Шаркая листьями, пришла осень.

Сухой, душный август ослабил хватку, уступая бразды сентябрю. Дождливый месяц терпеливо смывал пыль с дорог, выскребал её из трещин в асфальте.

За прошедшие недели я отправила резюме в две фирмы, и мне предложили работу. Не совсем то, что я искала, но всё равно приятно, ведь эти собеседования были первыми в моей жизни. Я обнаружила, что умею производить хорошее впечатление.

Так Артём однажды обнаружил, что умеет плавать. Возможно, это случилось, когда все решили, что он утонул.

Я думала об этом, не переставая. Вспоминала его слова на Сахалине.

– Я плаваю лучше, чем рыбы.

– Ты занимался с тренером?

– Нет, просто однажды обнаружил, что умею.

Ещё я узнала, что уживаться с ложью очень просто. Я боялась, что тайна Артёма встрянет между мной и родителями и будет трудно смотреть им в глаза, но ничего подобного не случилось. Ложь вплетается в отношения с любимыми людьми, к ней привыкаешь. После памятного ужина родители быстро пришли в себя. Мы дружно поверили, что с нами всё в порядке, что время затопило прошлые землетрясения, и подводный тремор никогда не достигнет поверхности. Мы так и не посмотрели старые фотографии. Когда я просила об этом, папа хватался за телефон, настаивая на предварительной встрече с психологом. А я не хотела полного вскрытия души, не с тайной, переполнявшей меня до краёв. Да и не была уверена, что фотографии прошлого пойдут мне на пользу. Слишком острой и сильной была моя реакция в прошлый раз.

А вот поговорить о прошлом хотелось. Я искала информацию в сети, заглянула в архивы газет, но ничего не нашла ни про аварию, ни про Тёму. Папа отмахивался от вопросов, и только мама нашла силы, чтобы перечислить скупые факты: произошёл несчастный случай, Артём утонул, его долго искали, но тела так и не нашли.

Вот и всё.

За исключением того, что он жив.

Жив и очень далеко от меня. Мы никогда больше не увидимся, и я так и буду хранить его тайну. А это непросто. Во мне уживаются боль расставания и боль давнего прошлого. Забытые детские страдания – странный феномен. Страшные события стёрлись из памяти, но боль живёт внутри, мучает тело, отравляет дыхание и порой вырывается наружу. Внезапно. Похожее лицо в толпе, чьи-то слова служат непредсказуемым триггером, и тебя окатывает огнём. Боль скребёт по нервам, безымянная и пугающая, а ты не понимаешь, что её вызвало.

Ты не знаешь того, чего не знаешь. Не можешь знать. В этом нет твоей вины.

По крайней мере, так я думала, пока влажные шаги сентября не принесли доказательство обратного. Таня – знакомая Артёма, с которой я встретилась на Сахалине, – поджидала меня на стоянке у входа в офисную многоэтажку. У её ног стоял чемодан.

Меня удивило не то, что Таня нашла меня и приехала без предупреждения, а то, с какой ненавистью она на меня смотрела. Её глаза сияли злым голубым огнём.

– Я позвонила, чтобы назначить встречу, но секретарь сказала, что ты сегодня занята до шести. – В её голосе звучала угроза.

Не помню, чтобы мы переходили на «ты».

У меня было несколько совещаний, а секретарь ушла рано. Она наверняка написала мне о пропущенных звонках, но я не проверила почту.

– Тебе есть где остановиться? Мы можем позвонить в гостиницы… – предложила я, сдержанно улыбаясь.

– Я приехала по рабочим делам, и у меня забронирована гостиница.

– Тогда… чем могу помочь? Что-то случилось?

Взгляд Тани дрогнул.

– Ты! Ты случилась и всё испортила, – процедила она сквозь зубы. – Думаешь, Тёма пережил мало испытаний? Захотелось добавить?!

Ситуация вышла из-под контроля за считанные секунды. Голос Тани набирал обороты, предвещая истерику, по её лицу текли слёзы. В конце рабочего дня на стоянке людно, и на нас уже обращали внимание. Была бы машина, я бы затолкала Таню внутрь, но я не вожу.

Через дорогу есть небольшой сквер, и там можно поговорить. Даже если говорить не хочется.

– Пойдём сядем и побеседуем! – натянуто предложила я, показывая направление.

Подхватив чемодан, Таня пошла следом, но жаловаться не перестала.

– У Тёмы была хорошая жизнь, ты понимаешь это или нет?! У него есть люди, которые его любят. Я! Я его люблю! По-настоящему люблю, а не как ты. И не оправдывайся, что случившееся не твоя вина. Может, раньше была не твоя, но теперь виновата только ты.

Ослепнув от слёз, Таня беспомощно тряхнула головой. Я взяла её под руку, усадила на скамейку, а сама села рядом. Во мне бурлила дикая смесь чувств – гнев, растерянность и жалость. Пока не узнаю, в чём Таня меня обвиняет и зачем приехала, не смогу с ними справиться.

– Тёма злится, что я к тебе пошла, ну и пусть! Я больше не могу молчать. – Она впилась в меня взглядом, полным слёз и ненависти. – Если в тебе есть хоть капля человечности, то прошу тебя, исчезни из его жизни! Тёма втемяшил себе в голову всякую ерунду, но он тебя не любит. Не может любить. Не может, не может… не может! – Слова Тани лились слезами. Всхлипнув, она спрятала лицо в ладонях.

Я в шоке смотрела на рыдавшую девушку, колеблясь между негодованием и сочувствием. Хотелось прикоснуться к её плечу, успокоить, поддержать, но я боялась сместить в ней нечто хрупкое, опасное, что могло превратить звонкую обиду в бешенство.

– Что смотришь?! – воскликнула она с внезапной грубостью, отняв руки от заплаканного лица. – Не нравлюсь? А ему нравлюсь! Точно знаю, что нравлюсь, он много раз говорил, что я красивая и хорошо готовлю! – Снова всхлипнув, Таня достала из кармана скомканный платок, но не воспользовалась им. Смотрела на меня сквозь голубоватые бусины слёз. – Я люблю его, и он тоже меня полюбит, если ты его отпустишь. Отпусти его! – попросила сорванным голосом. – Он не сможет быть с тобой счастлив, никак не сможет. Ну не бывает же такого!

– Мы с Артёмом не общаемся, и я понятия не имею, в чём ты меня обвиняешь…

– Не ври! – перебила Таня и вскочила на ноги. – Ты с самого начала знала, кто он такой. Он, дурак, поверил, что ты невинная овечка, но меня не обманешь. Ты разглядывала его вещи в доме. Я видела твоё отражение в оконном стекле, и ты фотографировала не дом, а Тёмины личные вещи. Даже его кружку! А потом ты переехала к нему. Тебе удалось затащить его в койку? Наверняка удалось, раз он поехал за тобой в Южно-Сахалинск…

Гнев Тани вдруг истощился, она словно сдулась, потеряла силы. Крик перешёл в хриплый шёпот.

– Я предчувствовала, что он за тобой поедет, но надеялась на лучшее. А потом вы виделись в августе на похоронах. Что между вами произошло?

Под её давящим взглядом слово «ничего» растаяло на моём языке. Однако Таня и не стала дожидаться ответа.

– Тёма вернулся больным, и ему до сих пор плохо. Он запретил мне с тобой связываться, но я не могу больше терпеть. Не могу смотреть, как он мучается, а всё из-за тебя. Отпусти его!

Во мне бурлило что-то тёмное, гадкое – обида, раздражение, горечь. Мне тоже плохо, а Таня ещё и обвиняет меня невесть в чём.

Терпение иссякло, и я резко подскочила на ноги.

– Успокойся и перестань бросаться обвинениями, иначе я уйду! Сожалею, что Артёму плохо, но ничем не могу помочь.

– Можешь! Не лезь к нему больше, а если он с тобой свяжется, то откажись с ним разговаривать.

– Я не ищу встреч, и мы не общаемся. Если он что-то тебе обещал и не сдержал слово, я в этом не виновата.

Таня опустила голову, золотая волна волос соскользнула с её плеча. В её позе, в грусти сутулых плеч был ответ: Артём ничего ей не обещал.

Когда она снова подняла взгляд, её глаза горели ненавистью.

– Ты виновата! – прошипела. – До того, как ты приехала на Сахалин, всё было хорошо. Из-за тебя Тёма сам не свой. Тебе мало того, что с ним сделали твои родители, да? Решила добавить?

Казалось, каждое слово ударяет меня в грудь, норовя опрокинуть на землю.

Артём наверняка сказал Тане, что я не знала о прошлом, но она не поверила и всё равно меня обвиняет. Как там говорится… незнание закона не освобождает от ответственности? В моём случае незнание прошлого не освобождает от обвинений. И от ответственности за мои поступки.

И, судя по всему, не только мои.

– Может, объяснишь, что, по твоему мнению, сделали мои родители?

Вокруг собрались жадные до зрелищ прохожие, подслушивая и пытаясь решить, на чьей они стороне. Я бы ушла, но обвинения пригвоздили меня к месту. А Таня не замечала ничего вокруг, захлёбывалась словами и слезами.

– Ты бессердечная гадина, как твоя мать! А твой отец… ему бы только использовать Тёму, а на остальное наплевать. Но я не позволю!

Мужчина средних лет в военной форме коснулся Таниного плеча.

– Вам нужна помощь?

Таня моргнула и затихла, сбитая с марша истерики.

– Я люблю его, – прошептала она, глядя на свои руки. – Я люблю его, а они снова его утопят.

Что?!

Я шагнула к Тане, но мужчина поднял руку, не позволяя мне приблизиться.

– Объясните, пожалуйста, кто кого собирается утопить, – обратился он к Тане. – Это очень серьёзное обвинение, и я помогу вам сообщить в полицию.

Вздохнув, Таня села на чемодан. Тот качался на неровной земле, и она качалась вместе с ним, долго не выходя из транса.

– Полиция не поможет, – сказала наконец. – Тёма утонул из-за её родителей. А теперь он снова тонет… из-за неё! – показала на меня с горечью обвинения в голосе и в каждом движении.

Свидетели происходящего повернулись ко мне, так и не поняв суть обвинений.

– Так он утонул или жив? – Мужчина бросил на меня растерянный взгляд, пытаясь решить, что делать дальше.

Таня провела носком туфли по мелкой луже, нарисовала мокрую полосу в пыли. Потом встала, развернула чемодан и, не прощаясь, направилась к пешеходному переходу.

Мы проводили её взглядами.

– Он жив, – ответила я, хотя уже ни в чём не была уверена.

Когда прикладываешь ухо к раковине, слышишь шум прибоя.

Когда прикладываешь ухо к чужим секретам, слышишь шум прошлого.

Когда долго и с нетерпением ждёшь чужих откровений, то не ожидаешь, что они пробудят в тебе дикую ярость. Мощное, неконтролируемое отторжение.

Танины обвинения – ложь. Гадкая, грязная клевета. Артём сказал, что с ним не случилось ничего плохого и ему не причинили зла. Если так, то почему Таня обвиняет и оскорбляет моих родителей?!

Что, если Артём мне солгал?

Нет, мои родители не могли навредить ребёнку.

Не могли же?!

Ни за что!

Злых языков везде хватает, и если по деревне гуляют гадкие сплетни, то их источник очевиден – Рязанцевы. Им надо было как-то оправдать похищение ребёнка, вот они и наболтали гадостей про всех и вся, включая моих родителей. Двадцать лет назад Артём был слишком маленьким, чтобы пресечь сплетни, а потом не хотел портить репутацию Рязанцевых. Однако после моего приезда он должен был признаться соседям, что наша семья не сделала ничего плохого.

Мог хотя бы Таню убедить, что родители не причинили ему зла.

Я на стороне Артёма, но…

Что, если его сторона полна лжи?

***

Я мучилась всю ночь без сна. Вспоминала сказанное Таней, сочилась яростью и кровила страхом. Мама бессердечная гадина?! Наоборот, она излишне чувствительный и мягкий человек. Папа хотел использовать Артёма?! Как? Для чего? Это бессмыслица. Мать Артёма не попросила бы родителей о помощи, если бы не доверяла им.

Артём утонул из-за родителей? Бред! Он вообще не утонул! В этом обвинении столько же правды, сколько и в словах, что Тёма снова тонет, в этот раз из-за меня.

Таня вне себя от ревности и обиды, и её слова – злые и глупые сплетни.

Я думала об этом, лёжа без сна и готовясь к разговору с родителями. Придётся раскрыть им тайну Артёма, другого выхода нет. Таня выдвинула серьёзные обвинения. Кому ещё она пожалуется? Как далеко разошлись слухи? У родителей есть право знать, в чём их обвиняют, чтобы защититься. Артём сам виноват, раз не опроверг слухи и вовремя не разобрался с Таней.

Я знала, что поступаю правильно, но для моего сердца это было предательством, и я болела им всю ночь. Однако трезвые утренние мысли подтвердили очевидное: я должна поговорить с родителями. Недавний опыт показал, что с обоими одновременно мне не справиться, поэтому я выбрала маму. Новость, что Артём жив, станет для неё потрясением, но, когда шок пройдёт, мама не отмахнётся от меня, как папа, и согласится поговорить.

Поэтому я решила встретиться с ней наедине.

Я ушла с работы в обеденный перерыв и уже тогда предчувствовала, что сегодня не вернусь, что наш с мамой разговор продлится не полчаса, а намного дольше. Дни, недели. Годы.

Я открыла родительскую дверь своим ключом. Маме хватило одного взгляда, чтобы понять, что речь пойдёт не о будничных мелочах.

– Нам лучше присесть… и выпить, – предложила я, откашляв ком в горле.

– Замечательная идея!

Мама грациозна, как всегда. Казалось, у неё десять всё успевающих рук. Она разложила печенье, бутерброды, нарезанные овощи – всё это за пару минут. Наблюдая за ней, я впервые заметила, что она не стройная, а худая. Болезненно худая, но одета так элегантно, что это скрывает худобу. Тогда я впервые задалась вопросом, а счастлива ли она на самом деле.

Достав бокалы, я выбрала бутылку вина. Мы с мамой выпиваем в два часа дня в рабочий день. Это не только необычно, а невероятно.

– Хороший выбор, тебе понравится это Мерло. – Кивнув, мама обняла меня за плечи. – Не волнуйся так, солнышко! Расскажи, что случилось, и мы с этим справимся. Обещаю!

В тот момент, впервые за долгое время я ощутила спад напряжения. Потому что поверила, что мама справится с новостью без особых осложнений.

Мы сели за стол.

– Речь пойдёт о мужчине, с которым я познакомилась на Сахалине.

– Об Артёме? Который не пришёл тебя проводить? – Голос мамы звучал мягко, приглашающе.

– Да, о нём. Оказалось, что он и есть тот самый Тёма, которого вы считали погибшим.

Мама замерла, улыбка осталась на её лице тенью.

– Артём жив, – добавила я, помогая ей соединить нити прошлого с моими словами.

Мама смотрела на меня, не моргая и не дыша.

Мир за окном вдруг показался неподвижным, дождь прижался к стеклу. Ветер затих, прервав репетицию грядущего октября.

– Артём жив, – наконец сказала мама. «Р» прозвучало влажным щелчком языка.

– Да.

Я была готова к слезам, даже к обмороку, но не к медовому спокойствию материнского голоса, который пронёс меня через десяток юношеских трагедий.

– Ты наверняка не завтракала, поэтому возьми, пожалуйста, бутерброд. Нехорошо пить вино на голодный желудок, а то быстро захмелеешь. – Мама качнула головой, потом ещё раз, ещё. Не могла остановиться, качала головой взад-вперёд. – Сейчас мы всё обсудим, да. Возьми бутерброд, Эмма. Значит, Тёма жив…

Я вслепую нащупала тарелку с бутербродами и выбрала первый попавшийся, не отрывая взгляда от маминого лица. Пыталась разглядеть на нём ложь. Или страх. Но не видела ни того, ни другого, потому что шок уничтожил мамины эмоции. Раньше она обладала удивительной выдержкой в любых ситуациях. Бабушкина смерть ослабила её, а памятный разговор об Артёме подкосил под корень, однако сегодня при встрече мама показалась мне сильной и готовой к любым испытаниям. Увы, я ошиблась.

– Скажи, Эм… – Мама перевела дыхание, маленькая погрешность на идеальном полотне выдержки. – Это правда? Тёма жив? – Её глаза лучились болью и радостью одновременно. Дождавшись моего кивка, она продолжила, с каждым словом всё громче. – Что же случилось? Где он был, с кем вырос, как туда попал, почему полиция не сообщила… Как он… как он, Эмма?! – Её голос треснул, расплёскивая не ослабшее с годами отчаяние.

Страшное зрелище, к которому невозможно подготовиться, – слабость родителей. Я знала, что разговор будет непростым, но всё равно, глядя на маму, еле справлялась со слезами.

Те, кто держится дольше других, падают внезапно и быстро. Разбиваются на самые мелкие осколки. Нет сомнений, что мама искренне привязалась к Тёме, её реакция слишком сильная.

– Мамуля, у Тёмы всё в порядке, клянусь! Прости, но у меня очень мало информации о том, что случилось. На Сахалине я не знала, кто он такой, а когда узнала, он отказался отвечать на вопросы. Мы не поддерживаем связь.

– Но… что он сказал? Как объяснил… – Она дышала так часто, что один вдох накладывался на другой, угрожая привести к обмороку.

– Не волнуйся, прошу тебя! С ним не случилось ничего плохого, его никто не обидел, он сам так сказал. Его не похищали, он… сбежал.

– Ничего плохого… Сбежал…

Мама беспомощно повела рукой, облизала сухие губы. Я поднесла бокал к её рту. Глоток был громким, захлёбывающимся.

– После смерти матери Артём не хотел ехать к ненавистной дальней родне. Около реки случилась какая-то авария, и он воспользовался возможностью и сбежал. Он сожалеет, что причинил нам боль.

Мама положила ладонь на живот и согнулась пополам, лицом в колени.

– Авария… Никто не обидел… Сожалеет… Господи! Я все эти годы убивалась… а он… жив. У него правда всё хорошо?

– Да. Красивый дом, хорошая работа…

Мама выпрямилась, рассеянно опустила пальцы в вино и поднесла ко рту, слизывая кровавые капли.

– Нам было очень тяжело, когда Тёма погиб… пропал, – прошептала. Она казалась неузнаваемой, растворившейся в шоке. – Я не понимаю, что случилось. Мы всю реку обыскали, полиция тоже, спасатели… – Нахмурившись, мама подняла на меня блестящий от слёз взгляд. – Ты сказала, что ездила на Сахалин к подруге. Ты соврала, да?

Поколебавшись, я вкратце рассказала о случившемся и повторила объяснения Артёма о его побеге. Бабушкина фраза: «Сохрани мою просьбу в секрете, хотя бы какое-то время» наконец обрела смысл. Она знала, что рано или поздно мне придётся рассказать родителям обо всём.

Больше всего маму потрясло то, что месяц назад Артём был в нашем городе. Хотя нет, больше всего её потрясло то, как долго я скрывала правду.

Мы смотрели друг на друга, будто узнавая заново. Самые близкие в мире люди, хранившие внутри взрывные тайны.

– Почему ты вдруг решила признаться? – спросила мама с болью и обидой в голосе.

– Я не собиралась говорить вам, что Артём жив. Это его тайна, а не моя, и я хотела уважить его выбор. Однако вчера ситуация изменилась. В город приехала его знакомая, и её версия прошлого выставляет вас с папой не в лучшем свете. Она сказала, что папа хотел использовать Артёма, а тебя обозвала бессердечной. Ещё она сказала, что Артём утонул из-за вас. Она была не в себе, это точно, но после её гадких слов я решила, что вам следует знать правду.

Мама обхватила себя руками, сжалась, как будто защищаясь от удара.

– Я люблю тебя, Эмма. Очень люблю.

– Я тоже тебя люблю, поэтому мне нужно узнать, что случилось, чтобы я могла… – Я собиралась сказать: «защитить вас от обвинений», но вместо этого пришли другие слова. Неожиданные. – Ты рада, что Тёма жив?

Я смотрела на маму с пристрастием, искала предательскую дрожь ресниц, неуверенность взгляда – признаки лжи. Подозревать родных людей мучительно больно, однако Танина истерика играла в памяти на повторе.

– Господи… – Мамины плечи дрогнули. Слизывая слёзы с губ, она пыталась улыбнуться, но лицо скривилось в болезненном спазме. Я обняла её за плечи, снова поднесла вино к её губам. – Рада ли я, что Тёма жив?! Я даже слов не знаю, чтобы выразить, как я рада…

Мама рыдала в бокал. Слова вырывались неровной дробью, зубы стучали о стекло.

– Мамочка, пожалуйста, успокойся! Тебе надо прилечь.

До дивана три метра, но я боялась, что не дотащу её. За считанные минуты из оплота спокойствия и силы она превратилась в раненую душу, оторвавшуюся от плоти. Из-за моих слов, моего бессердечного вопроса. Такой острой реакции я не ожидала.

– Ты не понимаешь… – Мама схватила меня за руки, смотрела расширенными глазами, мутными от слёз. – Я безумно рада, но… ещё я думаю о том, как бы всё сложилось, если бы я знала, что он жив. Двадцать лет прошло!

Мне удалось дотащить маму до дивана. Уложила её, закутала в вязаную кофту, накрыла сверху пледом, но она не перестала дрожать. Сняв её домашние туфли, я подложила грелку под стопы, и мамины пальцы поджались, благодарно прижимаясь к теплу.

Она наконец затихла, только всхлипывала. От неё пахло застарелым горем.

А потом она подняла на меня больной, мутный взгляд, полный решимости, и я поняла, что следующие слова выбьют почву из-под моих ног.

– Двадцать лет я винила себя в его смерти. Знакомая Тёмы права, Эм. Я виновата в том, что он чуть не утонул.

Мой мир опрокинулся.

Наверное, я всхлипнула, потому что мама сочувственно погладила меня по щеке.

– Иногда… – Она закашлялась, будто слова выходили из тайных, пыльных глубин души. – Иногда мгновенное решение определяет всю твою жизнь. И не только твою, а и жизни тех, кого ты любишь.

Потерев заледеневшие от волнения пальцы, я коснулась её плеча.

– Подожди… Артём сказал, что ему не причинили зла. Я не понимаю… – В моём голосе нарастала паника.

Мама села, подтянула колени к груди. Смотрела мимо меня, в прошлое.

– Всё дело в аварии. Я виновата, потому что несла ответственность за Тёму, а значит и за всё, что с ним случилось. Ведь я согласилась помочь его матери, Кире. Когда она умерла, Витя поехал в больницу, а Тёма остался с нами. Чтобы отвлечь, я повезла вас на благотворительную ярмарку, нам надо было доставить поделки и выпечку на продажу. Ты капризничала, поэтому я посадила тебя на переднее сидение в автомобильном кресле. Мы попали в аварию. Пьяный водитель грузовика въехал на мост на большой скорости, не справился с управлением и столкнул нашу машину в реку. С тех пор я тысячу раз переиграла случившееся в памяти, представляя, как действую решительно и без ошибок. Но в тот момент я впала в панику… Машина пробила ограду моста и зависла на краю. Я еле справилась с подушкой и ремнём безопасности, открыла дверь, и в тот момент мы упали. Меня выбросило из машины, оглушило ударом о воду и закрутило в потоке. Течение было очень сильным, кружилась голова, я захлёбывалась и ничего не могла сделать, чтобы вам помочь. Ничего, понимаешь?! Водитель грузовика прыгнул в воду и вытащил тебя, а Тёму так и не нашли. Я тысячу раз виновата, по тысяче причин. Должна была заранее заметить, что грузовик едет слишком быстро, и остановиться. Должна была действовать быстрее. Не паниковать после столкновения. Сразу вытащить вас из машины…

Мама перечисляла бесконечные «должна была», продуманные за двадцать лет страданий, потом опустила голову и разрыдалась.

– Мамочка, успокойся! Прошу тебя!

Она не ответила, отстранилась от моей руки. Когда всхлипы затихли, мама сделала глубокий вдох и продолжила.

– Полиция провела расследование, водителя судили. Тёму долго искали и решили, что он выбрался из машины, его унесло течением и он утонул. Тело так и не нашли, винили быстрое течение, да и в реке много валунов и поваленных деревьев, поэтому трудно было искать. Свидетели аварии видели, что я и сама чуть не погибла, но были и злые языки, обвинившие меня в бездействии. Дескать, взрослая женщина и умеет плавать, а болталась в воде, как пробка. А спросить бы их, что они делали, глядя на нас с моста?! Почему не прыгнули в воду и не помогли? Это было ужасно, ужасно, ужасно…

Не знаю, осознавала ли мама, что продолжает повторять это слово. Я обняла её, уткнулась лбом в плечо. Казалось, я вижу прошлое её глазами – бурлящую реку, пьяного водителя со мной на руках, беспомощную женщину, пойманную в водовороте, и глазеющих людей. Осуждающих, обвиняющих, показывающих пальцами, но ничего не делающих, чтобы помочь.

– Я тысячу раз виновата, ведь я несла за вас ответственность. Но разве можно судить вот так, с моста? – в отчаянии воскликнула мама.

Нельзя.

Боль сопереживания сдавила горло, и я не могла ответить.

Ты ничего о себе не знаешь, пока не упадёшь. Пока тебя не прижмёт, не столкнёт, не скинет в смертельный водоворот.

Никто не вправе судить. Никто.

Не с моста.

Мама закрыла глаза, затихла, словно набираясь сил, потом снова заговорила.

– После аварии и смерти… исчезновения Тёмы тебе было очень плохо. Всё вокруг напоминало о случившемся, да и гадкие слухи об аварии довели меня до срыва, поэтому мы обрубили корни и уехали. Начали жизнь заново и не говорили о прошлом. Но знаешь… чужие мнения – это ничто по сравнению с твоим собственным. А я думаю, что виновата. Я должна была спасти вас обоих! – Захлебнувшись словами и слезами, мама прижала меня к себе с невероятной силой, будто хотела спрятать внутри. – От матерей ожидают сверхчеловеческих способностей. Где они были, эти способности?! Я даже тебе не смогла помочь!

От её крика звенело в ушах.

– Мамочка, прошу тебя, успокойся! Главное, что Тёма жив и тебе больше не надо себя винить. А те, кто тебя обвинял… забудь о них! Их гадкие слова на их совести.

Мама меня не слушала, не искала отпущения грехов. Хмурилась, качала головой, как будто вела с собой внутренний диалог. Оказалось, она пыталась сложить пазл из кусочков прошлого и моего пересказа слов Артёма. Сложив события в цепочку, перевела на меня покрасневший взгляд, полный боли.

– В то время Галина Максимовна жила неподалёку. Она ехала следом за нами на ярмарку. Получается, она спасла Тёму, но никому не сказала, даже полиции. На берегу реки был лес… Видимо она спрятала Тёму, а потом увезла к сестре на Сахалин. С тех пор мы почти не видели Галину Максимовну, теперь понятно почему. Знаешь, Эм… мне кажется, она воспользовалась ситуацией. Мы бы не дали Тёму в обиду его родне, так что ему не надо было бежать. Думаю, Галина Максимовна его уговорила, а то, что он не хотел ехать к родственникам, сыграло ей на руку. Её младшая сестра долго и тщетно мечтала о ребёнке, но не могла ни родить, ни усыновить. Галина Максимовна и до аварии спрашивала о Тёме. Возможно, зная о слабом здоровье Киры, она заранее что-то планировала, раз так быстро сориентировалась и достала Тёме новые документы… Заставила нас страдать долгие годы. – Мама зажмурилась и потёрла лоб костяшками пальцев. Бессвязные, торопливые фразы отражали поток её мыслей. – Это не по-человечески, это коварно… преступно в конце концов! Да, я виновата, что не спасла Тёму, но Вити вообще там не было, его-то за что наказывать?! Галина Максимовна дружила с бабушкой, но к нам относилась с неприязнью, однако этот поступок переходит всякие границы… Украсть ребёнка… С ума сойти! Но она всё-таки чувствовала себя виноватой, раз на старости лет сказала бабушке правду. А бабушка… сама не решилась нам сказать и доверила это дело тебе? Господи, почему тебе?! Они очень рисковали, отправляя тебя на Сахалин. Страшно представить, что могло произойти! – Содрогнувшись, мама вцепилась в меня изо всех сил.

– Со мной не случилось ничего плохого. Артём не был рад моему приезду, но не обидел. Поверь, он не держит зла! Он не хотел подставлять Рязанцевых, поэтому не связался с нами за эти годы…

Мамины руки конвульсивно дёрнулись.

– Эм, девочка моя, если бы он не держал на нас зла, то давно бы сообщил, что жив! Доверил бы нам свой секрет или хотя бы тебе не лгал. И его знакомая говорит о нас гадости, дескать мы виноваты, что он чуть не утонул. Откуда она взяла эту информацию, если не от Тёмы? А он откуда, если не от Галины Максимовны? Он был в шоке после смерти матери, да ещё перепугался во время аварии. Если Галина Максимовна наговорила гадостей о том, что я виновата в аварии и не пыталась вас спасти, и вдобавок как-то оговорила Витю, то Тёма вполне мог нас возненавидеть. Ей это было выгодно, чтобы Тёма не захотел к нам вернуться и уехал с ней. Подростка легко разозлить, а он был впечатлительным мальчиком, с характером, да ещё гормоны влияли. И он несёт эту ненависть в себе до сих пор… Какое счастье, что он тебя не обидел и вы больше не общаетесь!

Артём спросил, не боюсь ли я воды. Теперь я знаю, почему. Вода отняла у меня Артёма.

Мы упали под воду вместе, лучшие друзья, подросток и малявка. Его исчезновение стало для меня страшной травмой. Настолько, что декады спустя, увидев его детское фото, я испытала потрясение.

Я не боюсь воды, потому что меня сразу спасли. Авария не запечатлелась в памяти и не травмировала душу. А вот исчезновение Артёма чуть не свело меня с ума.

Пока мы разговаривали, дождь прекратился, в каплях влаги на оконном стекле отражалось солнце. Это казалось предвестником нового начала, однако мои мысли застряли в прошлом.

– Где произошла авария?

Когда родители сказали, что Артём утонул, я решила, что это случилось в нашем городе, и они позволили мне заблуждаться. Но здесь нет бурной реки, которую мама описала сегодня. Теперь понятно, почему мой поиск информации не увенчался успехом.

– Это случилось далеко отсюда, на юге, где мы жили раньше, – ответила мама. Название города не было мне знакомо. – Мы сделали всё возможное, чтобы похоронить прошлое. Из-за гадких слухов, из-за трагедии, из-за твоей реакции. Папа продал фирму, мы переехали и начали сначала. Он молодец, быстро взял себя в руки, а я так и не смогла прийти в себя, поэтому до сих пор не работаю…

– Ты работала?! – Почему-то именно этот факт ошеломил меня больше всего. Мамин образ никак не ассоциировался с карьерой, спешкой и офисными интригами.

– Да. – Смех сотряс её тело, крохотное тело с тонкими, будто птичьими косточками. – Я архитектор.

– Что?!

– Твой отец был моим преподавателем…

Мама рассказывала о прошлом, постепенно успокаиваясь. Однако мой шок не проходил. Я видела прошлое, как картину, огромную музейную баталию во всю стену. Находя брешь в рисунке, задавала вопросы. Мама послушно отвечала, и с каждым ответом моя привычная жизнь искажалась.

Я смотрела на фотографии и дипломы на стенах, на празднично упакованную ложь, бывшую моей любимой и надёжной константой. Вот она, моя ошибка. Глядя на фотографии на стенах, следует думать не о них, а о том, что скрыто. Спрятано на антресолях или разорвано пальцами, скользкими от слёз.

Например, фотографии маленькой девочки с её другом детства.

Или газетные вырезки с описанием трагедии.

Или мамин диплом архитектора.

Или папин диплом об окончании института на юге страны, а не в нашем городе.

Я не боялась фотографироваться, это тоже оказалось ложью. Просто я отказывалась фотографироваться без Артёма, и наши детские фотографии тоже спрятаны на антресолях. И к психологу меня водили не из-за фобии, а из-за Артёма.

Боль расползлась вдоль мышц и сухожилий, заставляя сжаться, обнять колени. Казалось, я вот-вот упаду, сложусь бесхребетной массой на паркете. Почему-то от шока слабеет именно спина, ты больше не можешь держаться прямо. Раз маму согнуло, то куда уж мне…

Тишина тикала между нами, напоминая, что надо жить дальше, что-то решать, предпринимать. Или, наоборот, оставить прошлое там, где ему и место, – в закромах памяти. Мама посмотрела на часы и ахнула. Начало шестого? Прошло три часа, а мы и не заметили.

Поднявшись, она прошлась по гостиной, слепо глядя по сторонам.

– Ты всегда была чутким человеком, Эмма, и у тебя хорошая интуиция. Молодец, что поговорила со мной наедине. Мы должны подготовить папу к этой новости. Это будет для него… шоком. – Она присела, неловко, боком. Облокотилась о стол, вцепившись пальцами в волосы.

Я не знала, чем ей помочь, что посоветовать. Я работаю с папой каждый день, но при этом не знаю, что у него в душе. Понятия не имею, как облегчить надёжно спрятанные переживания.

Внезапно мама провела ладонью по лицу и тихо рассмеялась.

– Получается, что в тот день утонула только я. Это справедливо.

Её ресницы слиплись от слёз. Она закрыла глаза, и влажные тёмные стрелки легли на её щёки.

Никогда ещё я не любила её так сильно.

Любовь к родителям – это странный феномен. В детстве это сугубо эгоистичное чувство, зов маленького собственника. В юности это ядерная смесь любви и ненависти, подогретая гормонами. А потом это зрелое благодарное чувство, пожизненная близость.

В тот момент я любила маму так остро и сильно, что, казалось, чувства вот-вот выплеснутся наружу. Хотелось защитить эту маленькую женщину, чья жизнь сошла с рельсов и сломалась навсегда. Люди обвинили её, без вины виноватую, заставили заплатить за момент слабости, за миг потерянности в бурлящем потоке.

За то, что увидели с моста.

Так случается. Именно те, кто смотрит с моста, зачастую держат в руке карающий меч.

А Галина Максимовна воспользовалась ситуацией и паникой Артёма. Настроила его против моих родителей, чтобы он не захотел к ним вернуться. Отвезла его к мечтавшей о детях сестре и оставила нас страдать, а маму – винить себя в его смерти.

И только в глубокой старости Галина Максимовна осознала свою вину и решила восстановить справедливость.

Скорчившись от боли в душе, я покачала головой. Какая ослепительная, бесстыжая людская наглость! Какая чудовищная несправедливость!

И Артём – часть всего этого.

Я искала слова – сильные, ёмкие, – когда раздался звон ключей в замке.

Мама поспешила в ванную, на ходу приводя себя в порядок.

– Отвлеки папу! С его высоким давлением шок очень опасен. Завтра утром я позвоню кардиологу и попрошу совета. Может, папе дадут успокоительное или ещё что-нибудь… а потом мы расскажем ему о Тёме.

Папа охватил взглядом гостиную и, не найдя маму, посмотрел на меня с усмешкой.

– Попалась, разгильдяйка? Секретарь сказала, что ты уехала в обед и будешь у нас дома. По какому поводу прогуливаем работу?

Не знаю, что он увидел на моём лице, в моих глазах, но скрестил руки на груди и нахмурился, готовясь к худшему.

– Где мама? – Его первая мысль о ней.

Я выдавила из себя улыбку.

– Мама в ванной. Сегодня на ужин пельмени.

Ужин папу не интересовал, он уже спешил к ванной, прислушиваясь к шуму воды.

– Ленчик, ты в порядке?

– Разумеется! – раздался невозмутимый голос мамы.

Но даже это папу не успокоило. Он ходил по гостиной, принюхиваясь к запаху недавно распакованной тайны. Зашёл на кухню, заметил бокалы в сушилке, покрутил их в руках.

В нашем доме не пьют алкоголь посреди рабочего дня.

Показав на бокалы, папа вопросительно изогнул брови.

– Ну, выпили мы немного, разве это преступление? – попыталась усмехнуться, но получилось плохо. Я внезапно разучилась лгать.

– Что случилось?

От папиного приказного тона у меня сбилось дыхание. К счастью, на помощь пришла мама.

– О чём ты, Витенька? Ничего не случилось! – Всё ещё бледная, но в остальном собранная и элегантная, как всегда, она зашла на кухню уверенным шагом. – Извини, дорогой, я сегодня замоталась, поэтому не успела приготовить ничего особенного. На ужин у нас пельмени и салат. Эмма, ты с нами поужинаешь?

– Нет, спасибо, у меня много работы…

Папа не дал мне договорить.

– С какой радости вы выпивали?

– А с той, что красное вино в умеренных дозах полезно для здоровья. – Мама выразительно изогнула брови. – Ещё вопросы есть, товарищ прокурор?

Папа провёл ладонью по лицу, как будто стирая необоснованную тревогу, и хмыкнул.

– Извини… Не знаю, с чего я так разволновался. О чём вы таком говорили, что потребовало выпивки в рабочее время? – Он снова пытался шутить.

– О том, в чём ты нам не помощник. – Встав на цыпочки, мама чмокнула папу в нос. – О мужчинах, – прошептала заговорщически и занялась готовкой.

– О-о-о! – Папа глянул на меня с ухмылкой. – Разве есть, о ком говорить?

– Раз мы говорили, значит, есть, – попыталась отшутиться мама.

– И что за мужчина? Он мне понравится?

Тарелка выскользнула из маминых рук и со звоном упала в раковину. Мама смотрела на неё и молчала.

И тогда раздался звонок в дверь.

Мы посмотрели друг на друга, как будто спрашивая, приглашали ли мы кого-нибудь. Все трое пожали плечами. Наша маленькая семья здесь, и у нас редко бывают гости. Раньше приходила бабушка, но… её больше нет. Это могут быть соседи или курьер с доставкой, но мы никого не ждали.

Мы вышли в прихожую вместе. Папа посмотрел в глазок, потом, обернувшись, подмигнул мне и открыл дверь.

На пороге стоял Артём.

Мама отреагировала моментально. Узнала Артёма, словно не было прошедших лет. Её колени подогнулись, и она тяжело привалилась к моему боку.

Я убрала зонт со стула, помогла ей сесть.

Папа не заметил маминой реакции, он стоял спиной к нам и смотрел на Артёма.

– Добрый вечер! Вы, должно быть, знакомый Эммы?

Папа его не узнал.

Артём не ответил, он вообще не смотрел на родителей, только на меня. Я не знала, зачем он приехал, но раз пришёл, значит, решил заявить о себе.

– Проходи! – вдруг подала голос мама. – Проходите! – поправилась.

Папа протянул руку для рукопожатия.

– Я Виктор Орлов, отец Эммы.

Артём посмотрел на его руку и отвернулся.

– Я пришёл за Эммой.

Обернувшись, папа недоумённо изогнул брови, намекая на плохие манеры моего якобы ухажёра.

Я принесла второй стул. Поставила его за спиной папы, подтолкнув под колени, чтобы он сел.

– Что… что такое? – Папа непонимающе посмотрел на меня, но таки сел прямо у входной двери, с одной ножкой стула чуть выше остальных из-за коврика.

– Я недавно узнала, что Тёма – соседский мальчик, которому вы помогали много лет назад – жив. Я собиралась вам об этом сказать, но, как видишь, он сам приехал.

– Не-е-ет, – сказал папа. Растянутое, долгое «нет». – Нет? – спросил, пытаясь повернуться на кособоком стуле и посмотреть на маму.

– Я пришёл за Эммой, – нетерпеливо повторил Артём, как будто не слышал нашего разговора. – Я не хотел забирать её тайком, поэтому пришёл, чтобы вы знали, где ваша дочь. И с кем.

С трудом поднявшись, мама схватила меня за руки. Сжала с такой силой, что щёлкнули её суставы. Смотрела с паникой и надеждой. Она обнажила передо мной свои шрамы и теперь надеялась, что я останусь с ней. На её стороне.

Даже если она думает, что не заслужила этого.

Даже если винит себя в том, что случилось.

Высвободив руки, я обняла маму и поцеловала в висок. Я с ней, я слышала её боль, её горечь осталась на моём языке. Что бы ни случилось, я этого не забуду.

– Как это, пришёл за Эммой? Куда вы её… как вы… – Мой умный, успешный папа не мог справиться с новостью. Сказанное не складывалось у него в голове.

Я сжала его плечо.

– Пап, это Тёма! Посмотри внимательно!

Он, не мигая, долго смотрел на Артёма.

– Ленчик… Лен! – позвал, оглядываясь на маму, но она смотрела только на меня. По мере того, как новость доходила до папы и разрушала старые факты в его сознании, его лицо бледнело. – Тёмка, что ли?! Да как же это… где ж ты пропадал… как… кто…

– Эмма, ты идёшь? – потребовал Артём, по-прежнему игнорируя родителей.

– Боже мой! – Мама заплакала. – Боже, боже, боже мой! Прошу тебя, Эм, не уходи!

Мама делала ставку на нашу безусловную любовь, подкреплённую близостью последних часов. Она надеялась, что я не уйду. Что выберу её, а не Артёма, потому что он заодно с теми, кто осудил её, без вины виноватую.

Мне предстояло выбрать между родителями, от которых не видела ничего, кроме любви, и мужчиной, от которого не видела ничего. Вообще ничего, кроме загадок и лжи.

– Куда вы собираетесь идти? Мы должны поговорить… понять… узнать… – Папа пытался достучаться до нашего коллективного разума.

В ответ прозвучало резкое «нет» Артёма. Он не станет разговаривать и ворошить прошлое. В прошлую встречу я пообещала, что останусь на его стороне. Он пришёл, чтобы это проверить.

В тот момент я его ненавидела. За грубость. За выбор, который он заставлял меня сделать. Невозможный выбор.

– Артём, так нельзя! Прошу тебя, зайди… – начала я, но он перебил.

– Ты идёшь или нет? – протянул руку.

Мама права, иногда мгновенное решение определяет всю твою жизнь. И не только твою, а и жизни тех, кого ты любишь.

И тех, кого надеешься любить.

Я шагнула к Артёму.

И только спустя минуту осознала, что плачу. Мои плечи вздрагивали от всхлипов. Я снова выбрала Артёма, потому что хочу услышать его правду и потому что я на его стороне. Но мне больно. Безумно больно.

– Кудряшка, ты чего? Я же не заставляю тебя уходить. – Улыбка Артёма вымученная, нерадостная.

Я не знаю, что делать, как вывести нас из тупика. Именно эту задачу доверила мне бабушка, а я понятия не имею, что делать.

Но очевидно одно: если отвернусь от Артёма сейчас, он исчезнет навсегда.

Я подошла к нему вплотную, и он выдохнул, с облегчением прикрыв глаза. Как будто ждал моего решения, задержав дыхание. А потом обнял меня и прижал к себе изо всех сил.

– Тёмка? Ленчик, да как же это… – Папа вертелся на стуле, но встать не мог, не хватало сил. Он потерял ориентиры, запутался в новостях и событиях. – Да что ж это такое?! Я не понимаю, что происходит?! – Опрокинув стул, он наконец поднялся на ноги.

Мама вцепилась в лацканы его пиджака.

– Я потом тебе всё объясню, только, пожалуйста, задержи их! Не позволяй ему увести нашу девочку, нашу Эмму! – Мама рыдала и трясла папу изо всех сил. Она бы бросилась ко мне, но прошлое мешало ей приблизиться к Артёму.

– Куда ты её уводишь? – потребовал папа, глядя на Артёма и ничего, совершенно ничего не понимая в происходящем.

– Не знаю. – Мягкий смех Артёма передался мне дрожью.

Папа застыл в шоке. Мама обняла его за пояс – то ли поддерживала, то ли держалась.

– Витенька, умоляю, сделай что-нибудь!

Папа не ответил.

– Ты украл мою дочь! – вдруг крикнула мама, глядя на Артёма с болью и отчаянием в глазах.

Я пыталась докричаться до родителей. Клялась, что скоро вернусь. Это не предательство, наоборот, я всё исправлю: разберусь в несправедливости прошлого и помирю их с Артёмом. Однако меня никто не слушал. Меня будто не было вовсе. Неслышная и невидимая участница трагедии, причина разгоравшейся борьбы.

Только Артём всё сильнее прижимал меня к себе.

– Пойдём, Эм! – сказал он.

И я пошла.