Быть твердыми в дни испытаний,
Быть зоркими в темные ночи.
Жизнь в Киверневе замирала с наступлением темноты. Оккупанты запрещали зажигать в домах свет — деревня расположена рядом с шоссе Остров — Порхов, одной из дорог, по которой часто направлялись подкрепления войскам, осаждавшим Ленинград. Да и сами жители Кивернева не стремились зажигать огонь. Не ровен час, увидев свет в окне, нагрянут гитлеровцы, и тогда подавай самогон и еду. Ночь несла сон — избавление от кошмарной жизни днем под наблюдением блюстителей «нового порядка», насаждаемого фашистами.
Не сразу ложился спать в деревне лишь староста. Плотно завесив окно одеялом, он зажигал лампу и начинал что-то записывать в замусоленную тетрадь. Частенько вынимал из карманов полушубка смятые немецкие марки, советские деньги, тщательно разглаживал их и прятал за божницу. А потом, погасив свет, долго ходил по скрипучим половицам и бубнил, бубнил. За постоянное недовольное брюзжание его и прозвали Зюзей.
В деревне Зюзю недолюбливали еще в довоенные годы. Был он не охоч до тяжелого крестьянского труда, никогда ничем не помог соседям, отлынивал от общественных дел. Молчал, сузив злые глаза, слыша укоры односельчан. Кое-кто говорил: «Что с него взять? Ума нет у мужика — считай, калека».
Но Зюзя преобразился, когда появились гитлеровцы. Встретил их подобострастно, служил им охотно. К односельчанам стал относиться высокомерно, всех поучал.
Брюзжал, ругал за непослушание властям староста и своих близких. Особенно доставалось племянницам — сестрам Федоровым, приехавшим после смерти родителей в Кивернево в марте 1942 года. Иначе как «комсомольское отродье» их не называл, но по дружному настоянию семьи дал им приют и устроил на работу — расчищать дорогу от снега.
Был и другой человек в деревне, который не только не ложился спать с наступлением темноты, но ожидал ее с нетерпением. Жил этот человек рядом со старостой в глубоком подвале соседнего дома и днем на улицу никогда не показывался… В полночь раздавался тихий стук, и тогда затворник выходил во двор. Жадно вдыхал он весенний воздух, осторожно ходил вокруг сарая, иногда забирался на столб, откуда шел ввод радиотрансляционной линии в дом, что-то мастерил там и возвращался в подвал.
О существовании затворника в Киверневе знали три человека: племянницы старосты и их двоюродная сестра Евгения Алексеевна — хозяйка подвала. И не просто знали, а всячески оберегали его, скрывая от посторонних глаз. В подвале была спрятана рация разведгруппы «ВРК». Там же находилось и жилье радиста-разведчика Анатолия Запутряева…
…Осень 1941 года. К верховью Волги приближался грохот артиллерийской канонады. Город Осташков был прифронтовым. Его улицы заполняли толпы беженцев, воинские подразделения. Неумолчный шум раздавался и в окрестностях Осташкова. С раннего утра и дотемна сотни лопат, ломов, кирок вонзались в землю. У дорог и на пляжах появлялись траншеи и противотанковые рвы.
Вместе с другими на строительстве оборонительного пояса трудился молодой рабочий кожевенного завода Анатолий Запутряев. И не было дня, чтобы парень не корил себя. Все из-за проклятой руки… Анатолию шел двадцать первый год. Был он комсомольцем, хорошим спортсменом, а в горвоенкомате ему трижды отказывали в просьбе послать на фронт. Во время одного из футбольных матчей Запутряев сломал руку. Срослась она не совсем удачно.
…В кабинете секретаря райкома было людно и шумно. Пробившись к столу, Анатолий попросил:
— Валентина Александровна, помогите. Нельзя в армию — пошлите в партизаны.
Спустя несколько дней он снова пришел в райком. В кабинете секретаря райкома сидел военный. Они внимательно посмотрели друг на друга.
«Раз в летной форме, значит, летчик. Кем же я могу быть в авиации?» — ломал голову Запутряев, рассматривая подполковника.
«Парень, видать, стоящий. Держится свободно. Вид спортивный. Руки рабочие. Взгляд открытый. В голубых глазах смешинка. Реакция на вопросы быстрая. Ответы откровенные», — отмечал про себя военный, расспрашивая Анатолия:
— Прыгнуть на парашюте не побоишься?
— Не знаю, не пробовал. Но раз надо — прыгну.
— Радио любишь?
— Слушать да.
— На лыжах быстро ходишь?
— Стараюсь.
— А рука как?
— Не подведет.
— Поедешь со мной?
— Поеду.
— А знаешь куда?
— Догадываюсь.
На другой день на строительстве оборонительного рубежа одним рабочим стало меньше…
Готовили Запутряева к работе в тылу врага тщательно. Жил он у одинокого старика. Последний инструктаж радисту-разведчику давал Злочевский:
— Ну вот, пришел и твой черед воевать, Анатолий. Позывные, как условливались, «ВРК». Группе поручен трудный район, но связь должен обеспечить любой ценой. С тобой пойдут две девушки — сестры Федоровы, Надя и Нюра.
— Девчата? — удивился Запутряев. — Товарищ майор…
— Что, не ожидал? Девушки боевые. Как и ты, упорно учились. Да и «крыша» у них вне подозрений. Дядя у гитлеровцев служит — староста деревенский. Главным поставщиком информации для тебя должна стать Надя. Она побойчее, ей легче будет войти в доверие и проникать туда, где стоят вражеские части. Сейчас тебя познакомят с ними. Постарайся найти сразу общий язык, хорошенько усвой их легенду. А ночью в путь.
Познакомился Злочевский с Федоровыми в Мошенском летом сорок первого. Сюда из-под Славковичей эвакуировалась многодетная семья председателя колхоза «Труд». Глава семьи Федор Васильевич вскоре умер от тифа, старшие дочери стали работать. Надя, симпатичная худощавая брюнетка с красивыми карими глазами, очень подвижная и веселая, с первой беседы понравилась Злочевскому. «Такая не растеряется и при встрече с немецким офицером. За словом в карман не полезет», — подумал майор. Молчаливая, серьезная Нюра ревниво следила за сестрой, деликатно осадив в разговорах ее излишнюю веселость, переходившую в озорство. Несмотря на разные характеры, сестры были очень дружны, и это также отметил разведчик.
В день отправки группы Надю захотел увидеть Деревянко. Представляя ее начальнику разведки, Злочевский говорил:
— Выдержит любое испытание. Находчива. Смела. Легенду знает в совершенстве. Превосходно цокает, подражая говору местного населения, и к тому же, — майор помедлил, подбирая нужное слово, — к тому же озорная.
— Ну что ж, пусть и значится у нас под именем Озорной. Запомни, Федорова, — обратился полковник к Наде, встретят тебя в родных местах настороженно, на откровенность не рассчитывай. Не сразу показывай свою склонность к тем, кому служит дядя. Это может вызвать подозрение у гитлеровцев. И еще, что весьма важно: идешь в разведку — верь в удачу. Ни пуха ни пера тебе, Озорная.
— К цорту, — блеснула улыбкой Надя.
Злочевский нахмурился, но Деревянко весело рассмеялся:
— К цорту так к цорту.
Злочевский провожал группу до переднего края. Был конец февраля сорок второго года. Морозная ночь загнала гитлеровцев в укрытия. Линию фронта миновали на лыжах благополучно. Вел разведгруппу тайной лыжней красноармеец-разведчик.
До партизанского края шли на лыжах, а дальше ехали на санях. На железнодорожном переезде два солдата долго и придирчиво расспрашивали на ломаном русском языке Надю, правившую лошадью. Та, посмеиваясь и цокая, бойко отвечала по легенде:
— Да, местные. Поцяму не эвакуировались? Хотели, но не успели. Родители? Погибли при бомбежке. Куда путь держим? В родное гнездо — деревню Кивернево — недалеко от Славковицей. Там дядя. Он староста. Цто за парень? Брат двоюродный Толька. Хворый он. Откуда лошадь? Были б царвонцы. Ну, по-вашему, марки. За них цорта купить можно.
Пока длился этот разговор-допрос, Запутряев, полулежа на сене, сжимал в одной руке гранату-лимонку, в другой — рукоятку нагана. Не вынимала рук из коричневого пальто и Нюра, делая вид, что ее не интересуют ни вопросы охраны переезда, ни ответы возницы.
За железной дорогой проверки участились. Тогда решили: Запутряев с рацией и оружием останется в лесу, а Надя и Нюра поспешат в Кивернево, выяснят обстановку и тогда уже перевезут радиста в деревню…
Сняв с елки антенну, Запутряев забрался под ее густой шатер. Первый радиосеанс прошел хорошо. Центр быстро принял сигнал «Я — ВРК… Я — ВРК…». Теперь можно и нужно выспаться.
Уснуть долго не удавалось сказывалось нервное утомление: как-никак радиограмму пришлось давать под носом у фашистов. Лес, в котором разведчицы оставили своего товарища, был небольшим, находился между двумя дорогами. До Анатолия долетал шум машин, иногда чужая речь.
Дважды угасал в лесу фиолетовый мартовский вечер. Дважды белка с громким хорканьем взлетала по утрам к кронам, видя, как из-под ее дома-ели вылезал человек в полушубке. Запутряев костра не разводил и к тому времени, когда раздался условленный свист, промерз до костей.
Надя появилась раскрасневшаяся, запушенная снегом, с ходу выпалила:
— Все хорошо, Толя. Дом наш цел. Живет в нем сестренка Женя. Собрались соседи. Ну, конечно, всплакнули по «погибшим». Дядя прибежал. Холуй он фашистский. Это — точно. А так все, как и предполагали. Только…
— Что «только»? — нетерпеливо спросил Запутряев.
— Фашисты в деревню часто заглядывают.
— Ну и что?
— Чужака легко заприметить. Жить в доме рискованно.
— Нюра говорила — подвал есть.
— Так то подвал!
— Вот там и будет моя штаб-квартира. А сейчас забирай рацию, — распорядился Анатолий, — и топай! Меня встречайте поздним вечером…
Домик Федоровых стоял в центре деревни. Его посетителей могли видеть десятки глаз. Среди них и глаза предателя-соглядатая. Запутряев решил выходить из подвала только ночью, притом в случае крайней необходимости.
Мартовский снежок не лежок. Но в этот год метель не раз натужно гудела в печных трубах в марте. В апреле весна одержала верх. Лес огласился тетеревиными песнями и кукованием ошалевшей кукушки. До Анатолия эти звуки не долетали. В подвале было темно, сыро, холодно. Под ногами беспрерывно бегали крысы, а наверху по утрам зло бубнил Зюзя, ругая племянниц за частые отлучки. Он почти каждый день наведывался к ним.
«Трезвое, неторопливое, но настойчивое наблюдение за объектом всегда принесет успех», — учили сестер их наставники в школе.
И девушки наблюдали за дорогой и на расчистке снега, и тогда, когда на отдых у Кивернева останавливалась колонна вражеских машин. Нюра запоминала их номера. Надя, завязывая разговор-флирт с солдатами, пыталась выяснить маршрут части. В воскресные дни Озорная направлялась в Славковичи, а иногда и в Порхов.
Днем разведчица не ведала страха. Девушка смело появлялась в местах, где запрещалось ходить местным жителям. Улыбчивая, бойкая, она отшучивалась от задерживавших ее солдат и полицаев.
— Цево пристали? Яйца продам и уйду. Царвонец заработать надо. Не цапай. Охвицеру пожалуюсь.
— Зацокала сорока… Полицаи отставали: дядя староста. А женщины-односельчанки осуждающе бросали вслед:
— Непутевая! Родители погибли, а она царвонцы у нехристей зарабатывает.
— Выслуживается, как Зюзя.
Страх приходил позже — ночью, когда, кутаясь в одеяло, Надя вспоминала прожитый день… Она на станции Порхов. С корзинкой яиц и бутылкой самогона («Хоцу сменять на мыло») пролезает под одним порожним составом, под другим. Наконец вот он — нужный, с платформами, на которых стоят укрытые брезентом пушки. Тут только успевай считать… Неужели это было?
Было. И подсчет танков, орудий в эшелонах, направляемых к линии фронта, к Ленинграду. И перепись номеров машин и воинских подразделений, уходящих из поселка Славковичи к Старой Руссе.
Однажды, в апреле, вернувшись под вечер из Порхова, Надя решила немного вздремнуть. Только легла, раздался стук из подвала. Девушка вздрогнула: вызывать к себе Запутряев мог лишь в экстренных случаях. Быстро оделась — и в подвал. Анатолий держал в руках радиограмму. Центр радировал: «На ваш участок железной дороги ожидается прибытие эшелона с особым грузом. Уточните местопребывание его, систему охраны. Сообщите немедленно».
— Опять в Порхов, устало опустилась на ящик Надя.
— Надо, Надюша. Да не смотри ты так — с радостью заменил бы тебя, да ведь нельзя! И не получится у меня так ловко. А может, одной Нюре сходить? Подряд два раза появляться на вокзале опасно.
— А что не опасно? — не выдержала Надя. — Думаешь, тебе в подвале сидеть безопасно?
— У меня пистолет, граната.
— Молчи уж, Аника-воин, — голос девушки приобрел обычную интонацию, граната! После ее взрыва от нас как от разведчиков никакой пользы не будет. Раз надо, значит, надо. Пойдем с Нюрой, пусть только стемнеет как следует.
Они вернулись через сутки, запыленные, усталые. По лихорадочному блеску глаз Нади Запутряев понял: удача! Разведчицы пробрались на запасные пути, где стоял эшелон с таинственным грузом. Это были цистерны с горючим и взрывчаткой. На каждые две емкости часовой. Девушки дважды нарывались на патруль. Нюру чуть не подстрелили.
В здании вокзала, куда заглянула Надя, на этот раз почти не было местных жителей, зато по платформе шаркали сотни кованых сапог, среди которых были и офицерские. Некоторые гитлеровцы в авиационной форме. Это заинтересовало разведчицу, но оставаться дольше обычного — значит вызвать подозрение. Однако какая-то внутренняя сила заставила ее выйти на платформу. Притулившись к стенке здания станции, Надя прислушалась к шумной разноголосице. Федорова, конечно, и слыхом не слыхивала о фашистском плане «Айсштосс», о массированных ударах немецкой авиации по кораблям Балтфлота, но уловила слова (немецкий язык Надя знала слабо) «Петроград», «Heва», «корабль капут», поняла ругань двух фельдфебелей в адрес коменданта, загнавшего цистерны с бензином на запасной путь.
Сведения, добытые сестрами Федоровыми, были настолько важными, что Запутряев решился на немедленную передачу их в Центр утром. Через 40 минут после позывных «Я — ВРК… Я — ВРК…» над железнодорожными путями Порхова появились советские бомбардировщики. А еще через час Запутряев прочел радиограмму из пяти слов: «Спасибо. Все трое представлены награде».
Радостное событие решили отметить. Сестры выменяли у солдат самогон на консервы, зажарили яичницу и при свете фонаря устроили «пиршество». Спели вполголоса «Священную войну» и «Там вдали за рекой». На прощание Толя предложил тост:
— За нашу главную помощницу!
— За кого? — не поняла Нюра.
— За нашу главную помощницу, — повторил Запутряев. Она ленинградка, очень надежная и ни разу мне не изменила.
— Да не темни ты, конспиратор, говори, где она сейчас находится?
— Рядом с тобой, дорогая Аннушка. Вон там, под сеном, указал Толя на угол подвала.
— Рация?
— Она, милая. «Северку» ленинградскому цены нет. Будь мы хоть семи пядей во лбу, будь мы еще более везучими, чем сегодня, добудь мы хотя и самые сверхсекретные сведения — все свелось бы к нулю или в лучшем случае при передаче живой связью — к данным месячного засола, как говорило мое радионачальство, не будь «Северка». Честь и хвала тем, кто создал его!
К словам Запутряева, услышь их, присоединились бы охотно сотни радистов разведгрупп, партизанских формирований, десантных частей Красной Армии. «Радио, только радио сейчас нам необходимо больше всего, — писал в одном из документов начальник Центрального штаба партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандования П. К. Пономаренко. С ним связаны и безопасность партизан, и эффективность их борьбы».
Позже оценят новую радиостанцию и… высшие чины вермахта. Так, командующий группой фашистских армий «Центр» издаст секретную директиву под номером 25–43. Констатируя, что «…русские устанавливают места расположения командных пунктов» и тот факт, что «…обнаружение производится с большой точностью», директива отмечала: «Засылаемые в наши тылы агенты снабжены малогабаритной портативной радиостанцией «Север», которая обеспечивает надежную связь».
Радиостанция «Север» — детище Ленинграда. В основу ее легла малютка «Омега» — дипломный проект инженера Бориса Михалина, в 1939 году студента-вечерника. Испытание и освоение повой радиостанции шло иод разрывами фашистских бомб в заводских корпусах. Триста радиостанций получил фронт от ленинградцев в самый тяжелый блокадный месяц — в декабре сорок первого. Радиостанции, подобной «Северу», не было ни у наших врагов, ни у союзников.
…Перед 1 Мая пришла беда. Волостное управление прислало в Кивернево список двенадцати девушек, предназначенных для угона в Германию. В их числе значились и сестры Федоровы. Несмотря на посулы, «вербовщик» рабочей силы, обрусевший пожилой немец, был неумолим. Пришлось Наде и Нюре слезно просить дядю о помощи. Трудно сказать, какими соображениями руководствовался Зюзя, но, вдоволь поломавшись, поехал на квартиру к врачу-немцу. Кадушка меда, полтуши барана да трехлитровая бутыль чистейшего самогона сделали свое дело. У Нади были «обнаружены» зачатки туберкулеза, а у Нюры — застарелая трахома.
— То-то я чувствую, что заболеваю, посмеивался Запутряев над сестрами, как-никак в заразной семье живу.
Смех смехом, а пребывание в сыром и тесном подвале давало себя знать. К тому же постоянное нервное напряжение. Все, вместе взятое, подорвало здоровье Анатолия, его часто била лихорадка, тело покрылось нарывами.
В мае 1942 года разведгруппа «ВРК» не снизила свою активность. В один из дней, когда падали на землю теплые дожди, Надя пожаловалась Анатолию:
— Пристает ко мне обер один. Из Славковичей. По-русски говорит вполне прилично. Каждый раз, когда появляюсь в поселке, липнет. Гусь какой-то штабной. Не знаю, как избавиться.
— Подожди, подожди, заинтересовался Анатолий, ведь в Славковичах раньше никакого штаба не было. Ну а влюбчивый обер-лейтенант не так уж и плохо.
— Кому как, — рассердилась Надя, — а мне…
— А тебе, — продолжал Запутряев, надлежит с офицером почаще встречаться. Но будь осторожна. Помнишь предостережение майора: «Не расслабляйте себя, даже когда хорошо знаете, что опасности нет рядом. Разведчик все время ходит по краю обрыва. Даже во сне…»
В Славковичах, оказывается, действительно разместились подразделения штаба механизированного корпуса гитлеровцев. Разместились весьма скрытно. Легковые машины около дома, где находились командование и оперативный отдел, не останавливались. Провода телефонной связи прокладывались ночью и только по земле.
Пять дней штаб жил спокойно в укромном месте. На шестой перестал существовать. Координаты разведгруппы «ВРК», переданные советским авиаторам, были точны.
Накануне бомбежки фрейлейн Надя, так «мило сочувствующая новому порядку», узнала от болтливого ухажера маршрут и некоторые другие данные о частях корпуса, направляемых в распоряжение командующего 16-й немецкой армии.
— Видишь, каким жирным твой гусь оказался, посмеивался Запутряев над Надей, настраивая радиопередатчик на нужную волну.
Девушка молча светила ему электрическим фонариком и, только когда окончился радиосеанс, тихо проговорила:
— Изнервничалась я до чертиков за эту неделю. А что будет завтра, Толя?
— Завтра будет легкий день, — пообещал Запутряев.
Легкий день? Таких у разведчиков не было, да и быть не может…
В июне Запутряев сообщил в Центр, что радиопитание у него на исходе, указал координаты, где группа будет ждать груз. Центр ответил: груз послан. Двое суток потратили разведчики на его поиск. Не нашли. Летчик ошибся (это стало известно позже) и сбросил груз в 25 километрах от условленного места. Передатчик вскоре замолчал, но прием еще вести было можно. Запутряев услышал приказ о выходе в советский тыл.
В жаркий июльский день сотрудники особого отдела задержали вблизи переднего края обросшего, в рваной одежде, больного человека. Давать показания он отказался, попросил доставить его побыстрее в разведотдел. Через два часа задержанного ввели в кабинет Злочевского. Еле держась на ногах, неизвестный отрапортовал:
— Товарищ майор, разрешите доложить…
— Запутряев? Толя! — бросился к нему Злочевский…
Запутряев рассказал, что, имея добротные немецкие документы на имя служащего порховской комендатуры, он за соответствующую мзду был взят подвыпившим фельдшером-австрийцем в кузов грузовика саперной части, направлявшейся в сторону фронта. Более 50 километров находился в колонне машин. Из разговоров солдат понял, что они раньше воевали под Севастополем. Ближе к переднему краю где шел, где полз.
— Озорная? спросил Злочевский.
— Ждет нового радиста или моего возвращения.
— Радиста мы послали. А тебя ждет орден Красной Звезды и госпиталь. Ты ведь совсем больной[10].
Сведения, добытые разведчиками Озорной, Байгер, Быстрым, войсковой разведкой, почерпнутые из допросов перебежчиков, подтвердили предположения штаба Северо-Западного фронта о подготовке фашистами нового штурма Ленинграда. Аналогичными данными снабдили командование разведотделы Ленинградского и Волховского фронтов. В первой декаде августа 1942 года разведгруппы Ленинградского фронта зафиксировали движение 180 эшелонов с солдатами и артиллерией по железной дороге Псков — Луга — Гатчина. Выло получено сообщение о приезде в город Пушкин генерала из ставки Гитлера, который, находясь на НП, знакомился с обороной советских войск. Впоследствии стало известно его имя: заместитель начальника штаба оперативного руководства верховного главного командования В. Варлимонт.
Значительной информацией о подготовке противника к штурму располагали чекисты и Ленинградский штаб партизанского движения. Так, руководитель партизанской группы В. В. Красоткин, действовавшей в Плюсском районе, сообщил о прохождении в июле в сторону Луги ежедневно не менее семи — десяти железнодорожных воинских эшелонов. Секретарь Гдовского подпольного райкома партии Товий Яковлевич Печатников сообщал (радиограмма № 1356) в Ленинградский штаб партизанского движения о новой концентрации фашистских войск в Пскове и Лядах, о нагрузке и режиме работ перешитой гитлеровцами железнодорожной ветки на Ленинград через Сланцы.
«И разведка доложила точно». Эти слова из популярной в довоенные годы песни о трех танкистах вполне определяли сделанное советской разведкой для выяснения цели операции «Фойерцаубер» («Волшебный огонь») — так поначалу было закодировано генеральное наступление войск группы армий «Север» с задачей овладеть Ленинградом. Подробный план операции, получившей впоследствии новое название «Нордлихт» («Северное сияние»), разрабатывался в 11-й армии Манштейна на основании директивы № 45 верховного командования вооруженных сил фашистской Германии. В соответствии с нею группе армий «Север» передавались «пять дивизий 11-й армии наряду с тяжелой артиллерией и артиллерией особой мощности, а также другие части резерва главного командования». По свидетельству немецких историков, количество войск группы армий «Север» к сентябрю 1942 года возросло почти в два раза по сравнению с началом войны.
Операция «Северное сияние» готовилась в глубокой тайне. Фашисты широко использовали дезинформацию, пытались убедить командование советских войск о якобы готовящемся ударе в районе Волхова, о замене финских войск дивизиями вермахта на Карельском перешейке. Но тщетно!
В глубокой тайне… Фрау Кюхлер и фрау Линдеман, бесспорно, не слыхали старинной русской пословицы: «Спроста сказано, да не спроста слушано», иначе куда осторожнее болтали бы о делах своих мужей — командующего группой армий «Север» и командующего 18-й немецкой армии при сопровождавшем их переводчике Викторе. Высокопоставленные дамы прибыли в Псков в начале сентября и пожелали осмотреть достопримечательности Пскова, Острова, побывать в Печорском монастыре. Молодой, деликатный, предупреждающий каждое их желание переводчик понравился скучающим матронам, и они не пожелали сменить его, когда шеф полиции безопасности (СД) предложил им другого.
В поездках фрау Кюхлер и фрау Линдеман злословили в адрес Манштейна (их мужья были обижены за передачу руководства операцией «Северное сияние» фельдмаршалу), делились впечатлениями от встреч с генералами и офицерами его штаба, говорили о предполагаемом путешествии в Петербург. Виктор «старался» отвлечь дам от серьезных разговоров: рассказывал им интересные эпизоды из истории города, обращал внимание на красоты Великой, Пскова… Как удивились бы они, узнав, что ночью девушка по имени Мери все важное из их разговора передает по рации с чердака дома на окраине Пскова в разведотдел штаба Ленинградского фронта.
Переводчик Виктор и фрейлейн Мери были советскими разведчиками Даниилом Гетцем и Маргаритой Максимовой. Внедрение их в Псков — исключительный успех помощников генерала П. П. Евстигнеева.
Впоследствии фрейлейн Мери появится как купеческая дочь в районе Чудово-Мга. И здесь она проявит свое незаурядное мастерство перевоплощения, отвагу, моральную стойкость. Такое не дается от рождения, а достигается воспитанием и самовоспитанием.
У Максимовой был хороший наставник — горячо любимый отец. Капитан дальнего плавания, исходивший морскими дорогами полсвета, обветренный ветрами всех румбов, Николай Васильевич с детских лет прививал своим дочерям Рите и Вале любовь к труду, истории родной страны, чтению, иностранным языкам (сам он владел немецким, французским, английским), к «романтике солнечных рей». Не считаясь с их косичками, обучал азбуке Морзе, радиотехнике. В дни возвращения капитана из плавания в доме Максимовых на Васильевском острове в Ленинграде надолго поселялось веселье. Рита, Валя и их подружки получали настоящий заряд «солнечного оптимизма». Девочки никогда не видели отца унылым, недовольным жизнью.
Перед войной Рита училась в механическом институте. Училась хорошо, увлекалась плаванием, стрельбой, мечтала, став военным инженером, посвятить себя совершенствованию минно-торпедного оружия флота. Война перечеркнула учебу, мечты. В первые дни боевых действий на море погиб Николай Васильевич. От матери скрыла, сестре сказала: «Я должна отомстить за папу».
В каждой семье своя память о войне. В семье Максимовых — это школьные тетради, девичий альбом, все то, что связано с короткой жизнью Риты[11]. Хранит ее сестра Валентина Николаевна и письмо из военного штаба за подписью генерала Анкудинова матери Валентине Амфилогиевне. В нем есть такая характеристика радистки опергруппы Маргариты Максимовой:
«…она исключительно заботливый и работоспособный товарищ, смелая, решительная и дисциплинированная девушка; наравне с мужчинами переносила трудности походной жизни. Риту в наших отрядах любили и уважали за ее безотказную работоспособность. В суровых условиях тыла Рита закалилась, была исключительно преданным товарищем нашей Родины».
Упредить врага, наступательными действиями ослабить боевую мощь группировки Манштейна — такие задачи решали советские войска под Ленинградом в августе-сентябре 1942 года. Удар следовал за ударом. Наступление в районе Усть-Тосно, десант в Ивановском, ожесточенные бои на Неве, прорыв частей Волховского фронта к станции Синявино сильно обескровили дивизии, предназначавшиеся для штурма Ленинграда. И хотя вплоть до ноября командование группы армий «Север» не отказывалось от него, «Северное сияние» так и не засияло победным светом для фашистских войск, а «Волшебный огонь» нацистов не запылал на ленинградских улицах.
Большую роль в срыве фашистского плана штурма Ленинграда сыграли диверсионные действия партизан и спецотрядов разведки фронтов на важнейших коммуникациях врага. 64 железнодорожные диверсии в сентябре были на счету ленинградских партизан. Вот краткие сведения только о двух из них.
14 сентября. Подрывники из отряда ленинградца М. Ф. Макарова на участке Варшавской железной дороги Плюсса — Струги Красные пускают под откос сразу два эшелона. В груду металла превращены автомобили, взорвались снаряды, в огне цистерны с горючим.
19 сентября. Диверсионные группы 4-й партизанской бригады подрывают воинский эшелон севернее Струг Красных. Участок дороги, имевший стратегическое значение, выводится из строя почти на четверо суток. Крушение крупное — убито и ранено более 300 солдат и офицеров из соединения, направляемого в распоряжение Манштейна.
В конце лета и в начале осени 1942 года войска Северо-Западного фронта, парализуя наступательный порыв дивизии врага, продолжали успешно перемалывать в демянском «котле» подразделения и части 16-й немецкой армии, которых так не хватало Манштейну. Партизаны и опергруппы, действовавшие в полосе фронта, получили указание немедленно начать жесточайшие удары по коммуникациям с задачей не пропустить ни одного поезда врага к линии фронта. Предлагалось всячески срывать снабжение противником своих войск, устраивая крушения поездов, выводя из строя мосты, дорожные сооружения, разрушая линии связи, уничтожая склады боеприпасов, снаряжения, продовольствия, горючего.
Напряженную до предела обстановку для гарнизонов охранных войск на железнодорожных станциях создают в эти дни спецгруппы Михаила Анипкина и Николая Шимчика. Острие их ударов направлено на район станции Чихачево, ставшей головной базой снабжения 16-й немецкой армии и связи ее с группой войск Манштейна. Кроме стальных путей на Дно от Чихачева к Старой Руссе отходили две шоссейные дороги; основная через Волосовский, другая — через Белебелковский районы Ленинградской области.
Группа Николая Шимчика действовала в тылу врага давно. «Крестным отцом» ее был майор Злотников. К нему и летели радиограммы из труднопроходимых Ашевских болот. Сведения передавались ценные — рядом железная дорога от Новосокольников на Дно. Крупные гарнизоны врага стояли в Локне, Сущеве. На боевом счету группы было несколько крушений вражеских поездов. 8 марта 1942 года разведчикам удалось пустить под откос эшелон с платформами, груженными боезапасом. Взрывы снарядов основательно разрушили железнодорожное полотно. Пожар уничтожил уцелевшие вагоны. Погибло много солдат, сопровождавших эшелон.
Летом 1942 года группа в ослабленном составе (пять человек) вышла на отдых в наш тыл. Надежный это был народ. Все — молодец к молодцу, отважны, решительны, правдивы. И каждый превосходный специалист своего дела. Ленинградец Геннадий Сорокин — меткий стрелок. Волжанин Александр Иванов — мастер по установке мин, южанин Николай Мамаев — радист со своим почерком, псковитянка Татьяна Ланькова — смелая разведчица. Ну а сам командир лейтенант Николай Шимчик на все руки мастер.
Вот эту отважную пятерку и предложил направить поближе к берегам Великой Злотников, когда в разведотделе обсуждался вопрос о заброске новых спецгрупп для подрывных действий на железных дорогах Пскова.
— Может быть, не стоит, Сергей Михайлович, на этот раз включать в группу Ланькову, — усомнился Злочевский, девушка с самолета прыгать не тренировалась. Обойдутся парни без нее.
— Обидим и ее и ребят, — не согласился Злотников. Между Таней, с которой я встретился год назад в Дно, и сегодняшней Лапиньковой — разница большая. Возмужала не по летам. Одна ее разведка в Локне чего стоит. «Острый глаз и чуткое ухо», — говорят про нее бойцы группы. И любят.
— Суровый Злотников и такие эмоции. Не ожидали, товарищи? — улыбнулся полковник Кантиков и затем как решенное добавил: — Не будем разъединять группу. Отправка немедленная.
…Тане Ланьковой шел восемнадцатый год, когда началась Великая Отечественная война. Худенькую, высокую, ее скорее можно было принять за подростка, чем за девушку, имевшую уже рабочий стаж. Печатница Дновской типографии стала в первые недели сандружинницей, а спустя месяц — бойцом разведгруппы. Так случилось, что девушка невольно подслушала разговор разведчиков, готовившихся к уходу в тыл врага. Обратилась к ним с просьбой взять с собой. Те и привели ее к майору Злотникову.
Майор с улыбкой выслушал рассказ о том, как Ланькова проникла в тайну группы, но в ответ на просьбу зачислить в ее состав произнес обидное:
— У нас не детский сад.
Лицо Тани залила краска. Вскочив со стула, она заговорила сбивчиво, горячо:
— Я все равно уеду с группой! Выслежу и уеду. В машину вцеплюсь.
Поднялся и майор.
— Вы понимаете, что говорите? — спросил он сердито.
— Понимаю. И обязательно так поступлю!
— Ни черта вы не понимаете! — рассердился Злотников, — Ведь товарищи, которые привели вас ко мне, все военные, здоровые и сильные хлопцы. Разве вы сможете столько пройти, сколько они? Или спрыгнуть с самолета с парашютом?
— Пройду. Спрыгну! — упрямо твердила Таня.
— А вдруг вы попадете в руки фашистов? Они же мучить будут, под пытками заставят говорить.
— Кричать буду, но военной тайны не выдам. Честное комсомольское!
— А я думал, что ты пионерка, — смягчился Злотников и уже устало спросил: — Места-то здешние хорошо знаешь?
— Так точно, товарищ майор! — радостно воскликнула Ланькова.
Разведгруппа. Число ее бойцов редко выражалось двузначной цифрой. Но всегда это было воинское подразделение, где требовалось не только стать «острым глазом и чутким ухом», но и высокодисциплинированным бойцом, свято соблюдающим законы воинского товарищества, желающим учиться и на горькой неудаче, и тогда, когда сердце радуется успешно выполненному заданию.
Товарищи учили Ланькову отвыкать от слов «кажется», «приблизительно» при докладе командиру о проведенной разведке. Учили запоминать и удерживать в памяти все увиденное и услышанное намертво.
И Таня тренировала память, вырабатывала в себе особую зоркость: но нескольку раз проходила разведчица на станции Сущево мимо закрытых брезентом танков, чуть ли не вслух пересчитывала орудия, стоявшие на платформах и на запасном пути в Чихачеве, запоминала номера груженных снарядами автомобилей, сделавших вынужденную остановку в поселке Бежаницы. И все это на виду у гитлеровцев, с риском для жизни. Сколько раз, услышав окрик «Ком мит цум комендант, шнель!» («Идем к коменданту, быстро!»), Ланькову охватывал цепкий страх, но она оборачивалась с обворожительной улыбкой и протягивала патрулю дновский паспорт или, залившись слезами, объясняла «пану солдату», что ищет больного отца-беженца.
Разведка, о которой напомнил Злотников на совещании, была и дерзкой и особо результативной. В разведотделе фронта располагали сведениями о каком-то большом, таинственном вражеском складе горючего то ли в самом городе Локне, то ли в его окрестностях. Но чтобы он находился рядом с железной дорогой, совсем недалеко от вокзала, — этого никто не предполагал. Гитлеровцы открывали склад только по ночам, весьма искусно маскировали его и крепко, но незаметно для постороннего глаза охраняли.
Ланькова и Елена Соколова (наставница Татьяны на первых порах) появились в Локне днем. Зашли в несколько домов и со слезами на глазах расспросили хозяев про лагерь военнопленных, где якобы находились их мужья. Узнав местонахождение лагеря, а попутно и многое другое, они до вечера бродили по улицам. В городе накануне остановилась крупная воинская часть. Ее неосторожные интенданты и помогли разведчицам определить, откуда идет снабжение бензином войск, отправлявшихся к Ленинграду. Когда Злотников доложил радиограмму Шимчика об обнаруженном складе начальнику разведки фронта, тот немедленно взялся за трубку полевого телефона и вызвал командира авиационной части… Огромное черное пожарище долго напоминало гитлеровцам о точности ударов советской авиации.
Оправдала возлагаемые на нее надежды отважная пятерка и осенью 1942 года. Группу удачно выбросили вблизи глухой псковской деревушки Коты. Ланькова смело отправилась в крайнюю избу, назвалась Тосей из… партизанского отряда, попросила хозяйку кое-что рассказать. Та поверила разведчице, и ее «кое-что» оказалось богатыми сведениями, нужными для подхода к участку железной дороги Порхов — Карамышево. Вскоре на стол Злотникову легла радиограмма: Иванов, Сорокин, Ланькова и Мамаев подорвали воинский эшелон в 48 вагонов, набитый до отказа солдатами вермахта. В их составе было около батальона СС…
В Ленинградском партийном архиве хранится наградной лист на старшего сержанта Татьяну Ивановну Ланькову. В нем сказано: участвовала в подрыве пяти вражеских эшелонов, уничтожала телеграфно-телефонную связь противника. Позже, уже командуя группой подрывников, проникла за реку Великую, где пустила под откос эшелон с боевой техникой фашистов на дороге Остров — Резекне.
До поздней осени 1942 года наступательные действия войск Ленинградского, Волховского, Северо-Западного фронтов, бойцов незримого фронта ослабляли силы врага. Гасили операцию «Северное сияние» и моряки Краснознаменного Балтийского флота. И прежде всего неотразимыми ударами своих подводных лодок.
Фашистские адмиралы заверили Гитлера, что в летнюю кампанию ни одна советская субмарина не преодолеет смертельных минных барьеров и не появится в водах Прибалтики, не говоря уже о Германии. В одном из иллюстрированных немецких журналов была помещена карта ближайших морских подступов к Ленинграду. Вдоль и поперек ее испещряли условные знаки минных заграждений с устрашающими названиями: «Тигр», «Носорог», «Морской еж», «Медведь». Тысячи якорных и магнитно-акустических мин были выставлены против советских кораблей. На разных глубинах вблизи друг от друга притаилось множество «рогатых смертей»[12]. Легкий удар корпусом или днищем корабля и две сотни килограммов взрывчатки превратятся в огненный таран дьявольской силы.
Тридцать шесть раз летом и осенью 1942 года, всем смертям назло, прорывались балтийские подводные лодки в открытое море, 56 кораблей и судов врага были потоплены ими на коммуникациях и базах противника. Шведская газета «Дагенс нюхетер», анализируя ход войны на море, 20 октября писала:
«Советские подводные лодки, управляемые отважными и отчаянными командирами, несомненно, прорываются через узкие, заминированные и чрезвычайно тщательно охраняемые воды Финского залива… не дают возможности немцам наладить твердые коммуникации».
Вторую военную осень во всеоружии встречал и сам город-герой. В кратчайшие сроки была проведена эвакуация 300 тысяч жителей и части промышленных предприятий. Люди, пережившие зиму, когда голодная смерть косила сотни человек ежедневно, не хотели уезжать на Большую землю. Но так было нужно для обороны города и для подкрепления опытными кадрами специалистов восточных районов страны. Ленинград послал более 4300 специалистов на авиационные заводы, около 6400 — на судостроительные и до тысячи на танковые. Вместе с ними отправлялось и различное промышленное оборудование, в том числе 17 тысяч станков.
Дружно вышли ленинградцы на строительство дополнительных оборонительных рубежей. Их руками было сооружено более 7 тысяч амбразур для пулеметов и 1100 для пушек, новые противотанковые рвы, окопы, баррикады на случай уличных боев.
Огромная роль в укреплении города в те дни принадлежит Ладоге. До самого ледостава продолжалась навигация. С западного берега на восточный и в обратном направлении шли пароходы с баржами на буксире, военные и речные суда. Шли ночью и днем, в штормовую погоду, какой богато озеро, под неистовыми бомбежками фашистской авиации. В Ленинград было доставлено 703,3 тысячи тонн груза.
Многогранная титаническая работа ленинградцев под руководством партийной организации превратила город в военную крепость. Ее защитники имели не только армии, корабли, самолеты, но и такое сильное оружие, как непоколебимая вера в победу правого дела советских людей.
Клавдия Назарова
Людмила Филиппова
Александр Митрофанов
Олег Серебренников