Я знаю, что наша прогулка не променад двух давних друзей, а повод для того, чтобы поговорить. Уверена, нам есть что сказать друг другу, а наше общее молчание, с которым мы добрались сюда – лишь временная отсрочка сложного разговора. Возможно, именно того, о котором говорила Диана.

Но здесь, в поле, усыпанном луговыми цветами, я нахожусь в своей стихии, и настроиться мне будет гораздо легче, вдыхая ярко выраженный камфорный запах аптечной ромашки, мелкой, корявой, неказистой, но действующей на мои натянутые нервы успокаивающе.

Мои любимые цветы – дикорастущие соцветия – живые, неподдельные, с наполовину облетевшими лепестками, впитавшими солнце, приспособленные к непогоде и умеющие выживать под порывами ветра. С ними не сравнится ни один идеальный импортный цветок.

Глубоко затягиваюсь ароматом, расправляя легкие, и подставляю лицо теплому ветру. В этом моменте прекрасно все: ромашковое поле с редкими вкраплениями языков пламени красного мака, оттенки меда в воздухе, источаемые «желтой кашкой», яркое солнце уходящего лета, кучевые облака, парящие в голубом небе, и высокий парень, неторопливо шагающий рядом. И если на мгновение закрыть глаза, я могу почувствовать счастье. О нем не хочется кричать на весь мир, оно не материально, и его не купишь за огромные деньги. Оно прямо здесь: в близком человеке, в его улыбке и дыхании, в прикосновении ветра к волосам и протоптанной дорожке в поле, в молчании и в способности все это видеть, ощущать, трогать и наслаждаться.

Замечаю, как Стёпа притормаживает, и тоже останавливаюсь. Слежу за его движениями: он лезет в задний карман джинсов и достает телефон.

Отвожу взгляд в сторону, чтобы не ущемлять его в действиях своим пристальным вниманием.

– Номерок оставишь? – внезапно спрашивает он.

Я поворачиваюсь к Игнатову и непонимающе смотрю на него. Он выгибает бровь, примечая мое замешательство, и торопится пояснить:

– Чтобы в следующий раз звонить тебе, а не искать, через кого можно передать информацию и у кого постоянно разряжен телефон, – усмехается с откровенной претензией.

– Диана передала, что ты был в аэропорту, – спешу защитить подругу. Сейчас претензия звучит в моих словах, но я хочу, чтобы до него дошло: эта информация меня пошатнула.

– И все? – уточняет он.

– Нет. Еще ты просил, чтобы я себя не накручивала, – поджимаю губы.

Он кивает.

– Но ты накрутила, – заключает Стёпа.

Из каких соображений он делает это, не представляю, но он прав: я себя накрутила, но не собираюсь ни опровергать, ни подтверждать это заключение, чтобы не упрощать ему задачу. Черт подери, я не находила себе места! Я и сейчас чувствую, что занимаю чужое, находясь рядом с ним, а он не спешит со мной объясниться.

Отворачиваюсь и смотрю вдаль.

Во мне эмоции такие же пестрящие как краски на поле – от прогорклой за утро тоски по нему до смятения и обиды.

Чувствую, как парень ощупывает мое лицо. Всматривается в него, читает, ищет ответы.

– Мы с Сарой расстались… – Тотчас возвращаю ему свой взгляд. Эта фраза запускает во мне несколько противоположных реакций, одна из которых тормозит мое взбунтовавшееся сердце облегчением, а другая прокалывает его иглой совести. Они расстались… – Я проводил ее в аэропорт, – вываливает на меня информацию, которая слишком громоздкая и тяжелая, чтобы я могла её легко обработать.

Кружит внимательно по овалу лица, заглядывает в глаза, ожидая реакции. А мне катастрофически сложно найти для него подходящие слова.

– Мне… жаль, – шепчу, пряча взгляд, потому что в нем он без труда прочитает отчаянную ложь.

– Мне тоже, – криво усмехается Стёпа. – Жаль, что мы с Сарой не сделали этого раньше, еще в Израиле. – Он поднимает голову и смотрит в небо. – Бл*ть, я такой придурок! – Игнатов опускает лицо и пинает сухой комок земли. Я морщусь. Слышать от него грубость настолько же непривычно, насколько чувствовать к нему нечто большее, чем дружеская симпатия. – Пытался приспособиться в умирающих отношениях, тупо цеплялся за них, не понимая, зачем и для чего. Привез Сару в родительский дом, дал ей надежду, а потом облажался. Только время друг у друга отняли!

Я ошарашенно смотрю на Игнатова.

– Я не знала, что у вас… Вы выглядели счастливыми…

Обнародованные факты разводят слякоть в моей голове, отчего я не могу говорить внятно. Во рту пересохло, и даже аромат любимых ромашек не может сейчас стабилизировать меня.

– Счастливыми? Когда, находясь в отношениях с одной, в башке маячит совершенно другая, насколько каждый в этих отношениях счастлив? – Он жалит меня взглядом.

Мне не нравится Степин тон. Он словно меня упрекает в этом.

– Я не знаю.

– Не знаешь… – недобро усмехается Игнатов. – Ты и тогда не знала. – Он наклоняется и выдергивает колосок. Откусывает корень и зажимает стебелек в зубах, агрессивно пережевывая его.

– О чем ты? – прищуриваюсь я.

Он молчит, и я не понимаю, каким образом между нами успела образоваться пропасть, а мое утреннее смятение трансформировалось в раздражение, с которым я хочу его ударить, толкнуть, выбить из него этот долбаный пафос.

– О чем ты?! – повышаю голос.

Он меня бесит, и он зол! Но и я тоже!

Сжав кулаки, чувствую, как во мне клокочет возбуждение.

– Ты, правда, не понимаешь?! – орет он мне в лицо.

– Просвети меня! – Толкаю его в грудь.

Мы ругаемся. Мы, черт возьми, ругаемся! И если это рикошет от его расставания с Сарой, то я ему не помощник!

Я не могу больше смотреть на него как на друга, и сопереживать ему тоже не собираюсь!

Он перехватывает мои ладони и заводит руки мне за спину, громыхая практически у самых губ:

– Потому что, бл*ть, в моей башке ты! – Его взгляд остро мечется по моему лицу. – Всю мою гребанную жизнь занозой в ней сидишь! Вот такой я дебил, Филатова! Вот такой я херовый друг, у которого, бл*ть, стоит на подругу! Такой мудак, который, тебя любит! – А следом его агрессивные губы сминают мои.