Похоже, я и вправду хорошо знала Артёма, потому что предчувствовала, что он либо отнимет, либо разорвёт наш детский снимок, поэтому заранее сфотографировала его на телефон. Я уважаю память Галины Максимовны, но она оставила мне фото без оговорок и условий.

Выйдя из гостиницы, я позвонила маме.

– Мамуль, вы вечером дома? Я подъеду ненадолго, хочу кое-что вам показать. Да, конечно, останусь на ужин, спасибо. Ты меня знаешь, я никогда не отказываюсь от еды.

Через три часа я вышла из лифта родительской многоэтажки и открыла дверь своими ключами.

– Эмма, дорогая, мой руки и сразу к столу! – раздался мамин голос из кухни.

На обеденном столе белая скатерть, накрахмаленная. Посередине в хрустальной вазе букет орхидей. Мама так за ними ухаживает, что цветы не вянут неделями. У неё даже мимоза выглядит симметричной, даже астры – причёсанными. Когда я называю маму идеальной, она смеётся и не принимает мои слова всерьёз. «Я просто не берусь за то, с чем заведомо не смогу справиться», – объясняет. Мудрое правило, однако я ни разу не видела, чтобы мама пасовала перед трудностями. Только в одном она не преуспела: как ни старалась воспитать меня «настоящей» женщиной, но у себя дома я ем на диване с тарелкой на коленях и при этом смотрю телевизор. Однако у родителей дома соблюдаю все мамины правила.

Достав из серванта бокалы и салфетки, я накрыла на стол.

Папа снял пиджак, на манжетах его рубашки сверкали капли воды. Принёс салатницу и поставил на стол, по пути чмокнув меня в макушку.

– Проголодалась и приползла в родительское гнездо? – усмехнулся. На работе папа суровый и требовательный донельзя, а дома – весёлый и шутливый. Он старше мамы, но, если судить по домашнему поведению, то кажется мальчишкой.

– По радио объявили, что мама сделала рагу, вот я и пришла полакомиться.

– Ну-ну, по радио, говоришь, объявили? Небось, в горячих новостях? – рассмеялась мама, ставя на стол чугунный сотейник.

– Ага, горячие говяжьи новости.

Смеясь, мы сели за стол. Папа снял крышку с сотейника, понюхал рагу и довольно причмокнул. Выразительно изогнув бровь, мама поставила перед ним салатницу, намекая, что ему не спастись от здорового питания. Пока папа ворчал, мама улыбнулась и посмотрела на меня.

– Ты сказала, что хочешь нам что-то показать. Давай уж, показывай скорее, а то мы сгораем от любопытства. Гадаем, гадаем – и ничего не можем придумать.

– Почему не можем? Я знаю, что Эмма хочет нам показать… Диплом архитектора! – Папа весело дёрнул бровями. Шутка, но не совсем.

Смеясь, мама шлёпнула его прихваткой. Только благодаря маме мы с папой никогда всерьёз не ругались насчёт моей профессии. Что-то бурлило, копилось, назревало, но, движимая шестым чувством, мама гасила всполохи ссор. Её любовь, как магический клей, держала нас вместе, несмотря на несогласия и обиды.

Я достала телефон. От волнения кончики пальцев зудели, и я не могла попасть в кнопку. Понять бы, почему так сильно нервничаю из-за дурацкой фотографии.

Увеличив изображение на экране, показала его родителям.

– Я нашла фотографию и хотела узнать, кто это?

Мама привстала, протянула руку к телефону.

Следующие несколько минут не изгладятся из памяти никогда.

Всхлипнув, мама упала. Без предупреждения и почти без шума, она внезапно оказалась на полу. Без сознания.

Папа не подхватил её, не успел, но даже после того, как она упала, он не пошевелился. Сидел, потрясённо глядя на фотографию.

– Где ты… нашла… это… эту… – Голос его предал, и он не смог закончить вопрос.

Я поспешила к маме, опустилась на колени, в шоке глядя на её неподвижное тело.

– Я нашла фотографию в одной из бабушкиных рукописей, – на автомате выдала подходящую ложь. Ситуация казалась слишком острой для правды.

В комнате пульсировал тихий звон. Мамина коллекция фарфоровых статуэток в серванте дребезжала после её падения. В хрустальной вазе колыхалась вода.

Папа грузно опустился на пол рядом с мамой.

– Леночка! Ленусь! – позвал сиплым, неживым шёпотом. – Очнись, моя хорошая! –гладил маму по лицу, сжимал её бледное запястье.

– Я принесу воды.

Руки дрожали так сильно, что я уронила чашку в раковину.

Фотография, которую Артём высмеял, как ничего не значащую, разверзла пропасть под нашей семьёй.

Мама лежит без сознания.

Папа сам не свой.

Сжимая чашку обеими руками, я вернулась в гостиную, но остановилась в дверях.

Папа плакал. Мужчина, который даже не всхлипнул на похоронах бабушки, который год назад даже не прослезился, только выругался, уронив себе на ногу ящик с инструментами и переломав кости, теперь выл раненым животным. А мама очнулась и в шоке смотрела на него, уткнувшегося в её грудь, на его макушку с редеющими волосами. Бледная, растерянная, мама дрожала.

Я застыла в безмолвном шоке, не в силах опознать в этих незнакомцах родителей, чьи реакции и мысли всегда читала как по нотам.

Заметив моё появление, папа отвернулся. Долго шмыгал носом и тёр глаза, прежде чем снова посмотреть на меня. Я помогла ему чем могла – притворилась, что не заметила его слабости. Опустившись на колени, поставила чашку рядом с мамой. Папа тут же перехватил инициативу, показывая, что это он заботится о нас с мамой, а не наоборот.

– Ленчик, солнышко, приподними голову и глотни воды! – В его голосе резкие тона, раненые голосовые связки и кашель.

Оттолкнув его руку, мама села. Неловко, слишком прямо, как кукла.

– Надо позвонить Светлицкому, – сказала шершавым шёпотом.

– Да, срочно позвоним. – Папа хлопал себя по бокам в поисках телефона, забыв, что пиджак висит на стуле.

– Кто такой Светлицкий? – потребовала я.

– Твой психолог.

– Какой психолог? Детский, что ли? К которому вы меня водили, когда я боялась фотографироваться? Я его не помню, это было сто лет назад. – Ошарашенно смотрела на родителей.

Они переглянулись.

– Будем надеяться, что он по-прежнему практикует. – Мама говорила ровным, неживым шёпотом. Как трение песка о бумагу.

– Зачем мне психолог?! Это вы грохнулись на пол и ведёте себя, как ненормальные, а я в порядке. Что происходит?! – Мой голос повысился до истерического писка.

Папа – мой замечательный, умный, сильный, а иногда слишком сильный папа – смотрел на маму с паникой во взгляде.

– Я не знаю, как ей сказать.

Они разговаривали, будто меня не было рядом.

– Просто скажи! Прямо сейчас! – потребовала я, хватая папу за плечи. – Открой рот и скажи!

– На этой фотографии Тёма. – Папа поморщился, будто ожидал, что это имя возымеет на меня огромный эффект. Будто стены нашей квартиры и всей нашей жизни обвалятся от силы моей реакции.

Сейчас не время говорить им, что я знакома с Артёмом, это точно.

– Кто такой Тёма?

Папа потянул меня к себе, прижал к груди. Его сердце билось бешеным галопом. Мы сидели на полу, обнявшись в неудобном сплетении рук и ног.

– Ты совсем ничего не помнишь, Эм? Честно?

– Что я должна помнить?!

Папа застонал. Этот звук был чужеродным, совершенно не соответствующим обычной палитре его голоса.

– Это я во всём виноват. Надо было убедиться, что бабушка выбросила фотографии, а не распихала их куда попало. Но что уж теперь… – Отстранившись, он посмотрел на меня с суровой решимостью во взгляде. – В раннем детстве ты дружила с соседским мальчиком по имени Тёма. Отец их бросил, а мать болела и нуждалась в помощи, поэтому Тёма часто бывал у нас. Мы очень к нему привязались. Очень. – Глянув на маму, папа опустил голову. Что-то тревожное промелькнуло в его глазах, осело холодом на моих плечах. – Ты обожала Тёму. Ждала его, сидя под дверью, везде ползала за ним, сидела рядом, когда он делал уроки или играл на планшете. «Тём» стало твоим первым словом. Он был старше, но тоже к тебе привязался. А потом его мать умерла, и вскоре после этого… – Папа прижал меня к себе изо всех сил, почти распластал на своей груди, будто хотел защитить от следующих слов. – Произошла трагедия, Тёма погиб. Ему было десять лет. Тебе было всего три года, но ты многое понимала и очень глубоко чувствовала. Все мы любили Тёму и были безутешны, но ты… это был ужас. Ты не спала, постоянно плакала, всего боялась. А потом вообще перестала говорить. Врачам и психологам потребовалось долгое время, чтобы тебе помочь. Когда ты снова заговорила, то словно забыла Тёму. Мы долго водили тебя к Светлицкому, но ты так и не вспомнила его. Светлицкий предупреждал, что последствия детских психических травм могут проявиться через много лет. Мы решили перестраховаться, поэтому никогда не упоминали Тёму при тебе и спрятали его фотографии… – Папа разомкнул руки, отпуская меня, и поднялся. – Я сейчас же позвоню Светлицкому.

– Прошли годы, у него наверняка новый номер, – тихо сказала мама.

– Если не дозвонюсь, тогда обратимся к… – Посыпались имена специалистов, названия клиник.

Я сидела на полу с телефоном в руке и туманом в голове. Родители не лгут, и это не странная шутка, не розыгрыш. Они считают Артёма погибшим, и утрата была для них тяжким испытанием. И для меня тоже. Судя по силе родительской реакции, соседский мальчик был всем нам очень дорог. И они в панике, что мне снова станет плохо.

– Как он погиб? – спросила я, врезаясь в родительский разговор тараном.

– Эмма, хорошая моя, не надо сейчас об этом думать! – Папа похлопал меня по плечу. – Найдём психолога, и тогда поговорим все вместе. Память имеет очень сложную организацию, и даже если ты забыла о случившемся, могут быть последствия…

Не желая терпеть его снисходительный тон, я воскликнула.

– Как он погиб?!

– Он утонул. – Голос мамы казался спокойным, яркий контраст с возбуждённым лепетом папы. Хмурясь, она бросила на папу пронзительный, как молния, взгляд.

– Когда?!

– Вскоре после смерти его матери и после этой фотографии.

Я сжала телефон в руке. Потные отпечатки пальцев затуманили экран.

Артём погиб.

Утонул.

Все мы были безутешны.

Я так сильно переживала, что заболела. Перестала говорить. Сходила с ума. Напугала родителей до жути.

Нет никаких сомнений, что родители говорят правду. Они считают Артёма погибшим. Их горе подлинное, глубокое, длиной в двадцать лет.

А я…

Никогда ещё не чувствовала себя настолько одинокой, до боли в груди, до непроизвольного всхлипа.

Никогда ещё не попадала в такую невероятную, немыслимую ситуацию.

Никогда ещё не держала в руках судьбу нашей семьи, родной и любимой. Вот в этих самых руках – потных, с тонкими пальцами, короткими ногтями и мозолями от карандаша.

С трудом подняла взгляд, посмотрела на посеревшее лицо папы, на его сжатые в кулаки руки. На бледную маску маминого лица, на густое, горькое горе в её глазах. Мы трое всегда были единым целым, неразделимым, как песня. И вот внезапно я услышала мою мелодию, моё соло, выделяющееся в ранее стройном звучании семьи.

– Со мной всё в порядке, – солгала с подобием улыбки. Солгала, потому что я отнюдь не в порядке. Воспоминания стёрлись, однако эмоции живы. Иначе как объяснить то, как сильно меня шокировала детская фотография? Да и при встрече с Артёмом на Сахалине я испытала шок, который списала на недобрый приём и наставленное на меня ружьё.

Однако я не готова это обсуждать. Ни с кем. По крайней мере, пока не разберусь в том, что произошло двадцать лет назад.

Родители наверняка правы, мне нужна помощь психолога, но сейчас это не самая значительная из моих проблем. Намного серьёзнее другое.

Артём жив.

Артём, которого мы оплакали и без которого страдали, жив, здоров и… не хочет, чтобы родители об этом знали. Вернее, не только родители. Он скрывался от всех нас, включая меня. Поэтому и разозлился, когда я приехала на Сахалин. Расслабился только когда понял, что я не знаю, кто он такой. Затопил меня потоком лжи и велел держать поездку в секрете. Отталкивал меня. Притягивал, а потом отталкивал.

Не зря меня мучили подозрения. Задумка бабушки и Галины Максимовны уходит корнями в далёкое прошлое. То прошлое, которое разделило нас с Артёмом и ранило мою психику. Меня отправили на Сахалин, ничего не объясняя. Они не считали себя вправе выдать тайну Артёма и оставили выбор за ним – дать мне шанс или нет. Сказать правду или нет.

Он не дал мне шанса. Сыграл на том, что я его не помню, и велел молчать о поездке.

Я могу и, наверное, должна сказать родителям правду. Как любящая дочь и честный человек, я должна сбегать за валерьянкой, усадить родителей за стол и рассказать всю историю от начала до конца. От бабушкиного письма до разорванной фотографии в гостинице. И тогда мы всей семьёй, держась за руки, переживём эту новость и разберёмся в случившемся. Родители достанут прошлое с антресолей, перетряхнут его, поделятся со мной его пыльной болью и сладостью. А потом, когда пройдёт первый шок от новости, что Артём жив, мы все вместе поедем к нему в гостиницу, чтобы поговорить. Вместе выясним, что случилось. Возможно, всему найдётся простое и логичное объяснение, и родители научатся вспоминать прошлое без слёз и обмороков. Прошлая боль потери окрасится в спокойный синий цвет.

Я могу и, наверное, должна сказать родителям правду.

Но не делаю этого.

Сжимаю зубы и молчу.

Не выдаю родителям секрет, который Артём защищает так яростно, потому что не верю в невинность прошлого и в простые объяснения сложных событий.

Пока не услышу версию Артёма, не делаю никаких выводов.

Однако мысли не остановишь. Внутри ноет и жжёт от страшных подозрений. Должно было случиться нечто серьёзное, раз Артём до сих пор хочет, чтобы его считали погибшим. Ему было всего десять лет. Куда и как он исчез? Сбежал? Его похитили? Причинили ему вред?!

Кто?!

Действительно ли его мать умерла или скрылась вместе с ним? Валентина Рязанцева, сестра Галины Максимовны, растила Артёма на Сахалине. Он любил её и называл мамой… Кто она такая?

И главное – почему Артём скрывается от моих родителей? Ведь они помогали ему и его матери, привязались к нему, заботились…

Что случилось?!

Резко тряхнув головой, я подавила в себе страшные вопросы. Пусть я забыла прошлое, но знаю родителей и уверена в них всем сердцем. Они бы не обидели ребёнка.

Ни за что.

Однако уже тогда, сидя на отполированном паркете родительской гостиной, пахнувшей остывшим рагу, я сделала свою ставку в этой истории.

Я выбрала Артёма, сохранила его тайну.

***

Ночь я провела у родителей, не могла оставить их одних. Да и они уговаривали меня остаться и всю ночь прислушивались, не снятся ли мне кошмары. Как будто утерянные воспоминания могли внезапно пробудиться и нарушить мой покой.

Утро началось со спора.

Папа объявил, что мы берём выходной, чтобы поехать к психологу. Все вместе. Я наотрез отказалась, и мы вступили в словесный бой, размахивая руками над сковородой с подгорающим омлетом.

При любых других обстоятельствах я бы согласилась обратиться к психологу, хотя бы ради спокойствия родителей. Однако в данный момент я прятала в себе взрывную правду.

Мама стояла у окна и с безучастным видом водила пальцем по стеклу.

– Ленчик, скажи что-нибудь! Повлияй на Эмму! – Папа постарел за эту ночь. На осунувшемся лице проступила сеть морщин, взгляд потерял былую силу, плечи ссутулились.

– Омлет подгорел, – сказала мама невпопад, её взгляд прозрачнее стекла.

Я выключила плиту, соскребла остатки омлета и выбросила в мусорное ведро.

Папа попытался взять себя в руки и улыбнуться.

– Значит, так, мои красавицы… Кухня – неподходящее место для семейного совета. Идёмте-ка в гостиную!

Обнял маму за плечи, потом и меня тоже. Втроём мы еле протиснулись в дверь, но никому не хотелось отступить в сторону.

Мы держались вместе.

Вчера мы так и не поужинали, а разошлись по спальням, погружённые каждый в своё: родители – в прошлое, а я – в глубокий шок. Папа наотрез отказался говорить о прошлом, настаивал на присутствии психолога. Мне удалось узнать только пару мелочей. Мать Артёма звали Кира, фамилия Сергеева. Они с папой хорошо знали друг друга, вместе учились на архитектурном. Папа ездил в больницу, когда она скончалась от тяжёлой болезни.

Мои подозрения о вмешательстве Рязанцевых взлетели на новый уровень. Получается, что мать Тёмы умерла двадцать лет назад, вскоре после этого исчез сын. Его посчитали утонувшим. Однако на самом деле он не погиб, а оказался на Сахалине с Валентиной Рязанцевой, которую любил как мать. И он благодарен Галине Максимовне за то, что она для них сделала. По крайней мере, так он сказал в крематории.

Раньше его фамилия была Сергеев, а теперь… не знаю. Но это не имеет значения, он мог сменить её на какую угодно. Сёстры Рязанцевы не были замужем и фамилию не меняли.

Что из этого следует? Понятия не имею.

Вопросов в разы больше, чем ответов.

Со стола мы вчера не убрали. Рядом с тарелками зачерствевший хлеб, в центре стола сотейник со вчерашним рагу с жёлтой корочкой застывшего жира.

Стулья разбросаны по всей гостиной, как… шахматные фигуры.

Перед глазами вдруг возникло видение: шахматные фигуры на доске, сбитые неосторожной рукой. Пухлой детской ручкой, липкой в складках ладони. С тонкими ноготками, которые царапают, как лезвия. Царапают руку мальчика, который ворчит, но не злится.

Артём любил шахматы, а я мешала ему играть.

Видение длилось всего пару секунд, а потом исчезло без следа, как с утра испаряются сны. Оно не испугало, не озадачило меня, и, возможно, было всего лишь фантазией на почве острых эмоций.

Мама подошла к столу и всплеснула руками.

– Ох, Витенька, прости, я вчера не убралась! Сейчас быстренько приведу стол в порядок.

– Сядь, Ленчик! – Папа усадил маму на стул, не позволяя суетиться. – Эмма, ты тоже сядь. Прости нас за вчерашнее драматическое представление. То, что случилось в прошлом… Это был страшный удар. Тёма хоть и соседский был, но мы к нему очень сильно привязались, как к родному. Такая страшная смерть, а ведь он был ребёнком, причём талантливым.

Казалось, папа вытягивает каждое слово из глотки клещами. Мама смотрела на него исподлобья, размазывая бусины слёз кончиками пальцев.

Взяв меня за руку, папа поморщился.

– Эм, если бы ты знала, как тебе было плохо после случившегося с Тёмой, ты бы поняла, почему мы так сильно испугались вчера вечером. Но ты взрослый человек, и я не могу насильно тащить тебя к психологу. – Вздохнув, потёр ладонью затылок. – Делай как знаешь, но, если тебя что-то расстроит, звони в любое время. Обещаешь?

Моё «конечно» прозвучало мягко, почти снисходительно.

Папа поёрзал на стуле, разгладил и без того идеальную скатерть.

– Ну… и ещё кое-что скажу. Знаю, что у тебя много вопросов, да и Тёма заслуживает, чтобы его вспоминали. Если – тьфу-тьфу-тьфу! – с тобой всё будет в порядке, однажды мы сможем поговорить о Тёме и посмотреть старые фотографии.

Мама смотрела в пустоту и комкала салфетку дрожащими пальцами. Она ещё не пришла в себя после смерти бабушки, и вот наружу прорвались воспоминания о гибели соседского ребёнка, о котором она заботилась. Возможно, она испытывала к нему материнские чувства. Вспомнить хотя бы, как она отреагировала на имя Артёма. Она солгала мне тогда, но теперь я вижу правду. Потеря Тёмы была страшным ударом, а потом маме пришлось долго выхаживать больную дочь.

– Ленусь, ты согласна?

Мама вздрогнула, в её глазах отразилось никогда раньше мною не виденное: неприязнь к папе.

– Да, конечно, как скажешь, – ответила она ломким голосом.

Придвинувшись ближе, папа обнял маму и погладил по спине.

– Всё будет хорошо, да? – спросил с нажимом, как будто настаивал на благополучном исходе. – Да, – ответил сам себе, глядя на семейные фотографии на стенах. Не иначе как представлял, как на них появятся детские снимки Артёма и самая горькая из тайн моего детства будет заключена в аккуратную рамку.

Поднявшись, я убрала вчерашнюю посуду со стола, выбросила рагу. Вспомнив, что мы так и не позавтракали, включила чайник, достала хлеб, сыр, масло и яйца. Мама поспешила мне помочь, и только тогда я заметила, что на ней вчерашнее платье, мятое.

Она спала в одежде?

Огладив подол ладонями, она смущённо оглянулась на папу.

– Витенька, прости меня за такой вид! Вчера я переволновалась…

– Не смей извиняться! – перебил папа. – Нам всем нужен выходной. Давайте погуляем в парке, сходим в кафе, отдохнём…

– Извини, пап, но мне не до выходных. Если я вплотную не займусь проектом, ты меня уволишь. В офис не поеду, поработаю дома, а заодно отвлекусь. Не волнуйся, я в полном порядке. А вот вам с мамой надо отдохнуть… Может, вам самим записаться к психологу?

Пока они молча смотрели друг на друга, я сделала омлет и бутерброды, разложила на две тарелки и поставила на кухонный стол. Родители – растерянные, молчаливые – съели всё до последней крошки. Потом они пили чай, а я стояла у окна, изнывая от боли в сердце. Потому что лгала самым дорогим людям, любимым и нужным.

Ох, бабуля, ну и подарок ты оставила мне в наследство!

«Ты моя внучка, поэтому я уверена, что ты со всем справишься».

Как давно она узнала, что Артём жив? Почему сама не сказала родителям?

Они с Галиной Максимовной виделись очень редко, но в какой-то момент бабушка таки узнала правду. Сама не решилась разгрести прошлое и оставила это дело мне. И Артёму, но он, наоборот, намерен закопать свои тайны ещё глубже.

Бабушка не сомневалась, что я справлюсь, а я… не уверена. Но постараюсь. Всю душу положу на то, чтобы разобраться.

Когда я уходила, родители стояли в прихожей обнявшись. Они проведут день, заново оплакивая Артёма.

Который жив.

Который не хочет, чтобы они об этом знали.

А я вышла из родительского дома и побежала. Туда, куда стремилась попасть со вчерашнего вечера, с того момента, когда мама упала в обморок.

К Артёму.

***

Я боялась, что не застану Артёма и придётся снова лететь на Сахалин и штурмовать его дом под прицелом охотничьего ружья. Но оказалось, что он меня ждал и открыл дверь номера с насмешливым: «Что тебя задержало? Я ждал твоего возвращения вчера вечером».

Он, конечно же, догадался, что после вчерашней беседы я направлюсь прямиком к родителям. Хоть и пытался усыпить мою бдительность и потушить любопытство, но знал, что ему не удалось. Даже без фотографии я могла описать родителям увиденное и потребовать объяснений.

У Артёма был шанс исчезнуть до моего возвращения, но он им не воспользовался.

Похоже, он провёл бессонную ночь. Тени под глазами и осунувшееся лицо выдали его тревогу.

– Родителей неслабо тряхнуло, и пришлось остаться у них на ночь, – пояснила я, скрестив руки на груди.

Он выглянул в коридор, чтобы убедиться, что я пришла одна.

– Ты сказала им, что я здесь? Что я…

Оказывается, слово «жив» бывает так же сложно произнести, как и слово «смерть».

Не отвечая, я зашла в номер.

Занавеси по-прежнему сдвинуты, в номере темно и всё ещё витает дух вчерашнего разговора. Открыв окна, я впустила в комнату утро и повернулась к Артёму. Хотела видеть его лицо.

Обрывки фотографии лежали в мусорном ведре, только крохотный кусочек затерялся под углом кровати. Я подняла его и положила в карман. Однажды я всё обдумаю и пойму, зачем это сделала.

Артём держался на расстоянии. Старался казаться расслабленным и невозмутимым, но получалось плохо. Он слишком волновался и, если судить по сжатым кулакам в карманах, еле сдерживался, чтобы не вытрясти из меня ответ на его вопрос.

Я осмотрела его с ног до головы. Демонстративно, неторопливо.

– Ты хорошо выглядишь… для утопленника.

– Что ты сказала родителям?!

– Я отвечу на твой вопрос, если сначала ты ответишь на мои.

Несмотря на уверенный тон и взгляд, внутри я тряслась от страха. Даже не страха, а чего-то намного более жуткого и ледяного, скрутившего нутро в тугие узлы. Подозрение, что в детстве Артёму причинили вред, мешало мне дышать.

– Тебя похитили? Увезли против воли?

Взгляд Артёма не дрогнул, не потерял яростной силы.

– Нет, меня не похищали.

– Тебя увезли Рязанцевы, да?

Он кивнул. Неохотно, еле заметно.

С трудом сглотнув, я присела на краешек стула. Мышцы напряглись до предела, будто я готовилась бежать от грядущей правды.

– Тебя… обидели? Тебе причинили зло… кто-нибудь… те, кто тебя увёз, или… мои родители?

Артём запихнул ладони в карманы джинсов и, не отводя взгляда, покачал головой.

– Нет.

– Это хорошо… очень хорошо, – сказала выдохом. – Полагаю, бабушка каким-то образом узнала, что ты жив, и захотела, чтобы мы встретились, поэтому меня отправили на Сахалин?

Ответом мне стал ещё один еле заметный кивок против воли, и тогда я продолжила допрос.

– Галина Максимовна велела не рассказывать родителям о поездке, да и ты не связался с ними за эти годы…

Артём смотрел на меня с внимательным прищуром. Ждал, до чего я додумаюсь.

– Значит, ты сбежал по собственной воле и позволил нам думать, что ты утонул. Почему? Родители помогали вам с мамой, да?

Ещё один кивок.

– Тебе наверняка было очень тяжело после смерти матери. Но какими бы ни были обстоятельства, толкнувшие тебя к побегу, мои родители бы всё поняли. Поняли и помогли бы тебе. Так почему ты сбежал и не сообщил нам, что жив?

Его взгляд вспыхнул сотней непонятных чувств. Опустив голову, он сцепил руки в замок и долго о чём-то думал.

Когда наконец заговорил, его голос был хриплым и злым.

– Я просил тебя и попрошу ещё раз: не лезь в мои дела! Прошли годы, и копаться в прошлом бессмысленно и глупо. А вы… все вы… Оставь меня в покое!

Поднявшись, я подошла ближе. Артём напрягся в ожидании. Не знаю, чего именно он боялся. Целовать его я не собиралась, обнимать тоже.

Я вообще боялась его касаться. Знать бы, почему.

– Ты любил шахматы. Учился играть по учебникам, а я тебе мешала. Ревновала тебя к шахматам, поэтому сбрасывала их на пол.

Он молча смотрел на меня, и в его глазах было столько отчаяния, что не разгрести сотней разговоров. А он не согласен даже на один разговор, на десять минут правды.

– В детстве ты был для меня всем. – Голос сорвался, я захлебнулась чувствами из прошлого. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что со мной происходит. Обида. Моё сердце ревело от обиды. – А потом ты меня бросил, – выдавила сквозь слёзы.

Глаза Артёма вспыхнули, но тут же угасли. Даже ржавые искры пропали.

– Я не знаю, почему ты сбежал, но не взял меня с собой и заставил думать, что ты умер. Мне было плохо без тебя, очень плохо, меня долго лечили. Я не помню события, но страдания живут во мне до сих пор. Я не понимала их источник, причину и смысл, но мучилась ими. Болела потерей. Предатель.

Вот так, тихо, без восклицательного знака. Не обвинение, а усталый шёпот.

– Родители не говорили о тебе, боясь, что мне снова станет плохо. Но… ты и так всё это знаешь, Галина Максимовна наверняка рассказывала о нашей жизни. Ты не просто бросил меня, а ещё и отомстил. Водил меня за нос с первой встречи на Сахалине, чтобы я не заподозрила правду. Водил бы меня за нос до сих пор, если бы не фотография.

Лицо Артёма напряглось, посерело. На нём выделялись только бледная трещина губ и пустота взгляда.

– Я не сказала родителям, что ты жив. Соврала, что нашла фотографию в бабушкиных вещах. Они настаивают, чтобы я обратилась к психологу, и если всё будет хорошо, то расскажут мне о случившемся. Мне предстоит снова тебя оплакать.

Артём закрыл глаза и отвернулся. Слишком много чувств могло раскрыться во взгляде, а он не хотел делиться правдой. Он рисковал. Я могла раскрыть его секрет родителям или заявить в полицию, ведь ему наверняка подделали новые документы. Я не выдам Артёма, потому что я на его стороне, но ведь он об этом не знает? Или знает? Помнит, что я с рождения была на его стороне и останусь навсегда?

Когда он снова посмотрел на меня, влажный блеск его глаз меня не обманул. Артём не станет раскрывать душу. Я сохраню его тайну, но это не значит, что он ответит откровенностью.

Я ничего для него не значу.

Он прав, конечно: я была малявкой, а он соседским подростком – какая тут может быть дружба? Даже если теперь нас тянет друг к другу, этого недостаточно.

Артёму недостаточно, а мне…

Я вдруг представила, что мы никогда больше не увидимся, и от острой боли согнулась пополам. Гордость требовала, чтобы я ушла с высоко поднятой головой, но… чем мне поможет эта глупая гордость, когда я останусь наедине с собой?

Подойдя к Артёму, я коснулась его плеча.

– Пожалуйста, расскажи, что случилось! Доверься мне! Я на твоей стороне. – Смотрела на Артёма во все глаза, как будто взгляд мог связать сильнее слов.

Он медленно поднял руку. Обхватил мою шею ладонью, большим пальцем провёл по щеке. Его жесты полнились нежности, но в глазах не было улыбки.

– Я вырос без отца. После смерти матери меня собирались отправить к дальним родственникам, которые презирали мать за внебрачного ребёнка и терпеть нас не могли. На берегу реки произошла авария, и все решили, что я утонул. Я воспользовался возможностью и сбежал. Меня приютили Рязанцевы, выслушали, помогли. Приняли мои страхи всерьёз. Кто-то скажет, они нарушили закон, а я скажу, они меня спасли. Многим пожертвовали, чтобы дать мне новую жизнь, и я не допущу, чтобы их осуждали. Я сожалею, что причинил тебе боль, но… – На секунду прикрыл глаза. – Прошу тебя, не надо ворошить прошлое, это не приведёт ни к чему хорошему. У меня новая жизнь, и меня всё в ней устраивает. Больше ничего не нужно.

– Ничего? – спросила треснувшим голосом.

– Ничего, – подтвердил, не раздумывая.

– Ты хочешь, чтобы родители… чтобы мы по-прежнему считали тебя погибшим?

Его взгляд не дрогнул. Голос тоже.

– Да. Я хочу, чтобы прошлое осталось там, где ему и место, – в прошлом.

Хотелось протестовать, возмущаться, выпытывать подробности…

Вздохнув, я подавила вопросы. Если я и вправду на стороне Артёма, придётся его отпустить. Потому что сложные ситуации не имеют простых решений. Рязанцевы совершили преступление, забрав ребёнка, даже если по его желанию. Поэтому Артём и не мог ни с кем связаться и сообщить, где он. Не мог и не хотел. И сейчас он не спешит никому доверять, и винить его трудно. Вскрытие прошлого не пройдёт безболезненно. Как поступят мои родители, если узнают правду? Прошлое было к ним несправедливо, ведь они долго оплакивали Тёму и выхаживали заболевшую дочь. Что они почувствуют? Радость? Негодование? Обиду? Галина Максимовна знала, что умирает, да и её сестры уже нет, поэтому и решила исправить прошлое, сказав бабушке правду. Но у Рязанцевых есть родня, и соседи наверняка были в курсе случившегося. У всех них могут возникнуть проблемы, а у Артёма и подавно.

Слишком много боли на квадратный сантиметр правды. И последствия слишком непредсказуемые.

Стоит ли правда таких жертв?

Я не знаю ответа.

– Что ж, в таком случае… прощай, Тёма!

Я шла так медленно, что чуть не теряла равновесие. У Артёма были сотни, тысячи возможностей меня остановить. Передумать, задержать, обнять. Он мог догнать меня в коридоре, в вестибюле гостиницы, на улице, слепящей последним жаром лета.

Но он этого не сделал.

Когда ты встаёшь на чью-то сторону, то не ожидаешь, что будешь с трудом удерживаться на месте, сметаемая ветрами сомнений. Ты надеешься, что человек, за которого ты болеешь всей душой, будет держать тебя за руку.

Однако этого не случилось.

И я с досадной ясностью увидела то, о чём позволила себе забыть: общее прошлое не гарантирует совместное будущее. Артёма нет, да его и не было вовсе. Не в моей жизни.

Невозможно бороться за пустоту. За ничто.