка.　

— И листовки расклеивать днем тоже не дело, Саша. Не обижайся, дружок.　

— Клава, откуда ты знаешь об этом?　

— А ведь могла и не одна я узнать. Так что давайте все будем соблюдать конспирацию, как в фильмах о Максиме большевики ее соблюдали. Ну а кого пригласим на наш второй сбор?　

— Сашу Козловского из Ногина, — назвал первую кандидатуру Серебренников, — парень отчаянный, да и отец у него партизан гражданской войны. Саша вместе с Аней Ивановой из Радобжи помогал детдомовцев через Великую перевозить, когда фашисты к городу подошли, а потом раненых красноармейцев переправляли. 　

— Козловский нам ни в чем не уступит, — поддержал Олег Митрофанов, — и друзья его закадычные Костя Дмитриев и Коля Михайлов — настоящие ребята. Летчиками мечтали стать. Знаю, что все трое после окончания занятий в школе подали заявления в авиационное училище.　

— А Ванюшка Панфилов? — вопросительно посмотрел на товарищей Судаков.　

— Молчун какой-то, школу бросил, — с сомнением в голосе отозвался Серебренников.　

— Не все такие говоруны, как мы с тобой, — парировал Лева, — а школу он не бросил, а ушел из-за семьи. Работать стал в МТС.　

— Я за. Пусть Лева поговорит с ним, — предложила Мила. — А сейчас решим еще один вопрос. С сегодняшнего дня мы, как правильно сказала Клава, — отряд Красной Армии, действующий в тылу врага. В каждом армейском подразделении есть командир. Должен быть он и у нас.　

— Клава, — в один голос сказали Саша, Лева, Олег.　

— Ну, коли так, Клава встала с подоконника, — слушайте внимательно: наша пятерка — штаб. Собираться вместе будем редко. Мы с Милой на днях поступим на работу к гитлеровцам. Чтобы бить врага наверняка, надо знать его планы, его карты. Позже пойдете работать и вы. А теперь по домам. Зря рисковать не надо. Скоро комендантский час. Но перед уходом споем, — Назарова и Филиппова приобняли ребят, — Мила, начинай. Только тихонько.　

Клава, Лева, Олег, Саша подхватили песню:　

В доме над Великой песню пели негромко, но с каждым ее словом все громче стучали сердца молодых патриотов, поднявших первыми в древнем городе знамя борьбы.　

И она началась, эта борьба, неприметная поначалу, но настойчивая и упорная. Оккупанты насадили к этому времени и в городе и на селе органы местного самоуправления, которые занимались в основном передачей населению приказов военного коменданта и хозкомендатуры, а также контролем за их исполнением.　

В полицейские команды, на должности старост и волостных старшин гитлеровцы набирали и назначали бывших кулаков и всякий уголовный сброд, а в городах бургомистрами и служащими управ старались брать предателей из «образованных». В Острове таким отщепенцем стал преподаватель немецкого языка одной из школ Дембский. В сентябре в городе появилась целая серия распоряжений начальника уезда Дембского. Они требовали от островичан «сдать портреты коммунистических и большевистских деятелей», уничтожить «все книги по русской истории с 1917 года». И вот с некоторых пор с распоряжениями начальника уезда стали но ночам приключаться всякие превращения: то на тексте появляются написанные крупно красным карандашом слова «Смерть оккупантам!», а то вовсе сверху наклеивалась советская листовка.　

Однажды в управе перепутали документы, и в городе были вывешены распоряжения, адресованные старостам деревень. В них предписывалось все могилы германских офицеров и солдат обнести «оградой из березового дерева». Читали новый приказ горожане с неизвестно кем сделанной припиской: «Вместо креста вбить в землю осиновый кол».　

Дембского вызвали в ГФП. Обер-лейтенант гестаповец ткнул ему под нос бумагу и, задыхаясь от злости, закричал:　

— Вот чему ты учил свой ученик!　

Дембского чуть не хватил удар, он едва пролепетал:　

— Нет, нет. Писал бандит из леса.　

Обер-лейтенант был ближе к истине. Приписку сделал Олег Серебренников, правда, учился он в другой школе.　

Листовки, сброшенные с советских самолетов, попадались редко, другая информация о положении на фронтах была скудной. Но Назарова требовала от своего штаба не прекращать распространение «Листов правды». Так называли в Острове и в пригородных деревнях сообщения подпольщиков. Главным составителем их был Судаков. Клава наставляла его:　

— Наши сообщения — взрывы гранат для врага. А ты лучше всех можешь написать сильные, зажигающие слова, когда у нас нет новых данных. Надо призывать к неподчинению оккупационным властям, рассказать о непоколебимой стойкости Ленинграда. Город-то наш питерский, а мы комсомольцы ленинградские. Старайся, Левушка, ведь ты у нас почти поэт.　

И Лева старался. Листовки и впрямь «пахли порохом», как однажды точно подметила Мила.　

Подпольщики хорошо вооружились. Главными поставщиками винтовок, гранат, штыков, кинжалов были Козловский, Дмитриев, Михайлов. Александр Козловский оправдывал репутацию отчаянного храбреца. Однажды он вез в город на велосипеде в портфеле несколько гранат. У цепного моста его остановил гитлеровец и стал автоматом показывать на портфель: покажи, дескать. Александр расстегнул его, достал яблоко, протянул солдату и, тыкая себя в грудь, спокойно сказал:　

— Я есть полицай. Везу яблоки господину офицеру. Он приезжал в нашу деревню. Полицай я.　

Немец надкусил яблоко и, не поняв ничего из того, что говорил ему Козловский, кроме слова «полицай», махнул автоматом в сторону моста:　

— Гут, полицай, гут.　

Вечером дома, выслушав рассказ сына, Николай Семенович спросил:　

— Ну а если бы солдат заставил тебя вытрясти портфель?　

— Я выхватил бы гранату. Конец ему…　

— И тебе, сынок.　

— Скорее всего.　

— Так вот, Саша, не отвага это, а чесотка нервов. И себя угробил бы, и товарищей подвел. Обязательно нужно было ехать днем и через цепной мост? Нельзя было утречком и на лодке?　

— Можно, — тихо ответил Александр, — виноват, папа.　

Отец и сын Козловские были большими друзьями. В молодые годы Николай Семенович партизанил в лесах под Лугой, бил белых, сражаясь под командованием Яна Фабрициуса. Он знал круг интересов сына и умело направлял их. Не только разрешал малолетнему Саше прыгать с откоса в воду, но и построил специальную вышку для него и его товарищей. Другие ребятишки еще с санками расстаться не могли, а Саша уже шагал рядом с отцом на лыжах. В 16 лет он легко переплывал в непогоду Великую, был призером на районных лыжных соревнованиях.　

Отец и сын прочли вместе много книг, особенно любили произведения Н. А. Некрасова. Саша еще мальчиком выразительно декламировал отрывки из его стихотворения «Крестьянские дети». Николай Семенович часто говорил о сыне: «Сашок-мужичок, в больших рукавицах, а сам с ноготок!»　

Александр сказал отцу о своем участии в подпольной комсомольской организации. С тех пор Николай Семенович, ни разу не спросив сына, кто его товарищи, стал их советчиком. Да и не только советчиком. Должность старшего Козловского до войны была скромной техник-строитель, — но имела свои преимущества; со многими людьми свела в свое время. Осенью сорок первого Николай Семенович осторожно возобновил некоторые знакомства. Через верных людей в сошихинские леса отправлялось оружие, собранное подпольщиками. Удалось надежно укрыть нескольких красноармейцев, пробиравшихся к линии фронта. В доме Козловских нашли приют до выздоровления двое раненых: красноармеец и лейтенант медицинской службы.　

Установить контакты с ранеными воинами Красной Армии подпольщикам помогала мать Олега Серебренникова — Анастасия Ивановна. Жена большевика с 1918 года (Александр Александрович Серебренников ушел на фронт в первые дни войны), врач по профессии, она не могла бросить на произвол судьбы людей, которых оккупация Острова застала на больничной койке, и продолжала работать в больнице. Анастасия Ивановна знала, что больница стала убежищем для раненых красноармейцев. Отважная женщина уничтожила их форму и составила истории «болезней». Когда они выздоровели, Клава и Олег принесли им гражданскую одежду, вооружили и ночью вывели за город.　

Впоследствии с помощью Серебренниковой многие юноши и девушки (в первую очередь подпольщики) избежали угона в Германию. Анастасия Ивановна выдала им справки о заразных заболеваниях.　

Иногда в городскую больницу гитлеровцы направляли некоторых военнопленных. Назарова устроилась работать туда медицинской сестрой с целью наладить с ними связь. Однако появляться подпольщикам в больнице, встречаться с Клавой стало рискованно — уж слишком много было любопытных глаз. И тогда Назарова ушла из больницы и зарегистрировалась в полиции как ученица частной портновской мастерской Семеновой.　

Оккупационные власти поощряли частнособственническую инициативу, разрешали кустарные промыслы. Мастерские и различные артели росли в городе как грибы — несколько десятков портняжных и сапожных мастерских, четыре жестяные, четыре бондарные, три слесарные, пять парикмахерских и другие ремесленные предприятия. Лучше что-то мастерить и этим добывать средства на жизнь, чем работать в учреждениях «нового порядка» или попасть на торфоразработки — так рассуждали жители города.　

Филиппова стала работать в столовой хозкомендатуры. Фельдфебель, занимавшийся подбором работниц, считал, что обслуживать хозяев города должны только симпатичные девушки. Ее взяли на работу охотно.　

Нелегко дались Миле первые дни работы. Среди подобранных фельдфебелем женщин были и такие, которые гнались не за куском хлеба, а за расположением господ офицеров. Их не следовало гнушаться, чтобы не вызвать подозрений. На улице многие знакомые ребята перестали здороваться с Филипповой, а то отпускали и нелестные эпитеты. «Фашистская прислужница» — наиболее мягкое выражение из тех, что слышала Мила.　

Филиппова будто не замечала колючих взглядов, словно не слышала обидных слов. С утра до вечера она пропадала на кухне, изо всех сил старалась угодить шеф-повару: часами убирала грязь, скребла полы, чистила картофель, выносила помои, на грубость отвечала улыбкой. Усердие молодой женщины было замечено и вознаграждено: вскоре Филиппову перевели в офицерский зал. Мила стала официанткой и получила ночной пропуск.　

В городе по распоряжению коменданта должна была начаться демонстрация кинофильмов для населения. Огромные афиши обещали островичанам «путешествие в сказочный мир на земле». Большинство лент было сфабриковано ведомством Геббельса и предназначалось для показа в оккупированных гитлеровцами странах. Они восхваляли жизнь в рейхе, мощь немецкого оружия, фюрера.　

Показ фильмов, однако, не состоялся. На складе, где хранились ленты, вспыхнул пожар. Погасить его не удалось, хотя недавно поступивший в кинотеатр молодой механик Судаков очень старался. Осеннее пальто юноши прогорело в нескольких местах. Леве, конечно, было его жаль, но лучшего алиби не придумаешь.　

Второй, более крупной диверсией подпольщиков в 1941 году стал поджог в декабре здания родной школы. В ней разместилась полицейская часть, прибывшая в Остров для борьбы с партизанами. Сгорело не только здание, но и военное снаряжение, боеприпасы карателей.　

Пожар совпал с ударами партизан, чекистских и армейских спецгрупп на железных дорогах Дно — Псков и Резекне — Остров — Псков. Начальник тылового района группы армий «Север» приказал командиру 281-й охранной дивизии Байеру (ее штаб находился в Острове) принять чрезвычайные меры. На всех станциях были увеличены гарнизоны солдат численностью до роты, усилена патрульная служба. По свидетельству американского историка Хауэлла, «дивизию охватил такой страх, что было приказано к 15 января 1942 года всеми силами укрепить район, прилегающий к Острову».　

Организация островских молодогвардейцев росла. Она не делилась на «пятерки» или «десятки» во главе с руководителем, как это было в подполье крупных городов. Филиппова, Митрофанов, Серебренников, Судаков, Иванова, Козловский, Михайлов и Дмитриев имели каждый в своем активе двух-трех надежных товарищей, и те при надобности выполняли задания организации.　

Конспирация соблюдалась строго, а ведь только Назаровой и Филипповой было больше двадцати. Все остальные — чуть постарше ребят, сидящих в наши дни за партой в школе, носящей имя Героя Советского Союза Клавдии Назаровой. Чуть постарше и чуть построже. Юность в приграничном городе, дружба с бойцами принесли свои плоды: умение стрелять по-ворошиловски, хранить тайну, быть бдительным — все пошло подпольщикам на вооружение. В небольшом городке трудно остаться незамеченным, не вызвать подозрения у многочисленных агентов абвера ГФП, у офицеров охранных войск. А ведь ни одна явка подпольщиков, ни один склад оружия не были обнаружены. Ни разу организаторы диверсий (забегая вперед, скажем — их было немало в 1942–1943 годах) не попали в руки полевой жандармерии.　

Собирались вместе редко. В 1941 году два раза: первый — все ядро на квартире Назаровой, второй — только члены штаба у Анастасии Ивановны Серебренниковой в день рождения Олега.　

Филиппова, убирая зал после очередной попойки интендантов охранной дивизии, среди бумажного мусора обнаружила страницу ленинградской газеты «Смена» с отчетом о комсомольско-молодежном митинге в Таврическом дворце. Газета была двухнедельной давности, но сообщения, напечатанные в ней, свидетельствовали о несокрушимости Ленинграда. Как раз в эти дни фашистская газетенка с кощунственным названием «За родину» напечатала статью «Танки фюрера на улицах Петрограда». Узнав о находке Милы, Клава дала сигнал к «большому сбору».　

К приходу товарищей Клава положила на стол лото и карты. Заглянет немецкий патруль — молодежь развлекается играми, разрешенными властями.　

Когда садились за стол, Николай Михайлов вынул из кармана горсть серебряных монет.　

— Какая же игра без денег? Проверят — не поверят господа полицаи.　

— Где ты насобирал столько? — удивилась Филиппова.　

Это гонорар мне и моим компаньонам от начальника уезда Дембского, — с напущенной важностью ответил Николай.　

— Да не темни ты, Колька, — не выдержал Судаков, — говори толком.　

— Читать приказы начальства нужно. Что сказано в последнем распоряжении господина Дембского? Не знаете? А там есть пункт о необходимости начать борьбу с крысами. Не угодили они новым властям. За каждый сданный крысиный хвост и выдается пятьдесят копеек серебром. Вот я и охотился с ребятишками за крысами. Тяжелая охота. Это тебе, Лева, не динамку в кино крутить.　

— А толк какой, — не унимался Судаков, — деньги небольшие.　

— Толк у меня в кармане. Записка нашему старосте от уездного начальства, чтобы он меня в пример другим ставил. Значит, я теперь самый что ни на есть благонадежный человек.　

— Ну, Колька, ты даешь! сдался Судаков.　

— Это еще не все, — лукаво улыбнулся Козловский, — рассказывай, что дальше было.　

— А дальше состоялась приятная встреча. Только я вышел из управы, а на дороге офицер стоит. Толстый как бочка и важный как индюк. А в том же распоряжении Дембского есть приказание под номером 25. Оно обязывает население кланяться при встрече с немецкими офицерами. Что делать? Не поклонишься — худо, за мной из окна наблюдают. Деваться некуда. Шагнул к офицеру и говорю: «Гутен таг, паскуда вонючая. Чтоб тебя разорвало, бегемот несчастный, вместе с твоим Гитлером». Первые слова и последние сказал громко, остальные вполголоса. И поклонился низко. Он мне в ответ как гаркнет: «Хайль Гитлер!» Я аж подскочил.　

Все рассмеялись. В комнату вошла Евдокия Федоровна. Клава попросила ее:　

— Пойди, мама, погуляй около дома, пожалуйста. Гости наши собрались все. Предупреди, коль незваные появятся.　

Когда мать ушла, Клава обратилась к товарищам:　

— Друзья, у нас сегодня радость. Есть точное подтверждение — Ленинград не по зубам фашистам. Вот газета наша молодежная. Она сообщает о митинге молодых ленинградцев в Таврическом дворце. Рядом в саду упала фашистская бомба, но наши товарищи под грохот разрыва дали клятву:　

«Город наш не станет подневольным,　

Будет вновь он песнями звенеть.　

Будет вечно красный флаг над Смольным　

Гордо и победно пламенеть».　

Это и наша с вами клятва, друзья. Пусть газету прочтет каждый, поделится дома радостью с родными, а завтра на работе ненароком опровергнет вранье гитлеровцев о падении Ленинграда.　

«Смена» долго ходила но рукам, все переписали пламенные слова из выступления на митинге писателя-балтийца Всеволода Вишневского:

«Будьте достойны высоких героев, которые умели биться за Родину, честь и правду, умели идти в огонь, на муки и испытания… Так вперед же, товарищи, вперед, юность! Вперед, ленинградцы! Вспомним о том, чье имя носит великий город: о неустрашимом Ленине, и ринемся вперед, всеми силами. Мы можем победить! Должны! И победим!..»　

Зима в тот год наступила рано. Ледяной покров быстро сковал и Великую; на дорогах снежные наметы. Запахнулись в белоснежные шубы сошихинские леса.　

Вьюжная декабрьская ночь. На улице не видно ни зги. Город словно вымер, и только в помещении, где ужинают гитлеровские офицеры, светло и шумно. Из-за столиков несутся пьяные крики и приказания официантке:　

— Фрейлейн Мила, еще пива!　

— Фрейлейн, бифштекс!　

Филиппова быстро скользит между столиками. Улыбаясь, подает пиво, коньяк, горячее.　

Наконец кутеж окончен. Перемыв посуду, Филиппова уходит из столовой. В руках у нее ночной пропуск и сверток «ужин официантки». Долгий и странный путь к дому проделывает «фрейлейн Мила». И с каждой новой улицей сверток становится меньше и меньше… Утром следующего дня сотни людей с радостью читали расклеенные по городу листовки о разгроме фашистских войск под Москвой.　

…Неделю гуляет метель по Псковщине. Замела она сугробами не только проселочные дороги, но и шоссе. А из Острова в Опочку нужно доставить срочно снаряды. Хозяйственная комендатура отправила в ночь конный обоз в несколько десятков подвод до Новгородки, где его встретят машины. В число　отобранных ездовых «случайно» попал Костя Дмитриев.　

Путь не близкий — добрых 30 верст. Трое солдат, сопровождавшие обоз, держатся вместе — партизан боятся. Один из них «случайно» обнаружил на подводе Дмитриева бутыль самогона. Позвал приятелей погреться. А у охраны, десятка полицаев, тоже нашлось чем глотку смочить. Сбились кучкой, стакан за стаканом потягивают. Крепчает мороз. Кутаются в рваные шубы ездовые. А Дмитриев только этого и дожидается. Осторожно в снежные сугробы скатываются снаряды с одной подводы, с третьей, с пятой… Риск, как известно, пьянит, но Костя помнит строгий наказ Филипповой: «Рискуй, но не до безрассудства». На его подводе все снаряды целы, и он на глазах солдат. Не придерешься…　

Весна принесла на берега Великой новое горе. Гитлеровцам не помогли пропагандистские ухищрения в их вербовке рабочей силы на заводы Германии и батраков в юнкерские поместья. В Островском и соседних с ним районах изъявили согласие единицы, а требовались тысячи. И тогда появился приказ — отправку производить в принудительном порядке. Началась охота на людей. «Завербованных» таким образом размещали в бывшем лагере для военнопленных. Последних частично уничтожили, а основную массу направили в концлагеря.　

Штаб подполья решил попытаться помочь угоняемым в Германию. Назарова предложила Козловскому и Ивановой пойти с этой целью на службу в полицию.　

— Тебе легче втереться в доверие к этим ублюдкам-полицаям, — говорила Клава Александру. — На гармошке играешь — раз. Истории всякие «заливать» можешь — два. С оружием обращаешься не хуже армейского старшины — три.　

— Раз надо, так надо, — согласился Козловский.　

— А я не хочу работать у фашистов, — сердито заявила Иванова. — Ведь каждый честный человек будет полицейской шлюхой называть. Не смогу я притворяться.　

— Должна научиться. Ты думаешь, Филипповой легко. Ее обзывают наши люди по-разному. Ей очень обидно, но она терпит.　

Аня прочла в глазах подруги немой укор, вздохнув, сказала:　

— Согласна, Клава. Прости. Это так просто с языка сорвалось.　

Через неделю Козловский с винтовкой за плечами уже ходил вокруг лагеря, покрикивал на горемык, загнанных за колючую проволоку. В охране было еще двое. Пожилой полицай, глядя на Александра, зло процедил сквозь зубы:　

— Ишь старается стервец. Грехи комсомольские замаливает.　

— Чего шипишь, — заступился за Козловского второй страж. — Тебе-то своих грехов не замолить. Парня не трожь. Его сродичи Дембского прислали. Да и на гармошке он наяривает здорово, когда наш брат шнапсом немецким совесть заливает.　

— Надо ж, какой ты совестливый.　

— Да уж не тебе чета.　

— Это почему ж?　

— Сословия мы разного. Я хоть вор, но не предатель, как ты. Красноармейцев немцам не выдавал. Крови нет на мне.　

— Ну ты, смотри у меня.　

— Смотри и ты. Маслину в бок — и амба.　

Полицаи, переругиваясь, повернули за угол. Козловский быстро приоткрыл дверь проволочной ограды… Когда стемнело, несколько парней бежали из лагеря.　

Перед отправкой в Германию сотни юношей и девушек были переведены в пересыльный Симанский лагерь на берегу Великой. Пополнялся он ежедневно. Филиппова подслушала за обедом разговор двух гитлеровцев с начальником железнодорожной станции о дне отправки. Сообщила Козловскому. Александр решил посоветоваться с отцом.　

— Кто будет конвоировать отправляемых и время выхода их из лагеря? — спросил Николай Семенович.　

— Отправка рано утром, чтобы родители городских не увязались провожать. А конвой — полицаи, значит, и сын твой.　

— Не горячись, Саша. Это как раз и хорошо, что не гитлеровцы, а полицаи будут в конвое. И сын мой тоже.　

— Что ж тут хорошего, отец?　

— А то, что в вашей казарме в ночь перед отправкой не обойдется без пьянки. Утром конвоирам потребуется опохмелиться. А где они шнапс или самогон найдут так рано? Тут ты и объявишь: «Обнаружил, хлопцы, пять бутылок, спрятал в пустом патронном ящике какой-то сукин сын». А пьяные конвоиры уже не конвоиры. Пусть разбегаются ребята и девчата, не мешкают. Только…　

— Что «только»?　

— Рисковать придется, сынок. Ночью с оружием конвоя повозиться следует…　

Все так и получилось, как предполагали Козловские. После выхода из лагеря пьяные конвоиры держались кучей. Некоторые уселись на подводы с немудреными вещичками угоняемых в Германию. Зато усердный полицай Козловский бегал то с одной, то с другой стороны колонны.　

— Шнель! Шнель! — раздавались его громкие повелительные окрики, но кое-кто слышал и другие слова, сказанные тихим шепотом: «За базарной площадью разбегайтесь. Винтовки конвоя испорчены».　

Замысел подпольщиков удался. Большинству конвоируемых удалось скрыться. Исчез и ящик со списками угоняемых и другими документами. Об этом позаботилась Иванова, помогавшая лагерному начальству их оформлять. Сама Аня осталась вне подозрений. Вскоре она перешла работать в управление дорог. У подпольщиков появилась возможность взять под наблюдение основные шоссейные магистрали: Остров — Опочка — Невель (Ленинградское шоссе) и Остров — Каунас.　

Ушел из полиции и Козловский, сославшись на болезнь матери. И почти сразу отправился вместе с Владимиром Алферовым в далекий путь — во Вторую бригаду ленинградских партизан. Александр дружил с Владимиром давно, знал о его рейде с тремя товарищами по деревням вокруг Острова. Более того, целую неделю укрывал Владимира у себя дома, когда гитлеровцы проводили обыски в поисках смельчака, нападавшего на их пособников в сельской местности. Однако в разговорах с приятелем Козловский хотя и говорил о делах подпольщиков, но о штабе подполья не рассказывал. Клава в свое время предупредила: «Алферов — парень отважный и честный, но у него свой круг знакомых. Их мы хорошо не знаем. Подождем полностью раскрываться».　

Весной 1942 года начальник тылового района группы армий «Север» генерал Рокк отдал приказ подразделениям «Пропаганда компании» (своего рода роты пропаганды) поднять шум вокруг декларации Гитлера о земле. Она объявляла замену общинного землепользования индивидуальным. В многочисленных листовках, в плакатах-воззваниях, в газетах оккупационных властей этот акт расценивался как благодеяние фюрера русским крестьянам. В Пскове, Порхове, Новоржеве, Опочке в церквах священники (в большинстве своем из белогвардейского отребья, заранее подготовленные в Риге) отслужили благодарственные молебны во здравие Гитлера.　

Оглашение декларации о земле в Острове было приурочено к религиозному празднику фонда. После богослужения в храме на площади согнанным жителям был зачитан гитлеровский манифест. На следующий день в фашистских газетенках «Островский вестник» и «За родину» появились отчеты под хлесткими заголовками «В возрождающемся Острове». Некто Петрович, захлебываясь от собачьей преданности к оккупантам, перестарался. Он писал: «…за рядами германских войск толпа островичан и соседних с городом крестьян…» Ничего не скажешь — хорош манифест, коль рядами войск пришлось отгородить благодетелей от «счастливых» обладателей земельных наделов.　

Волостные старшины и старосты деревень, выполняя волю оккупантов, принуждали крестьян начать весенне-полевые работы. Тем, кто согласится работать, гитлеровцы обещали помочь машинами и сельскохозяйственным инвентарем. С этой целью в здании бывшей машинно-тракторной станции была организована ремонтная мастерская. Пришел наниматься туда и Иван Панфилов.　

— Что умеешь делать? — спросил начальник мастерской пожилой немец из фольксдойч.　

— Слесарь я, могу быть и сварщиком.　

— Ты комсомол, — кольнул его недобрым взглядом немец.　

— Все мы раньше кем-то были, — ответил спокойно Иван.　

— Будешь слесарем. Старайся. За хорошую работу получишь паек.　

— Благодарствую. Пуду стараться, — пообещал Панфилов.　

И он старался. В конце каждой недели сообщал Назаровой через Серебренникова, сколько тракторов, отремонтированных с его помощью, но дойдут до места назначения. Знал технику Панфилов преотлично и умел оставить незамеченной такую неисправность, которая через некоторое время выводила машину из строя. Пайка Панфилов не получил и летом был уволен, как значилось в приказе, «за плохое знание методов ремонта».　

В дни подготовки гитлеровцами второго штурма Ленинграда Остров был забит полевыми войсками. Действовать подпольщикам теперь приходилось в особо трудных условиях. Кроме охранной дивизии и тайной полевой полиции в городе обосновались контрразведывательная группа абвера и эмиссары зондерштаба Р' («особый штаб Россия»). В их задачу входило выявлять подпольные антифашистские группы, советских разведчиков. Действовали они под маской сотрудников различных хозяйственных и культурных учреждений, пытались создать своего рода «пятую колонну» среди населения оккупированной территории.　

Тыловой базой войск, сосредоточенных в Острове, стал на это время город Опочка. Туда прибыли дополнительные подразделения охранной дивизии и эмиссары зондерштаба Р. Представительство его находилось в Пскове.　

Генерал Рокк приказал коменданту Острова Карлу Вассу: «…в городе должны быть идеальный порядок и спокойствие». Но спокойствия не было. Листовки, наклеенные поверх распоряжений гитлеровских властей, частые перебои в подаче электроэнергии в воинские части (дело рук Серебренникова и Судакова), порча средств связи (удалось даже вырезать кабель, подведенный к штабу охранной дивизии) убедительно свидетельствовали: есть сила, противодействующая оккупантам.　

В городе между тем каждый день по вечерам в офицерском казино и ресторане играла музыка. Офицеры, ждавшие со дня на день отправки своих частей к Ленинграду, желали веселиться. Сотрудники ортскомендатуры, организуя им развлечения, с ног сбивались в поисках дам для танцев. Однажды Серебренников, вызванный для исправления повреждения световой проводки в ресторане, увидел, как веселятся господа офицеры. Рассказывая об этом, он с отвращением говорил Филипповой:　

— Повидал заморских красавиц со свастикой на гимнастерках и платьях. Видел, как они демонстрировали свои бедра. Ну черт с ними, они — немки. Но и наших было несколько штук. Намазанные и под хмельком. Как можно так, Мила?　

— И хуже бывает, Олежка. Ты ведь много книг прочитал. Мне Анастасия Ивановна говорила об этом на твоем дне рождения. Значит, должен знать, что в трудные времена всегда находились люди, пасовавшие перед тяжелыми испытаниями. Вот и в нашем городе нашлось несколько девиц, не устоявших перед соблазном.　

— Знать-то знаю, Мила, да никак не вяжется их прошлое с настоящим. Была там одна интересная девушка, держалась достойно, но танцевала охотно.　

— Не знаешь, кто она?　

— Говорил мой напарник — будто фольксдойч, не то Маргер, не то Байгер.　

— А, Байгер, улыбнулась Филлипова.　

— Точно. А ты чего улыбаешься?　

— Просто так. Подумала: не влюбился ли наш гордый Олег в фольксдойч Байгер.　

— Да ну тебя, — смутился Серебренников…　

Разведчицы Круглова и Бойкова попали в Остров без большого труда. У Зины на руках была справка о болезни и документ канцелярии воинской части о том, что она работала в Россонах и ей разрешен проезд к родным в Остров в связи с болезнью. У Кругловой оставалась старая легенда. Брат Бойковой служил охранником в тюрьме. По настоянию отца он помог девушкам прописаться.　

Получив паспорта, разведчицы устроились на работу: Бойкова — уборщицей в воинскую часть, Круглова — в бюро по найму рабочей силы. Зоя на другой день своего появления на службе охотно приняла приглашение на танцы от сотрудника ортскомендатуры. Под вечер следующего дня ее видели на улице в компании гитлеровских офицеров, шумно вывалившихся из казино. Она заразительно смеялась, сидя в автомобиле рядом с майором, приехавшим в Остров из штаба фронта! Даже переводчик военно-полевой комендатуры, рьяно исполнявший свои холуйские обязанности, не выдержал и завистливо бросил:　

— Ну и дока.　

По роду службы Круглова вместе с начальником биржи труда (так в городе называли бюро, где работала Зоя) выезжала в окрестные деревни. Там она собирала дополнительную разведывательную информацию. Но передать ее в Центр было исключительно трудно. Дом Бойковых стоял на низком месте. Приходилось выбрасывать антенну на крышу и поднимать на шест. Ночной эфир был наполнен радиосигналами. Времени на установление связи оставалось в обрез — патрули гитлеровцев пронизывали город вдоль и поперек. И все же удалось передать в Центр четыре радиограммы, содержащие данные о местонахождении крупных складов боеприпасов, о наличии в Острове до 20 тысяч солдат, о подразделениях дивизии «Бранденбург»[16], о количестве самолетов на главном аэродроме, номера частей и фамилии их командиров, отправленных в первую очередь к Луге.　

Круглова, помня указание Злочевского, решила побыстрее встретиться с Филипповой. Мила в свою очередь, узнав от Серебренникова о появлении в Острове Байгер, жаждала этой встречи и… боялась ее. Однажды, за полночь, когда она, усталая, возвращалась с работы, ее окликнули из подъезда полуразрушенного дома:　

— Фрейлейн Филиппова.　

Мила машинально достала ночной пропуск. Потом, сообразив, что вряд ли патруль знает ее фамилию, опасливо подошла к подъезду. Там стояла Байгер. В тусклом свете луны лицо ее светилось, как тогда при первом знакомстве у вражеского аэродрома в перелеске. Байгер спросила:　

— Узнаешь?　

— Узнаю.　

— Верила, что найду тебя.　

— Да. Ты от наших? — бросила пробный камушек Мила.　

— От своих, — поправила Круглова. — А ты чего так поздно?　

— Раньше не отпускали. Комендант устроил проводы офицерам из дивизии «Бранденбург», — бросила второй камушек Мила.　

— А мне это ни к чему, — спокойно ответила Круглова.　

— А ты передай это нашим.　

— Кому «нашим»?　

— Ну, своим, — Мила не выдержала и горячо сказала: Не надо так. Ты ведь…　

— Фрейлейн Байгер, — не дала ей договорить Круглова и, взяв под руку, предложила: — Я тебя немножко провожу.　

Минут пять молчали. Потом Мила спросила:　

— Ты веришь мне?　

— Да. Но больше об этом никому ни слова. Даже в портновской мастерской Семеновой. Встречаться нужно чаще. И на людях. Не избегай увеселительных вечеров, ведь их сейчас разрешили проводить. Так надежнее.　

— Кому? — уже продолжая «игру», спросила Мила.　

— Нашим! — Круглова обняла Филиппову, крепко поцеловала и быстро исчезла за углом дома.　

В условиях особого режима начала осени 1942 года штаб подпольщиков собирался редко. Серебренников, Судаков, Митрофанов поодиночке приходили в портновскую мастерскую к Назаровой для передачи важной информации. Встречаться Клаве с Милой было легче. У подпольщиков накопилось много ценных разведданных, но они не могли их передать — не было рации, да и некуда было передавать. Связь с партизанами сложилась неустойчивая. Местность вокруг Острова на многие километры безлесная, и партизанам базироваться здесь было трудно. Посланной Ленинградским областным комитетом партии весной 1942 года в районе Острова партгруппе не удалось установить контакт с Назаровой и ее товарищами. Клава с нетерпением ждала возвращения из партизанского края Александра Козловского и Владимира Алферова.　

Как-то в разговоре Саша Митрофанов с горечью сказал Назаровой:　

— Вот бьемся мы тут, как рыба об лед. Никто ни в армии, ни в Ленинграде не знает о делах наших. Обидно.　

— Знают, — возразила Клава, — военнопленные, которых мы переправили к партизанам, рассказали про нас. Да и Козловский у них сейчас.　

— И все же нужно послать за линию фронта наш отчет за год борьбы.　

— Кому?　

— Мы же отряд Красной Армии в тылу врага, как ты говорила, значит, командованию армии, — ответил Саша.　

Назарова передала разговор с Митрофановым Филипповой.　

— Идея неплохая, поддержала Мила предложение, — тем более что у нас скопилось много новых сведений. Можно послать также чистые бланки немецких документов, пригодятся для наших разведчиков. Попробуем?　

— Попробуем, — согласилась Клава.　

И вот впервые в 1942 году Назарова устроила «большой сбор». Пришли Филиппова, Серебренников, Судаков, Иванова, Митрофанов, Михайлов, Дмитриев, Панфилов. Окна наглухо зашторили. Разговаривали вполголоса. Предложение о письме всем понравилось. Судаков зачитал его текст, составленный им по поручению Клавы. То было письмо-донесение о делах подполья, письмо-клятва не уронить знамя борьбы. Минуты две ребята сидели молча. Потом заспорили все разом: как переправить письмо через линию фронта.　

— Знаю, каждый из вас согласится отправиться в опасный и далекий путь, — сказала Клава, но пойдет тот, кто его уже преодолевал успешно. А вот, кажется, и он.　

Раздался условный стук в дверь, и в комнату вошел Козловский. Ребята бросились его обнимать. Клава с Милой стояли в стороне, улыбаясь. Они уже виделись с Сашей.　

— Ты немножко опоздал, — обратилась к Козловскому Клава. — Скоро комендантский час. — Расскажи ребятам о главном, позже узнают о твоем походе подробнее.　

— Добирались мы до партизан с трудом, — начал свой рассказ Козловский, — карателей уж больно много близ партизанской зоны. Пришлось оружие в ход пускать. Партизаны в это время отражали крупную карательную экспедицию. Но самое важное известие, которое я вам принес, следующее: Красная Армия здорово фашистов бьет под Старой Рyccoй, Демянском. А Ленинград держится стойко. Зимой там было очень голодно, а сейчас стало полегче. Мои устные сведения о немцах в Острове пригодятся нашим. Мне об этом сказал начальник разведки партизанской бригады. Спасибо велел всем вам передать.　

Клава встала:　

— Спасибо и тебе, Сашок, за добрые вести. И готовься снова в путь-дорогу. Вот прочти это письмо. Его нужно доставить командованию Красной Армии с некоторыми документами.　

— Да я хоть завтра пойду! — воскликнул горячо Козловский, быстро пробежав глазами текст письма. — Здорово придумали. Спасибо, ребята, за доверие. Оправдаю его.　

— Не спеши, Назарова бережно положила письмо в конверт. — Пойдешь через неделю. И не один. За линию фронта или к партизанам нужно переправить Еву Хайкину — дочь известного нам врача. Здесь ей грозит неминуемая гибель. И двух военнопленных — Овчинникова и Воронова. Они одному верному человеку говорили о большом желании вырваться из города.　

— Ну, положим, они могли бы и раньше подумать об этом, — заметила Мила, — небось не в лагере сидят, и надзор за ними не такой уж строгий — полупьяные полицаи. Михайлов, кажется, видел их. Что скажешь, Николай? Можно ли им верить?　

— Не из боевых. Один столярничает, другой то ли сапожник, то ли парикмахер. Овчинников неразговорчивый. Миронов, напротив, язык за зубами некрепко держит.　

— Значит, отправляем четверых, — подвела итог разговору Назарова, — а сейчас быстренько, поодиночке по домам. Встречаемся у Козловских в день отправки, все, кроме Милы, Олега, Ивана и Саши Митрофанова.　

Накануне ухода Козловский попрощался с родителями. Они решили перебраться на время из Ногина в другую деревню к родственникам. Так для безопасности семьи настоял Александр. Надежда Дмитриевна горько плакала и все время повторяла:　

— Храни тебя бог, сынок.　

Николай Семенович подал сыну вчетверо сложенный лист кальки:　

— Спрячь подальше. Это — труд последних дней, моя помощь Красной Армии — план Острова с точным нанесением всех укреплений и огневых точек.　

— Как ты только сумел, папа! — восторженно воскликнул Александр.　

— Я ведь все-таки строитель, сынок. А теперь мой тебе совет и просьба: если будут оставлять в армии — оставайся и воюй до победы, а вернешься, коль нас с матерью не застанешь в живых, береги брата и сестру. Мал Витяшка еще, а Маргарита к нашему делу душой прикипела — всякое может случиться.　

Дом Козловских стоял на берегу Великой окнами и к реке и в сад. Зайти в него можно было незаметно. Ева Хайкина пришла в сумерках. Маргарита накормила ее и уложила спать. Подойдя к брату, который чистил наган, ласково сказала:　

— Иди поспи хорошенько, а я посижу, на всякий случай покараулю.　

— Спасибо, Маргарита, твоя правда, выспаться в дорогу надо. Не забудь утром проверить, на месте ли лодка. На ней в полдень перевезешь к нам Назарову. Я из дому выходить не буду.　

— И Назарова с вами! Вот как хорошо, — лицо Маргариты расцвело в улыбке, — а я-то, дуреха, думала, что она забыла, кем раньше была.　

— Думала-передумала. Смотри не проговорись кому-либо. И Клаву перевези, без всяких вопросов. Ясно?　

— Ясно, товарищ командир! — шутливо отдала Маргарита честь брату.　

В полдень на следующий день в Ногино почти одновременно пришли Овчинников и Воронов. Назарова с Судаковым наблюдали за ними с противоположного берега. Затем Клава села в лодку, Лева спрятался в кустах. Вскоре подошли Иванова, Дмитриев, Михайлов. Они решили проводить группу подальше за деревню. Назарова с Козловским уточнили маршрут. Клава рассказала ему, какие сведения о подполье следует передать за линию фронта, уточнили пароли, явку.　

В поведении Овчинникова и Воронова чувствовалась какая-то неестественность. Назарова подошла к окну, возле которого они сидели, чуть-чуть насмешливо спросила:　

— О чем печалятся наши воины? Чай к своим идете.　

— Да, так просто, — тихо ответил Овчинников, — знамо, к своим.　

— К своим-то своим, да фронт далече, — с надрывом заговорил Воронов, — куда ни кинься везде — немец! Голова не крыша, сорвет — не приставишь.　

— Не берите такие мысли в дорогу. Все будет хорошо. Саша надежный проводник, — сдержалась Клава и, обращаясь ко всем, предложила:　

— Присядем по доброму русскому обычаю.　

Посидели минуту молча. Пожав руки Козловскому, Овчинникову и Воронову, Клава обняла Хайкину и шепнула ей:　

— Держись, девочка…　

Более двух часов прождал Судаков Назарову. Едва лодка коснулась берега, Клава легко выпрыгнула из нее и тихо позвала:　

— Лева.　

— Здесь я, — отозвался Судаков.　

— Пошли.　

— Подожди. Клава, сейчас мы одни, и я давно хотел тебе сказать… Ты не представляешь… Лева говорил сбивчиво, горячо, опустив голову, что значишь для меня…　

— Левушка, не надо, — девушка мягко коснулась ладонью его губ. — Прошу: не надо. Левушка, друг мой милый, подними голову, и пусть будет все по-прежнему. Нужно думать о главном в нашей жизни. Все остальное — борьбе помеха.　

Он отвел руку Клавы и горько промолвил:　

— Пошли и город.　

И все же, если бы юноша поднял голову и посмотрел в глаза любимой, он увидел бы в них ответное чувство.　

Спусти несколько дней после ухода группы Козловского Круглова, встретившись с Филимоновой, спросила:　

— Слышала об исчезновении двух военнопленных из города. Твоих друзей работа? 　

— Моих. Двумя бойцами на фронте будет больше. Разве не так?　

— Быть может, и так. Однако мои друзья о таких военнопленных имеют особое мнение. Раз человека не отправили в концлагерь или на работу в Германию, а расконвоировали, значит, он чем-то угодил фашистам или понадобился по какой-либо причине, пока неизвестной.　

— Нельзя так строго, Зоя. А если он врач, как тогда? Кто-то ведь должен лечить наших больных, раненых.　

— А разве те двое, кому вы помогли уйти, — медицинские работники? Нет. Когда твои товарищи, Мила, отправляли в лес военнопленных из-за колючей проволоки, из больницы — большое дело делали. А сейчас… Ну да что говорить, сделанного не переделаешь. Давно хотела спросить тебя — что за человек Нина Бережито? Некоторые твои друзья близко знакомы с нею.　

— Нина появилась в городе с потоком беженцев. Рассказывала о гибели родителей в дороге. Жили они не то в Латвии, не то в Литве. Работает в немецкой воинской части. Пользуется большим расположенном одного из адъютантов командира. Но думается мне, — Филиппова лукаво посмотрела на Круглову, — Нина такая же беженка, как ты фрейлен Байгер. Хочешь познакомиться?　

— Пока нет. Однако заболтались мы с тобой, пора по домам. Вот возьми, — Зоя протянула Миле большую коробку, — побалуй дочку сладеньким. А под конфетами найдешь ленинградскую газету от 18 октября и свежую сводку Совинформбюро. Прочти и расскажи, кому следует. Газету уничтожь. Тяжелые бои идут сейчас на Волге. Но защитники Сталинграда клянутся не пропустить врага, стоять насмерть, как ленинградцы.　

— Спасибо, Зоя. В праздник Октября давай встретимся, хоть на полчасика.　

— Постараюсь, Мила…　

Встретиться Филипповой и Кругловой не удалось. Утром 6 ноября 1942 года неожиданно была арестована Назарова. Первым узнал об этом Серебренников и, несмотря на запрет приходить к Филипповой в столовую, прибежал туда. Мила по его лицу поняла: случилось что-то страшное.　

— Взяли Клаву, — вымолвил, отдышавшись, Олег, — что будем делать?　

— Нужно предупредить Леву, Сашу, Нечаева. Пусть исчезнут на время из дома. Сделай это Олег, немедленно. А я попытаюсь связаться с Аней. Она передаст Косте и Николаю наше решение.　

— Хорошо, Мила.　

Не успел уйти Серебренников, как в столовую буквально ворвался Судаков. Возбужденно заговорил:　

— Мила, надо спасать Клаву! Ее увезли жандармы в машине.　

— Остынь, Лева, надо спасать прежде всего организацию, — твердо сказала Филиппова. — Только так и поступила бы на нашем месте Клава. Домой сегодня не приходи. Что будем делать, скажу завтра, если не арестуют и меня. А теперь иди!　

Филиппова дождалась, когда шеф-повара вызвали к начальству, и позвонила в хозяйственную часть полиции, куда в последнее время перешла работать Аня. В ответ на просьбу позвать к телефону Иванову услышала шепот:　

— Не звоните сюда больше. Ее увезли жандармы.　

В полдень были арестованы Дмитриев, Михайлов, Надежда Дмитриевна Козловская. Николая Семеновича задержали на базаре двое агентов ГФП в штатском. В тюрьму была брошена и мать Клавы. Прошло трое суток, но новых арестов не последовало.　

Почему взяли одних, а других не тронули? Этот вопрос задавал себе каждый из оставшихся на свободе. Первым ответил на него Судаков. Арестовали тех, кто присутствовал при отправке группы Козловского в советский тыл. Что же тогда случилось с группой? Обстановку несколько прояснила записка Кругловой, переданная через надежных лиц Филипповой. В ней была одна лишь фраза: «В тюрьму привезли ночью И. и О.». Брат Зины Бойковой проболтался об этом дома за ужином.　

…Козловский, не раз ходивший на связь с партизанами и за линию фронта, вел группу уверенно. Шли ночью лесными тропами, пробирались сквозь кустарник у больших дорог. Днем отсыпались в ельнике. Александр осторожно разведывал обстановку. В деревни заходили изредка, хотя Воронов и Овчинников настаивали на отдыхе в избах. Козловский помнил наказ отца: «Вы не местные партизаны, группа маленькая, в деревне может случиться и непредвиденное».　

Под Демянском, ближе к фронту, стали чаще попадаться у дорог черные пятины пепелища деревень, уничтоженных карателями. Уже была слышна далекая артиллерийская канонада, когда группа нарвалась на засаду. Дежурным был Саша, остальные спали. Он первым услыхал голоса людей, окружавших место их дневки в небольшой роще. Уходить было бесполезно. Козловский разбудил Овчинникова, Воронова и Хайкину. Приказал:　

— Открываем огонь по поляне, а потом бегом, отстреливаясь, по ее кромке из рощи к лесу.　

Укрывшись за ветвями молодой елки, Саша выстрелил несколько раз по мелькнувшим в кустах фигурам. В ответ раздалась автоматная очередь. И шорох шагов впереди и слева.　

— Стреляйте, стреляйте! — зло крикнул Козловский в сторону, где затаились Воронов и Овчинников.　

И опять автоматная очередь. И шаги. Теперь уже и справа. «Хотят взять живьем», — мелькнуло в голове. Саша подбежал к кусту, где спряталась Хайкина.　

Девушка лежала неподвижно. В руке раздавленная ампула. В стороне, где находились Овчинников и Воронов, послышалась возня, кто-то вскрикнул. У Саши мелькнула мысль: «Наверное, попали снова в плен, трусы несчастные». Бросился опять к молодой ели. Выстрелил. Лихорадочно выхватил из кармана ватника пакет (в нем находились письмо-донесение и план отца), разорвал его. А гитлеровцы уже рядом. Идут трое в полный рост. Чувствуют — нет больше патронов у партизан. Прижался Саша к елочке. Приобнял левой рукой, будто сказать хотел: «Не сердись, что боль причиню», правой гранату к груди прижал и выдернул чеку… Огненным вихрем встретила карателей лесная красавица, не дала притронуться к доверившемуся ей юноше богатырю…　

На допросе в штабе карателей Воронов (об этом стало известно позже из единственной записки, переданной Николаем Семеновичем Козловским на волю) рассказал, кто они, куда шли, выдал всех, провожавших их из Ногина. Овчинников сначала отмалчивался, но после допроса с применением резиновых дубинок подтвердил многое из показаний Воронова. Командир карательного отряда по телеграфу сообщил коменданту Острова фамилии подпольщиков. Зассе приказал начальнику отделения ГФП произвести немедленно аресты и обыски.　

Обыски ничего не дали. Склад оружия ищейки из ГФП не обнаружили. Первые допросы не принесли гитлеровцам желаемых результатов. Арестованные молчали.　

Полковник Зассе остался недоволен докладом начальника ГФП.　

— Вы, Мейер, — приказал он одному из своих приближенных, — помогите тупицам из тайной полиции. Все арестованные за связь с бандитами-партизанами, за помощь военнопленным, как и сами эти негодяи, не оценившие милости, подлежат смертной казни. Но пока с ней подождем. Применение сильных мер физического воздействия и посулы разного характера заставят их говорить, и мы сможем получить нити, которые приведут к другим врагам рейха. В помощь себе возьмите Лантревица. Он, как переводчик, хорошо умеет ласковым тоном убеждать и отлично прижигать, — гаденькая улыбка расползлась по лицу Зассе, — сигаретой девичьи груди.　

Комендант. Помощник. Переводчик. Троица, достойная друг друга. Зассе, хоть и кадровый военный, в прошлом служил в полиции. Прибыв на фронт в 1942 году, стажировался как палач на Украине. Пролил там немало крови невинных людей. Начальник отделения лейтенант Бено Мейер был поначалу переводчиком фельдкомендатуры. Участвовал в допросах двухсот советских граждан с применением пыток. Став помощником Зассе, получил в подчинение три ортскомендатуры: славковскую, сошихинскую, палкинскую. По его приказу из этих районов в Германию отправлялась вся молодежь, начиная с четырнадцатилетнего возраста.　

Зондерфюрер Александр Лантревиц родился и вырос в России. Учился в Петербургском университете, окончил военное училище. Минули годы, и подпоручик Лантревиц стал истязателем на допросах и вешателем. 15 октябре 1942 года в совхозе «Городище» он казнил подростка Колю Ершова — сына командира Красной Армии — за распространение нелегальных листовок.　

Почти месяц заплечных дел мастера истязали подпольщиков. Целыми днями простаивали у тюремной стены родственники Ивановой, Дмитриева, Михайлова, Козловских, пытаясь узнать что-либо о своих близких. Свиданий не разрешали. Передач не принимали.　

Неожиданно выпустили мать Клавы Назаровой. Была ли это провокация с целью выследить, с кем она свяжется, или демагогический трюк: дескать, германское командование не карает тех, кто не причастен к побегу военнопленных, однозначно ответить нельзя. Скорее и то и другое. Но Филиппова и Круглова поняли, что пытки не сломили узников, имена товарищей по подполью они не назвали. Мила предупредила Митрофанова, Серебренникова, Судакова и Нечаева с Евдокией Федоровной Назаровой пока не встречаться, помощь оказывать через людей, не связанных с организацией.　

Вторая половина ноября принесла полковнику Зассе много дополнительных хлопот. Переход в наступление русских на Волге вызвал значительный отлив частей вермахта из-под Ленинграда (первым оттуда убрался штаб Манштейна), многие из них двигались через Остров. Обострилась обстановка и на стыке групп армий «Север» и «Центр» — под Великими Луками. И все же Зассе нашел время для личного допроса Клавы Назаровой в Николая Семеновича Козловского. Предварительно он дотошно расспросил Дембского об их довоенной жизни. Чтобы сломить упорное молчание Назаровой, начальник тюрьмы получил приказ разрешить ей минутное свидание с матерью.　

Вид истерзанной, почерневшей лицом дочери острой болью пронзил сердце Евдокии Федоровны.　

— Что они сделали с тобой, Клашенька! — охнула она и зарыдала.　

— Свидание окончено, — объявил пьяный надзиратель. — Погляделись, и будя.　

— Держись, мамочка. Спасибо за все! — крикнула Клава, вырываясь из рук двух дюжих охранников.　

После свидания с матерью Клаву сразу же отвезли в комендатуру и ввели в кабинет Лассе.　

— Садитесь, — предложил ей полковник. — Я разрешил вам свидание с матерью. Мне стало жаль старушку. Пожалейте ее и вы. Да садитесь же (Клава продолжала стоять), мы, немцы, — народ культурный.　

— И эти палачи тоже? — кивнула головой Назарова в сторону стоявших у стола Мейера, Лантревица.　

Последний скривился. Зассе заметил это и приказал:　

— Переведите, Лантревиц, точно. — Услышав перевод, мягко сказал, обращаясь к Клаве: — Очевидно, люди из полиции вас мучили излишне, но…　

— Излишне нельзя, — перебила коменданта Клава, — а просто мучить позволительно?　

— Не перебивайте меня, Назарова! — в голосе Зассе послышалась злая досада. — Еще раз повторяю: пожалейте мать и себя. Ведь семья ваша была добропорядочной, отец пострадал от Советов.　

— Не смейте трогать моего отца! — не выдержав, крикнула Клава. — Он был предан Советской власти!　

— Я понимаю, — продолжал Зассе, — ваши увлечения общественными делами — потребность юности. Такой грех мы легко прощаем. Простим и за Воронова, Овчинникова и других, но вы должны, Назарова…　

— Ничего я вам не должна! — не дала Клава договорить полковнику. — Не продолжайте дальше. То, чего добиваются от меня на допросах, я не знаю. А если бы и знала, то не сказала бы никогда!　

— Гадкий змееныш! — Лицо Зассе побледнело. — Мейер, займитесь этой девкой сейчас же! Уберите ее отсюда!　

Николая Семеновича Козловского Зассе встретил целой тирадой:　

— Ты, Козловский, есть старый вояка. Мы знаем, что ты был красный солдат. То было давно, и вы, русские, воевали между собой — красные, зеленые, белые. Я закрываю на это глаза. Но сейчас ты пошел против великой Германии. Тебе надлежит принять кугель — пуля по-вашему. Но добрый друг твой — господин Дембский говорил, что ты прилежный крестьянин, добросовестный строитель и виноват лишь в том, что стал помогать непутевому сыну. Он сейчас у нас, был ранен, его лечат немецкие врачи. Если хочешь, чтобы сын был жив, если хочешь работать на собственной земле, дарованной вам фюрером, скажи, кто научил сына идти за линию фронта, где прячется этот человек.　

Зассе говорил выспренно, делая плавные жесты руками в такт словам, явно любуясь собою. Козловский стоял молча, наклонив голову, а когда Зассе окончил свою речь, выпрямился и твердо ответил:　

— Зря ты, господин комендант, языком чесал. Дембский не мой друг, а мерзавец и твой холуй. Землю же нам дала Советская власть, а не твой паршивый фюрер. — При этих словах Зассе подскочил к Козловскому в ударил его массивным пресс-папье по голове. Николай Семенович качнулся, но удержался на ногах, вытер рукой кровь с разбитого лица, глубоким, сильным голосом продолжал: — Это твои выкормыши упыри и ублюдки, а мой Сашок был настоящим человеком и погиб геройски. Это я его научил бить вас, гитлеровских недоносков!..　

С того часа Козловского истязали ежедневно…　

12 декабря 1942 года подпольщиков казнили.　

О последнем часе руководителя островского молодежно-комсомольского подполья сохранилось несколько версий. Сошлемся на наиболее достоверную. Очевидец казни Клавдии Назаровой Виктор Иванович Федоров, подполковник запаса, проживающий ныне в Ленинграде, свидетельствует:　

«День тот был морозный. Мы, несколько подростков лет тринадцати — пятнадцати, мостили булыжником мостовую вблизи площади. На ней стояла свежевытесанная виселица. Кого казнить будут, никто не знал. Перед этим на днях фашисты казнили двух партизан. Неожиданно на площади появилось много гитлеровцев в касках и с бляхами на груди. Они погнали нас и всех, кто был на базаре, к виселице. Сразу же к ней подъехала крытая грузовая машина. В девушке, на которую набрасывали петлю, я узнал нашу пионервожатую Клашу Назарову. Она рванулась из кузова, что-то говоря. Хорошо слышал слова «город», «прощай». Палач ударил Клаву, но она еще успела крикнуть: «Красная Армия придет!» Все мы стояли как окаменелые…»　

Мужественно приняла смерть и боевая подруга Назаровой — Аня Иванова. До последней минуты девушки держались за руки. Крикнуть прощальное слово Ане не удалось — ледяная петля захлестнула шею.　

Немного поодаль от толпы, согнанной на казнь, стояла хорошо одетая девушка. Лицо ее было закрыто мягким пуховым платком.　

Когда в морозном воздухе прозвучали последние слова Клавы, девушка на какой-то миг сникла, но, услышав за собой шаги, мгновенно выпрямилась.　

— Любуешься, красотка? Со всеми вами так будет. — Говоривший был навеселе, он нахально оглядел собеседницу с головы до ног.　

— Со мной такого не случится, господин обер-лейтенант, — по-немецки ответила девушка.　

— О, прошу прощения, фрейлейн…　

— Фрейлейн Байгер, — с достоинством добавила незнакомка. Скинув платок с головы, она снисходительно посмотрела на загулявшего обера. — Сразу видно, что вы проезжий. То-то я вас не встречала у нас в комендатуре.　

— Опять эта Байгер офицерика подхватила, — с неприязнью заметила стоявшая неподалеку пожилая женщина. — И в такой день… И впрямь: рыбак рыбака видит издалека.　

Не успели люди разойтись с места казни, как по площади к цепному мосту двинулась устрашающая процессия. Так распорядился полковник Зассе. Под усиленным конвоем на санях везли связанных родителей Саши Козловского, Костю Дмитриева и Николая Михайлова. Белые лошади, конвоиры в белом, впереди палач в саване с петлей в руке. Шарахались в сторону люди. Кто посмелее, останавливались, снимали шапки. В Острове многие знали и уважали Николая Семеновича Козловского.　

Миновав цепной мост, процессия направилась за город по полевой дороге к берегу Великой… Ногино. Полицай, идущий рядом с санями, на которых восседал офицер-гестаповец, сделал знак. Все остановились у дома Козловских. В окне мелькнуло испуганное лицо Маргариты. Девушка выбежала во двор в одном платье, бросилась к саням:　

— Папка!　

— Швайген! — грубо оттолкнул Маргариту в снег солдат-конвоир.　

В сани к Надежде Дмитриевне прыгнул десятилетний Вова Яковлев, ее крестный сын. Он давно бежал сбоку:　

— Крестная, вставай, я тебя спрячу!　

Удар приклада вышиб мальчонку из саней. На слегах недостроенного сарая палач ловко прикрепил петли. Первой повесили потерявшую сознание Надежду Дмитриевну. Когда надевали петлю на связанного Николая Семеновича, фельдфебель — старший конвоя подошел с фотоаппаратом вплотную, чтобы получше снять момент казни.　

— Получай, паскуда! — крикнул Козловский и ударил гитлеровца ногой в челюсть.　

Снимок у фельдфебеля не получился — пришлось выплевывать выбитые зубы… Процессия двинулась в деревню Радобжа.　

Николаю Михайлову и Константину Дмитриеву перед смертью была уготована еще одна пытка. Их заставили смотреть на казнь Назаровой, Ивановой и Козловских. Вдруг дрогнут — попросят пощады, расскажут, цепляясь за жизнь, то, что не выдали их товарищи. Но радобжинские комсомольцы произнесли лишь по два слова перед смертью:　

— Прощай, Коля!　

— Прощай, Костя!　

Весь вечер 12 ноября в Острове падал снег. Ночью в лунном свете, окутавшем площадь, снежинки на телах повешенных искрились каким-то фосфорическим светом. Солдаты, охранявшие виселицу, боялись приблизиться к ней, вздрагивали при каждом шорохе и повторяли: «Гот мит унс» («Бог с нами»).　

Не спали в эту ночь и члены подпольного штаба. Они понимали, что бессильны были что-либо сделать для спасения товарищей. Не находил себе покоя Лева Судаков:　

— Я должен был быть рядом с Клавой. Крикнуть ей ободряющее слово. Наконец, застрелить палача.　

— И Клаву не спас бы и себя погубил, да и нас тоже. Нет, Лева, — убеждала его Мила Филиппова, — так нельзя. Лучшая память о погибших наших товарищах — это про должать общее дело, помнить всегда и везде, что мы — отряд Красной Армии, действующий в тылу врага. Действующий, Лева! Сегодня, завтра, послезавтра, до победы.　

Не спала в своей комнатке Зоя Круглова. При свете керосиновой лампы она писала. Как удивилась бы женщина, так плохо отозвавшаяся о Байгер утром на площади, если бы увидела эти записи! Зоя зашифровывала для передачи советскому командованию важные сведения о передвижении танковых войск. Их она почерпнула на документов, находящихся в сумке загулявшего обер-лейтенанта, которого вечером проводила к поезду.　

С помощью предателей враг нанес подполью Острова большой урон. Однако в донесении в штаб группы войск эту «удачу» начальник ГФП приписывал только себе: аресты Назаровой и ее помощников объяснялись упорной ревностной работой сотрудников полиции. И хотя в приказе, подписанном полковником Зассе, говорилось, что подпольщиков казнили «за связь с партизанами и помощь пленным красноармейцам», все они были объявлены «агентами коммунистических разведок».　

Спустя три дня после похорон Назаровой начальник ГФП, войдя утром в свой кабинет, затрясся от гнева. На своем письменном столе он увидал рукописную листовку. Она начиналась словами: «Немецко-фашистские войска терпят поражение под Сталинградом…» А еще через два дня вблизи станции Остров в товарные вагоны с боеприпасами врезался пассажирский поезд, в котором находились гитлеровцы, отправлявшиеся на отдых. Были жертвы. В адрес военного коменданта полетели грозные депеши из штаба охранных войск. Полковник Зассе был вне себя от гнева.　

Казнив Назарову, Козловских, Иванову, Михайлова и Дмитриева, абверовцы и жандармы ГФП считали, что ликвидировали ядро подполья и им остается лишь взять тех, кто был тем или иным образом связан с его участниками. Предусмотрительность руководителя подпольщиков, не разрешившего членам штаба провожать группу Козловского, спутала их карты.　

Гибель товарищей не сломила волю молодых патриотов. Работать становилось все опаснее и опаснее, но подпольщики Острова продолжали борьбу.　

Алла (слева) и Анфиса Шубины

Раиса Гаврилова