Глава 37. Степан

\

Я освобождаю Юлькины руки, чтобы обхватить ладонями ее лицо и вжать в своё, но получаю приличный толчок в грудь.

Делаю шаг назад, отступая.

С гладких плечиков послетали бретельки сарафана, открывая умопомрачительный вид на ее вздымающуюся грудь, но Филатовой совершенно плевать на свой внешний вид. Ее глаза блестят от бешенства, и оно направлено на меня.

Я тоже взбешен.

Меня изнутри ломает так, что пустое поле для нас сейчас лучший вариант, потому что я настроен крушить и ломать эту гребаную возведенную между нами стену «дружбы», которую она так упорно выстраивала годами.

– Ты… ты сейчас серьезно?! – Ее голос дрожит, а глаза искрят удивлением, но я ей говорил уже эти слова. Говорил!

– А разве по мне видно, что я настроен шутить?

– Я не знала. Я считала, что…

– Знали все! В наших семьях разве что Герман не догадывался, как глупый малолетний недоросток Стёпа ссался рядом с Юлей Филатовой. Вот только куда ему до охуе*го баскетболиста, да, Юль? А сейчас? Сейчас я достаточно для тебя хорош?

Она меня никогда не понимала, ни тогда, ни сейчас, но если шесть лет назад я молчал и довольствовался тем, что дают, то сегодня мои яйца достаточно отросли, чтобы наглядно показать: дружба с ней в моих планах больше не числится.

Юля смотрит на меня, как на привидение, как на нечто, которое видит впервые. Ее подбородок напряжен, а распахнутые глаза настолько огромные от изумления, что я готов поверить в то, что все мною сказанное для нее шокирующая новость.

– Я никогда так не считала! Никогда не выделяла в тебе внешние недостатки! —Понизив голос, она крутит головой.

– Но ты выбрала его! Шесть лет назад ты выбрала его!

Я ору на нее, просто потому, что мне нужно проораться за эти чертовы годы, когда я притворялся рядом с ней долбаным другом, не позволяя себе даже дышать на нее, а сейчас я хочу сделать ей больно. Я, с*ка, так ее люблю, что хочу сделать ей больно! Это – нездоровая хрень, граничащая с нежностью и грубостью, но у нас, кажется, настал тот самый момент, когда мы можем нарушать границы.

– Я никого не выбирала! – рычит Филатова, делая шаг ко мне. – Я даже не знала, что у меня был выбор. – Она раскидывает руки в стороны. – У меня был парень, с которым я встречалась, и лучший друг, с которым с раннего детства сидела на одном горшке. О каком выборе ты говоришь?! Мне только исполнилось девятнадцать, Степ, а тебе даже восемнадцати не было. В чем ты меня обвиняешь?! В том, что не отвечала на твои чувства, о которых не знала?!

– Шесть лет назад я признавался тебе в них, но ты…

– Но я не помню, – перебивает она и обнимает себя руками. Затем отворачивается и смотрит в поле. – А ты не нашел в себе мужества мне рассказать. Я тебе звонила и писала, – оборачивается и фарширует меня упреком, укором, обидой, всем тем, от чего я начинаю чувствовать себя полным ничтожеством, —но ты посчитал уместным вычеркнуть меня из своей жизни, сменив номер.

Да, бл*ть, это так!

Я вычеркнул ее из своей жизни. С той ночи, когда мой мир разлетелся к чертям. Мир, в котором моя Юлька Филатова стала чужой, испачканной, присвоенной…

Flashback. Шесть лет назад

Я знал, что свою успешную сдачу первого экзамена в летнюю сессию Юля отмечала в ночном клубе. Эту информацию я выпытал у сестры. Наше с Соней противостояние заканчивалось перемирием тогда, когда дело касалось Филатовой.

Я сидел у ее подъезда, под ярким фонарем, бьющим по глазам, и всматривался в темноту двора.

Я как-то сразу понял, что такси, вынырнувшее из-за угла, везет Юльку.

Машина остановилась в начале дома, не доехав до подъезда несколько десятков метров, но меня не нужно было просить, чтобы я ринулся навстречу.

Она вывалилась из тачки не одна. С охреневшим баскетболистом, рожа которого светилась начищенным самоваром.

Я его ненавидел, а он стебал меня каждый раз, когда у института я встречал Юльку с талыми соплями мороженого и венком из ромашек. Смотрел, как на сморчка, и видел во мне угрозу не страшнее, чем от пугала в огороде.

Я, бл*ть, и был такой: тощий пацан, выбравший сдавать химию по ЕГЭ и достающий ему до пупка. Но в тот вечер я готов был проткнуть его живот своими острыми худыми коленками и засунуть ему в задницу баскетбольный мяч, с которым он не расставался.

Он стискивал ее ягодицы, вжимался в нее своим конским пахом и языком демонстративно лазил Филатовой в рот.

– Привет, Ромео! – Гребаный баскетболист отлепился от Юльки и посмотрел на меня с вызовом. Но я ни хрена его не принял. Я пытался смотреть в глаза Филатовой, но она прятала их от меня, уткнувшись лицом в плечо утырка.

– Юля… – позвал я.

Я ощупывал взглядом ее тело и медленно умирал: легкая блузка, выбившаяся из короткой пошляцкой юбки, была застёгнута на несколько нижних пуговиц. Весь ее внешний вид был таким же растрёпанным, как волосы на голове. Она выглядела вульгарно, пошатывалась и едва держалась на своих длинных ногах. Филатова была пьяна, и от осознания этого меня начало тошнить.

– Юля, что случилось? – Я подался вперед, ощущая, как закипает в венах кровь. – Юль, тебе плохо?

– Малышка… – Гребаный ушлепок оскалился, зарылся пальцами в волосы Филатовой и потянул ее голову назад, впиваясь мерзким прищуром в ее лицо. —Ответь своему Коротышу: нервничает пацан.

– Убери от нее свои руки! – Я стиснул кулаки.

– Воу, парень, остынь! – насмешливо фыркнул баскетболист. – Юленьке очень хорошо, не переживай, приятель! – И погладил скулу.

– Убери от нее свои руки! – прорычал громче.

Я знал, что выгляжу мелкой шавкой, тявкающей на слона, но во мне было столько внутренней силы, что, если бы я в тот момент понял, что он тронул ее насильно, то убил бы его. Я готов был его убить!

– Слышь, Ромео, ты меня порядком подзаеб*л. Сегодня – последний раз, когда я вижу тебя рядом со своей девушкой. Ты меня понял? – Он обхватил Юлькино лицо, переведя на нее внимание. – Давай, Юляш, я погнал. Добежишь сама?

Юлька рассеянно кивнула, проследив, как мудак пакует свои гачи в салоне дожидающегося его такси, и как только машина скрылась за углом многоэтажного дома, поплелась в сторону своего подъезда, спотыкаясь на шатких ногах.

– Юль… – Я сделал несколько шагов в ее сторону.

– Отстань от меня! – обернулась. – Просто отвали!

А меня прокручивало через мясорубку!

Ее размазанная под глазами тушь и распахнутая блузка… они вскрывали мне вены – медленно, изощренно, по миллиметру.

– Ты спала с ним?

Филатова поморщилась и отвела взгляд в сторону.

– Ты. С. Ним. Спала? – переспросил настойчиво, хотя прекрасно понимал, но мне нужно было услышать от нее.

– Тебя это не касается, Игнатов! Не таскайся за мной! Не позорь меня! – Ее голос разлетелся эхом по спящему двору.

– Я тебя позорю?

– Да! У меня есть парень, и ему не нравится видеть тебя рядом со мной.

Она отвернулась и упрямо зашагала к подъезду, но я ее догнал. Вцепился в руки, останавливая.

– Юль, я тебя люблю, – задрав голову, метался взглядом по ее лицу.

Я хотел найти в нем для себя что-то теплое, былое. Я не узнавал ее, но мечтал увидеть реакцию на слова, которые дались мне легко. Но в ответ она лишь сипло рассмеялась.

– Стёп, дорасти сначала, – высокомерно скривилась она.

– Это не имеет значения. Он выше, да, ну и что из этого? Он не любит тебя, а я люблю.

– Степ, не грузи, а… – болезненно поморщилась Филатова. – У меня голова болит.

– Тебе плохо, и где он сейчас, твой парень? Напоил, воспользовался и свалил? Выгрузил, как посылку, у подъезда и бросил. А я всегда буду рядом. Я женюсь на тебе, Филатова!

Юлька расхохоталась. Она смотрела на меня свысока, как на несмышлёного ребенка, который лепетал о детских глупостях. А я не врал. Я готов был положить к ее ногам весь мир, если бы она позволила.

– Я не пьяная! – закричала она. – Меня никто не поил! Это мое решение! И с кем мне спать, я тоже решаю сама! А ты всего лишь друг, но я уже в этом не уверена. Ты меня напрягаешь своим постоянным вниманием! Дружим дома, окей? В институт ты ко мне не суешься, договорились? – Юлька мотнула головой и натужно сглотнула.

Всего лишь друг…

Ее глаза стали мутными, а взгляд – расфокусированным.

– Нет! Не договорились. Он тупоголовый спортсмен! Он тебя не знает!

– А ты знаешь? – Она усмехнулась и поморщилась.

– Лучше, чем кто-либо.

– Раз так, тогда, будь добр, отстань от меня! Ты меня достал! Уходи!

Кровь их вспоротых вен вытекала. Я ощущал, как придуманная мною для нас жизнь, которую я рисовал для нее на открытках, постепенно прощалась со мной.

– Ты уверена?

– Да! – И в ту же секунду она согнулась в приступе тошноты.

Ее рвало, и она плакала. А я выл внутри себя. Держал ей волосы, гладил по голове, успокаивал. А она плакала.

Растирала пальцами тушь по щекам, прогоняла, кричала, чтобы уходил и не смотрел на нее, а потом звала на помощь.

Мы сидели на скамейке. Ее голова покоилась на моих коленях, и мы вместе ждали, когда ее отпустит.

Она просила прощения, а я смотрел вперёд.

Она ругалась, всхлипывала и снова меня прогоняла.

Вжималась мне в грудь и требовала не уходить, а потом уснула.

Я перебирал в пальцах ее спутанные грязные волосы и следил за мотыльком, мельтешащим в свете фонаря. Я видел в нем себя: так же, как он, летел на Юлькин свет, а света в ней больше не было. Он погас для меня.

Не знаю, сколько я так просидел, слушая ее редкие всхлипы сквозь поверхностный сон.

Разбудил. Отыскал в Юлькиной сумке ключи и проводил домой.

Перед моим уходом она назвала меня глупым дураком, но я и так это понял.

Дурак, что не разбил ушлепку его холеную рожу!

Следующим утром я сдал последний экзамен и, не дождавшись выпускного вечера, через несколько дней уехал в Израиль.

И да, она мне звонила, писала, но я сделал так, как она просила: оставил ее в покое.