Три месяца спустя

Галина Максимовна умерла в конце лета.

Я узнала об этом во время совещания. Папа рассуждал о законодательстве и технических регламентах, обмахиваясь сложенной вдвое брошюрой. Сверхмощный кондиционер не справлялся со стеной августовского жара, давящей на оконные стёкла офиса.

– Эмма, будь добра, распечатай претензии заказчика. Десять копий.

Папа не оставлял надежду, что я выучусь на архитектора. После внезапной поездки на Сахалин он осознал мою независимость, поэтому усилил давление. Настолько, что даже сотрудники смущённо отводили взгляд, когда он посылал меня, всего лишь дизайнера, по бесконечным мелким поручениям. Но я не обижалась и не спорила, потому что вскоре собиралась разочаровать папу. Планировала уйти из его фирмы, потому что нуждалась в глотке свободы. Я слишком долго жила в тени отца, в хорошем и плохом смысле. Пришла пора выйти на свет и самой отвечать за свои решения и ошибки.

Телефон зазвонил, когда я забирала бумаги с принтера.

– Эмма Викторовна Орлова? Меня зовут Ирма. У меня для вас письмо от Галины Максимовны Рязанцевой.

Меня удивило и озадачило то, как остро я отреагировала на эти слова.

Я не общалась с Галиной Максимовной с того дня, когда отдала ей фотографии, и не получала от неё никаких вестей. И от Артёма тоже. Не стану лгать, что забыла о случившемся, но со временем разочарование обесцветилось, стало менее острым и горьким.

И вот – письмо.

– С Галиной Максимовной что-то случилось?

– К сожалению, должна сообщить вам, что Галина Максимовна скончалась от сердечной недостаточности. Она отдала мне письмо пару месяцев назад и просила передать вам сразу после её смерти.

Я тяжело привалилась к стене, чтобы удержаться на ногах. Бумаги выскользнули из моей руки и рассыпались по полу. Сердце ныло с каждым ударом. Три месяца назад, разочарованная, обиженная и влюблённая, я предположила, что Галина Максимовна и не больна вовсе, что её слабое сердце было частью обмана. Она заверила меня, что ей не нужна помощь. Я порывалась позвонить, но не решилась, зная, что не смогу подарить ей то, о чём она мечтала, – наши с Артёмом отношения.

– Пожалуйста, передайте мои соболезнования её близким.

– У неё почти не осталось родни, сестра её умерла в прошлом году. Галина Максимовна моя двоюродная тётя, и я живу ближе всех, поэтому и обзваниваю знакомых. Кремируем её в пятницу. Галина Максимовна просила отдать письмо лично в руки. Может, вы свободны в пятницу?

Очень хотелось спросить, приедет ли Артём. Хотелось произнести его имя вслух, как будто это гарантировало встречу. Нахмурившись, я покачала головой, разгоняя глупые мысли. Я еду не из-за Артёма, а чтобы попрощаться с Галиной Максимовной. Мне есть что сказать и в чём покаяться, даже если она меня не услышит.

– Да, конечно, я приеду, – ответила без задержки.

– Буду вам благодарна, а то неловко получается: умерла женщина, а попрощаться с ней почти некому.

Я быстро собрала бумаги и вернулась на совещание. Сосредоточиться на делах не удалось. Как ни старалась, я не могла думать ни о чём, кроме возможной встречи с Артёмом. Кончиком пальца водила по адресу, и внутри нарастало странное волнение, словно моё сердце знало нечто недоступное разуму.

***

Он приехал.

Ничто не могло подготовить меня к тому, как остро я отреагировала на его появление.

В строгом костюме с тёмной рубашкой и галстуком – дикость в такую жару! – Артём казался незнакомцем. Сухо кивнул вместо приветствия и не выглядел удивлённым или потрясённым моим присутствием.

Его тёмные волосы коротко пострижены. Под короткой, поцелованной солнцем щетиной виден шрам на подбородке. Необычный, в форме запятой.

Глаза уставшие, под ними тени. Интересно, когда он прилетел?

Нас семеро около здания крематория. Трое, включая Артёма, представились родственниками усопшей, трое – бывшими коллегами. Я объяснила, что Галина Максимовна дружила с бабушкой.

В горле першило от сухости, слова шептали горячей дымкой. Я старалась не смотреть на Артёма, не выдать моего волнения, но это оказалось выше моих сил. Потому что, несмотря на пробег времени, я помнила каждое ощущение, пережитое рядом с ним. Майская неделя закончилась разочарованием, но она была ярким всполохом в тумане будней.

Хотелось повторения.

Хотелось большего.

Подошла наша очередь, и мы зашли в малый зал, чтобы попрощаться с Галиной Максимовной. После официальной части Ирма произнесла речь, скупую и короткую, преступно короткую. Хотелось верить, что я не закончу жизнь вот так, в окружении горстки людей, пытающихся наскрести пару воспоминаний для прощания.

Закончив, Ирма дала знак Артёму. Он вышел вперёд, чтобы попрощаться с тётей.

Не совсем, но тётей.

Эти слова почему-то не давали мне покоя.

Артём сглотнул, откашлялся. Положил руку на поручень, будто нуждался в опоре. Его смятение казалось осязаемым, болезненным. Наверняка он вспоминает и об умершей матери тоже. Не выдержав, я подошла ближе и дотронулась до его руки. Хоть какая, но поддержка.

Он напрягся. Глянув на меня, нахмурился и стряхнул мою руку.

Я покраснела от смущения и отступила.

– Галина Максимовна была смелой и решительной женщиной, – начал Артём. – У неё было большое, доброе сердце, и неудивительно, что к концу жизни оно устало. Нет слов, чтобы описать то, что она для меня сделала. И для Вали, её младшей сестры. – Артём отпустил поручень и потёр ладонью лицо. – Нет слов, – повторил со вздохом.

Ирма подошла к нему, обняла за пояс. Он не оттолкнул, не отказался от её поддержки. Она глянула на меня через плечо, намекая, что это дело семейное и мне не следовало вмешиваться.

Хотелось затеряться в толпе и стать невидимой, но толпы не было. Я стояла в стороне от остальных.

Артём перешёл на шёпот, попрощался с Галиной Максимовной. Остальные тоже. Закрыв глаза, я искала в себе слова прощания, но, к моему удивлению, нашла только благодарность. Потому что рада, что встретила Артёма. Теперь я знаю, чего ищу в жизни, – какие чувства, какое влечение. На меньшее не соглашусь.

Церемония закончилась очень быстро. Мы вышли из зала, и Артём заговорил с родственниками, пообещал взять на себя остальные хлопоты. Похоже, он только что прилетел.

– Что ж… светлая память! – сказала Ирма. Влажные от пота кудряшки прилипли к её круглому миловидному лицу. Держа руку козырьком и щурясь на солнце, она повернулась ко мне. – Мы собираемся в кафе, чтобы помянуть Галину Максимовну, но вы приехали не ради этого, так что… Вот ваше письмо! – Достала из сумки и протянула мне толстый конверт. Потёртый, с мятыми краями.

Артём нахмурился, кивком попросил показать содержимое, хотя мы оба и так догадались, что внутри.

Я надорвала конверт и показала ему стопку фотографий. На первой – деревья вокруг его дома. На второй – размытая дождями просёлочная дорога. На третей – улыбающаяся Тамара Степановна и Антоныч за её спиной.

Артём кивнул, будто давая разрешение оставить фотографии себе. Хотелось фыркнуть в ответ, но я сдержалась. Вместо этого с любопытством и волнением снова проверила конверт в поисках письма или хотя бы записки. Однако ничего не нашла. Хотя… всё и так понятно. Вернув фотографии, Галина Максимовна выразила своё разочарование тем, что они не сыграли предназначенную роль, не свели нас с Артёмом.

Остальные обсуждали как доехать до кафе. Ирма предложила подвести троих на своей машине. Четвёртым она считала Артёма, которого держала под руку. Остальные решили вызвать такси.

Убрав фотографии в сумку, я направилась к остановке маршрутки. С каждым шагом внутри нарастало чувство потери. Это глупо и нелогично, потому как нельзя потерять то, чего у тебя нет. Артём не заинтересован в продолжении знакомства. Если попытаюсь его переубедить, получу вежливый отказ. А может, и не особо вежливый, если вспомнить, с каким возмущением он отказался от моей поддержки в крематории. Да и у него было много возможностей со мной связаться. Галина Максимовна наверняка дала ему мой адрес почты и телефон. Три месяца возможностей – и ничего. Поступки говорят сами за себя.

Я шла по аллее, задыхаясь от жары и сожалений, когда за спиной раздался знакомый голос.

– Поедешь на маршрутке?

Артём снял галстук и пиджак, закатал рукава рубашки. В его серых глазах сверкали золотистые блики.

Но это не золото, а ржавчина, я помню.

– Пойдём! – Обхватил мою руку чуть ниже локтя и повёл меня к остановке.

Марево над асфальтом искрилось. Казалось, берёзы задыхались в августовской жаре, не в силах отбросить тень и защитить нас от солнца. Артём провёл ладонью вверх-вниз по моей руке и посмотрел на свои пальцы, потирая друг о друга.

– Ты пользуешься солнцезащитным кремом?

– Да.

– У тебя светлая кожа, даже с кремом легко сгореть на таком солнце.

Накинув мне на плечи свой пиджак, он взял меня за руку. Я могла возразить и достать лёгкий жакет, который надевала во время церемонии, однако я завернулась в его пиджак, спряталась в нём, как будто умирала от холода. Втягивала в себя знакомый и одновременно чужой запах Артёма. Наслаждалась.

В этот знойный, лазурный день я шла по облакам.

Артём усадил меня в маршрутку и сел рядом. Моё тело казалось расшатанным, невесомым, голова кружилась. Полагаю, кто-то из нас заплатил за проезд, но это была не я. Осязаемое притяжение между нами лишило меня мыслей.

– Не ожидал, что у вас такая жара. Заеду в гостиницу, чтобы переодеться, а потом в кафе к остальным.

Я не могла ответить. Восторг от близости Артёма застал меня врасплох и украл голос.

Перевалившись через бугры и ухабы подъездной аллеи, маршрутка выехала на дорогу в город. Длинные ноги Артёма не поместились в тесном пространстве, он вытянул их в проход. Одной рукой оперся о сидение, сминая подол моего платья.

Если он захочет снова со мной встретиться, то скажет об этом. Сама навязываться не стану.

Я отвернулась, чтобы не смотреть на него. Чтобы не надеяться.

– Я приехал в аэропорт, но сделал так, чтобы ты меня не заметила. Терпеть не могу прощаться! – сказал он через какое-то время.

Вот мы и заговорили о прошлом. Сразу – и в сердце.

Откинувшись на сидении, он закрыл глаза, и я последовала его примеру. Тёплый несвежий воздух кондиционера дул на наши лица. Маршрутку тряхнуло на неровной дороге, и тогда Артём обнял меня и уложил себе на грудь. Его сердце билось ровно, не ускорялось, не спешило за моими чувствами.

Если он предложит мне что-нибудь – дружбу, короткую связь, – я соглашусь, не раздумывая. Потому что мне всё равно, кто он такой и в чём соль и сахар его истории. Я влюблена. Неразумно, беспричинно, но, увы, бесповоротно.

– Ты виделась с Галиной Максимовной после возвращения с Сахалина? – спросил Артём сонно.

– Я заехала к ней, чтобы отдать фотографии. Она спрашивала о тебе.

Хмыкнув, он потёрся подбородком о мой висок.

– И что ты ответила?

– Что ты был очень любезен.

– И всё?

– Она спросила, не произошло ли между нами что-нибудь особенное.

– И?

– Я ответила, что не случилось ничего особенного.

Артём задержал дыхание на пару секунд, а потом обхватил мой затылок ладонью и заставил запрокинуть голову. Склонившись, коснулся моих губ и замер. Ждал моего разрешения, моей реакции. Его глаза серебрились металлическим жаром.

Я потянулась к нему всем телом, и он конвульсивно вздохнул и поцеловал меня. Его язык проник в глубину, лаская меня, вспоминая. Руки Артёма сжались, притягивая меня с такой силой, что я оказалась на его коленях. Нетерпеливые звуки вибрировали в его гортани, переливались в меня.

Было жарко, душно, тесно, потрясающе.

Наши лица, руки, тела стали скользкими от пота, языки сплелись, касания обжигали.

Я цеплялась за Артёма изо всех сил, как за последнюю надежду. Ну и что, если он любит лес, а я – городскую толпу? Но и что, если мы полные противоположности и живём в разных концах страны? Если не прерывать поцелуй, то мы никогда не расстанемся. Будущее наступит, и в нём мы будем вместе. Сплетённые, связанные чувствами настолько сильными, что решение найдётся само.

Не знаю, что нас прервало, только если потребность в кислороде.

Мы с опозданием посмотрели по сторонам, но, к счастью, соседние сидения пустовали и у нашей страсти не было свидетелей.

– Ничего особенного? – спросил Артём тихо, и в его голосе прозвучал не столько вопрос, сколько нота осуждения.

С меня будто внезапно спало опьянение.

– Да, Артём, между нами не произошло ничего особенного, иначе бы мы не остановились на полпути. Не расстались бы так легко. Вот скажи… Если бы я не приехала в крематорий, ты бы мне позвонил?

– Нет. – Быстрый и честный ответ.

– Галина Максимовна наверняка дала тебе мой телефон и адрес и уговаривала со мной связаться.

– Да, уговаривала.

– Но ты не захотел.

Он нахмурился. Его короткие волосы блестели от пота, учащённое дыхание звучало хрипло, взгляд не успел остыть после поцелуя.

Однако голос прозвучал твёрдо.

– Если бы ты не приехала сегодня, я бы не позвонил и не искал встреч. И сейчас мне не следовало… – Повёл рукой, намекая на поцелуй, который только что взорвал мою жизнь. – Я уеду… и всё.

Я дотронулась до своих губ, чувствительных после трения щетины Артёма. Провела по ним языком, запоминая его вкус. Он следил за моими движениями потемневшими глазами, с почти болезненной гримасой на лице.

Зачем изображать страдания и гримасничать, если он сам от меня отказывается?

Пожав плечами, я отвернулась. Остальную часть пути смотрела в окно.

Артём вышел раньше меня, а я, расшатанная и опустошённая, проводила его взглядом. Между нами ничего не изменилось. Всё та же тяга, горячая и острая, и никакого будущего.

***

Головная боль не отпускала. Роясь в сумке в поисках обезболивающих таблеток, я в который раз заметила конверт с фотографиями. И в который раз пожалела, что не выбросила их вчера, вернувшись домой. Чем скорее забуду встречу с Артёмом, тем лучше. У меня уйма работы, а пустые сожаления к добру не приводят, только отнимают время и силы.

Достав конверт, небрежно бросила его на край стола. Фотографии рассыпались веером, как колода карт, одна за другой срываясь с края в мусорное ведро.

Прощай, Сахалин!

Мутная от дождя река, берег залива, дом Артёма, Антоныч колет дрова, закат в просвете между деревьями…

Я ударила ладонью по столу, удерживая следующую фотографию. Маленькую, спрятанную в середине стопки.

В груди болезненно ёкнуло.

Галина Максимовна не просто вернула фотографии, а добавила к ним ещё одну. Только одну, я проверила, тасуя снимки дрожащими руками.

Синий плед с потрёпанными краями. Из опрокинутого ведёрка высыпался песок. На пледе двое детей. Девочке года три, в её руке жёлтая лопатка. Панамка съехала на затылок, на лбу завитки волос, влажные от пота. Запрокинув голову, она целует мальчика лет девяти в джинсовых шортах и серой футболке с изображением футбольного мяча. Неловко целует, в подбородок, на котором выделяется шрам в форме запятой. Мальчик смеётся, наморщив веснушчатый нос. Его короткие волосы выгорели на солнце. Он поддерживает девочку, чтобы не упала. У него худые, длинные ноги, на выпирающих коленках ссадины. На стопах песок.

Я не могла вдохнуть.

Ничего не слышала, кроме звона в ушах.

Глядя на фотографию, застыла в необъяснимом шоке.

Моя реакция была слишком сильной и острой. Ни Галина Максимовна, ни Артём не удосужились сказать, что мы были знакомы в детстве, однако даже если так… что в этом страшного? Откуда такой сильный шок?

Себя я узнала без труда, да и Артёма тоже. Он хотя и вырос, но лицо почти не изменилось, да и шрам запоминающийся. На секунду мне показалось, что я помню этот момент на пляже. Кожа Артёма была солёной на вкус. Глядя на фотографию, я ощутила соль на языке.

Сжав пальцами виски, попыталась унять пульсацию в мыслях. Считала вдохи и выдохи, постепенно успокаивалась. Бабушка дружила с Галиной Максимовной, поэтому неудивительно, если в детстве мы с Артёмом были знакомы. Это можно было предположить даже без фотографии. Возможно, он приезжал навестить тётю, и мы с ним играли вместе. Хотя… в нашем городе нет кипарисов, это где-то на юге. Возможно, мы вместе ездили отдыхать.

Всё объяснимо и тривиально.

Только почему так яростно бьётся сердце?

Я была маленькой, поэтому не помню наших встреч. А бабушка с Галиной Максимовной решили, что раз мы хорошо играли в детстве, то и теперь подойдём друг другу. Неужели это и есть их «чутьё», из-за которого меня отправили на Сахалин?! Слов нет!

Я сжала фотографию до вмятин на глянце. Она ничего не меняет в нашей ситуации, зря Галина Максимовна мне её подсунула.

Или не зря, потому что фотография вызвала во мне необъяснимую бурю чувств, и я не могла усидеть на месте. Есть два способа в этом разобраться: поговорить с родителями или…

Через несколько минут я уже ехала в гостиницу.

Я знала, где Артём остановился. Он и не пытался скрыться, когда вышел из маршрутки и зашёл в гостиницу. Только подойдя ко входу, я осознала, что сейчас середина дня и не факт, что Артём сидит в номере.

Администратор посмотрела на экран компьютера из-под лениво полуопущенных век, потом набрала номер и сообщила Артёму о моём приходе.

– Он сейчас спустится.

Я направилась прямиком к лифту. Пусть Артём думает обо мне что угодно, но мы поднимемся в его номер. Разговаривать в вестибюле гостиницы я не стану.

Двери лифта открылись. Артём, не споря, позволил мне зайти и нажал кнопку восьмого этажа. Меня раздражала его самоуверенная улыбка. Если он думает, что я приехала его соблазнять, то глубоко ошибается.

Достав из кармана фотографию, протянула её Артёму на открытой ладони.

Он побледнел.

Отступил, как будто увидел привидение.

Лифт поднимался бесконечно медленно. Мы молчали. Артём не сводил глаз с фотографии, а во мне росла уверенность, что моя бурная реакция неслучайна и что за фотографией кроется нечто значительное.

Выйдя из лифта, Артём неохотно открыл номер. Мы зашли внутрь.

Как объяснить, что я чувствую? Фотография пробудила в памяти целую гамму тревожных ощущений, но не событий. Увы, не событий.

Занавеси закрыты, в номере темно, и от этого тревога внутри меня дребезжала сильнее. Не в силах ждать, я выстрелила вопросами прямо у двери.

– Где сделана эта фотография? Кем? Почему ты не сказал, что мы знали друг друга в детстве? Мы с тобой не родственники, иначе бы нас не пытались свести вместе…

Казалось, Артём только сейчас заметил моё волнение. Обнял меня и погладил по спине. В полутьме его мягкий смех казался лаской.

– Успокойся, Эмма! Мы не родственники.

Усадил меня на стул и включил лампу.

Я с силой потёрла лоб ладонью.

– Прости… со мной происходит что-то странное. Я нашла эту фотографию среди моих в конверте от Галины Максимовны, и когда рассмотрела её, мне чуть плохо не стало. Понятия не имею, почему.

Артём отвернулся к зашторенному окну, но смотреть было не на что.

Он в тренировочных брюках и мятой футболке. Наверное, мой приход его разбудил. Уж я-то знаю, что смену часового пояса перенести непросто.

– Я уйду и оставлю тебя в покое, только объясни, пожалуйста, откуда взялась эта фотография и зачем Галина Максимовна мне её подкинула, – попросила сбивчивым голосом.

Какое-то время он размышлял, потом сцепил руки в замок и нахмурился.

– Это единственный снимок?

– Может, да, а может, нет, – ответила, приподняв бровь.

– Галина Максимовна не приложила записку?

Я покачала головой, хотя Артём и сам знал, что в конверте не было ничего, кроме фотографий.

Усмехнувшись, он показал взглядом на снимок в моей руке.

– Думаю, ты заметила, что я там тоже далеко не взрослый. Я мало что помню.

– Сколько тебе лет на этом снимке?

– Десять.

– Кем мы были друг другу?

Закатив глаза, он фыркнул.

– Что за дурацкий вопрос?! Мы были друг другу детьми! Маленькими детьми.

– Ты не понимаешь… У родителей мало моих фотографий этого возраста, потому что у меня была фобия: я впадала в истерику при виде фотоаппарата. В конце концов, однажды они оставили фотоаппарат на полу в гостиной, и через какое-то время я поборола страх и взяла его в руки. Постепенно фобия прошла и трансформировалась в хобби. Но снимков того времени очень мало, меня даже водили к психологу лечиться. А на этой фотографии я выгляжу счастливой и беззаботной и даже целую тебя.

Плюхнувшись на кровать, Артём захохотал. Никак не мог успокоиться, стирал слёзы предплечьем, икал и хрюкал.

Бессовестный мужлан!

– Ох, Эмма, у меня живот свело от смеха. Ты меня не целуешь, а кусаешь! Ты всё время норовила меня укусить и не только меня. Наверное, поэтому ты и не заметила фотоаппарат. Я улыбался, позируя для снимка, а ты цапнула меня за подбородок.

Это и вправду больше похоже на укус. Слишком широко раскрыт мой рот, да и нацелилась я явно на подбородок.

– Где мы? С кем?

Перекатившись по постели, он сел, и мы оказались очень близко. Наши колени соприкасались, мы смотрели глаза в глаза.

– Откуда мне знать?! – спросил раздражённо. – Думаешь, я записывал воспоминания о наших встречах? «Дорогой дневник! Сегодня в десять утра в центральном парке города N в присутствии тёти и бабушки Эмма Орлова укусила меня за подбородок. Я никогда этого не забуду».

Он ждал, но я не засмеялась, и тогда его улыбка исчезла.

– Хватит копаться в ерунде! – крикнул, поднимаясь на ноги. – Сентиментальные старушки решили, что раз мы играли в детстве, то подойдём друг другу. Я отказался с тобой встречаться, но они всё равно отправили тебя на Сахалин, да ещё и моих соседок завели. Да, мы с тобой когда-то были знакомы. Когда взрослые общаются, детям приходится играть вместе. Ты что, помнишь все детские знакомства? Я понятия не имею, где и когда мы виделись. И тебе, если вдумаешься, эта информация на фиг не нужна.

Сцепив руки в замок, я выдохнула нетерпение. Реакция Артёма слишком острая, яростная для такой, казалось бы, примитивной ситуации. В этой истории что-то не складывается, не просчитывается до конца.

– Галина Максимовна не хотела, чтобы мои родители знали о поездке на Сахалин. Почему?

Артём тихо выругался сквозь зубы.

– Мы уже это обсуждали сто раз! Она боялась, что они вмешаются и не позволят тебе ехать. Тебе уже наверняка присмотрели подходящего городского жениха. Ведь присмотрели, да? – прищурился. Его глаза были злыми. Чужими. – Не майся дурью, Эмма! Нас хотели свести вместе, но их план провалился. У нас ничего не сложилось и не сложится.

Эти слова разорвали что-то внутри, последнюю нить надежды. Кто-то скажет, что во мне нет ни капли гордости, раз я продолжаю тянуться к мужчине, который мне отказывает. Но этим я не причиняю боль никому, кроме себя. И не могу побороть тягу, особенно зная, что Артём тоже ко мне неравнодушен, хотя и борется со своими чувствами.

– Ничего не сложилось, – повторила одними губами.

– Ну, не совсем ничего… Я позволил себе лишнее, но я живой человек, мужик, а ты привлекательная женщина и… – Артём раздражённо махнул рукой. – Нас тянет друг к другу, да, но это ничего не значит. Мы живём в разных концах страны, и наши жизни слишком отличаются. Галина Максимовна не сдалась и подсунула тебе фотографию. А ты отреагировала именно так, как она и хотела: прибежала ко мне с вопросами о нашей якобы дружбе. – Схватив снимок, потряс им перед моим носом. – Сама посуди, какая тут могла быть дружба?! Я подросток, а ты… сколько тебе здесь? Три года? Ну прям подруга… только кусалась и писалась!

– В три года я уже не писалась.

Артём закатил глаза.

– Извини, я забыл записать это в дневнике. Может, ты и не писалась, но кусалась – это точно. И лезла ко мне непрерывно, как… – Его взгляд застыл, губы дрогнули.

– Как лезу сейчас?

Он отвернулся. Дышал часто, сбивчиво. Сев на край постели, оперся локтями о колени и спрятал лицо в ладонях.

Я расправила скомканную им фотографию, прижала её к груди и медленно, нехотя направилась к двери.

– Оставь мне снимок! – потребовал Артём, поднимаясь следом.

Подойдя вплотную, посмотрел на моё лицо, на завитки волос, на губы. Увы, томный взгляд был всего лишь отвлекающим маневром. Воспользовавшись моим смятением, Артём выхватил фотографию и разорвал её. Смотрел мне в глаза и рвал. Рвал. А потом подбросил клочки в воздух, и они рассыпались по ковру.

– Прекрати копаться в прошлом! – приказал.

Я вздрогнула от его резкого тона, и тогда взгляд Артёма смягчился. Он коснулся моей щеки, удерживая наш взгляд глаза в глаза. Казалось, пространство между нами искрится и потрескивает от притяжения, которое, по словам Артёма, ничего не значит.

Вздохнув, я потёрлась щекой о его ладонь. На его лице отразилось сожаление, настолько острое и болезненное, что меня осенило: он мне солгал. Не знаю, о чём именно, но солгал.

Я знала это, как знают миг рождения и момент смерти.

Как знают себя.

Развернувшись, вышла из номера. Артём выглянул следом.

– Уважь память Галины Максимовны и не рассказывай родителям о том, что случилось!

Я ушла, ничего не обещая.

Молча.

Я наконец поняла причину странного ощущения, которое охватило меня на Сахалине и не отпустило до сих пор. Которое мешало забыть Артёма и сводило меня с ума.

Всё дело в том, что я знала Артёма, всегда, с самого детства.

Понятия не имею, кто он такой, но я его знаю. Всей душой.