Я делала бутерброды, когда раздался звонок в дверь. Запихнув в рот горбушку, вышла в прихожую. Когда я жила с родителями, мы с папой спорили, кому достанутся горбушки, один раз даже в шутку фехтовали на вилках, пока мама не вмешалась и не разрезала горбушку пополам. У самостоятельной жизни есть несомненная польза – все горбушки теперь мои.

Улыбаясь своим мыслям, я подошла к двери. Не ждала гостей. Артём уехал к папе в офис, тот попросил установить новую антивирусную программу. А я собиралась к заказчику на другой конец города.

Открыв дверь, застыла от удивления. Самая очевидная невероятность в мире – мама в джинсах. Потёртых, выцветших, с бахромой над разношенными кроссовками.

А потом я заметила её распущенные волосы, спутанные ветром, с завитками у кончиков. Я и не подозревала, что у мамы волосы длиной до талии, она всегда закручивала их в причёску.

Меня пронзило внезапной уверенностью, что эта трансформация не предвещает ничего хорошего. Мама никогда не выглядит неряшливо, не одевается кое-как. Это невозможно, как снег из душа.

– Что случилось? Мамуль, у тебя что, кризис среднего возраста? – попыталась отшутиться, пятясь в квартиру.

– Сделаешь мне кофе? – Она прошла на кухню, не снимая уличную обувь. Очередная невозможность: в книге маминых правил ходить по дому в уличной обуви приравнивается к преступлению.

– Сделаю, но через полчаса мне надо ехать к заказчику.

– Отмени встречу, Эм. Извинись и отмени. Нам надо поговорить.

Мама села за кухонный стол. Распластав ладонь на поверхности, смотрела на обручальное кольцо.

По спине пробежали ледяные мурашки. Что-то случилось с папой? Они поругались? Я не помню ни одной серьёзной ссоры, они всегда жили душа в душу.

Отправив сообщение заказчику, я подошла к плите, чтобы сделать кофе. То и дело поглядывала на маму, поэтому рассыпала зёрна, пролила кипяток и обожгла руку.

Дрожащей рукой разлив кофе по чашкам, села рядом с мамой.

– Мам, ты меня пугаешь. Объясни, что случилось!

Она погладила меня по щеке. Её улыбка разошлась морщинками от углов рта до сеточки вокруг глаз, и тогда я заметила, что на её лице нет косметики. Обычно мама не выходит из дома без полного макияжа.

– Эмма, я очень тебя люблю. – В её голосе звучали спокойствие и решимость. Мама приняла какое-то важное решение, и от этого ей стало легче. Настолько, что она враз освободилась от правил и комплексов, которые накрутила на себя за долгие годы.

– Что случилось, мамуль? Почему ты выглядишь… так?

Мама рассмеялась, запрокинув голову, и я впервые заметила морщины на её шее, тонкую стареющую кожу. Отсмеявшись, она промокнула слезящиеся от смеха глаза. Лак на её мизинце потрескался, обнажая бледный полукруг ногтя.

– Я такая, какая есть, без прикрас. Не нравлюсь? – Она улыбалась, но под светлыми без туши ресницами была заметна розовая припухлость век. Мама недавно плакала.

– Нравишься, но… я тебя не узнаю.

Взяв меня за руку, мама спросила.

– Помнишь, я рассказала тебе об аварии и о Тёме? Можно, я расскажу ещё раз?

НЕТ.

Нет-нет-нет.

Прошлое уже приглажено, проглочено, припорошено настоящим. Боль пережита и прощена. Ведь прощена же?!

Я сделала глубокий вдох, потом ещё один, ещё, будто мамины откровения могли отнять у меня кислород.

Она смотрела на меня так долго и пристально, словно запоминала на прощание.

А потом заговорила.

– Твой отец учился с матерью Тёмы, Кирой, и они дружили. Потом она работала в другом городе и вернулась больной матерью-одиночкой. Сняла квартиру рядом с нами. Мне Кира сразу не понравилась. Наверное, потому что я никак не могла забеременеть, а Кира жаловалась, что не хотела детей и Тёма был ошибкой. Это казалось дикой несправедливостью. И я страшно ревновала, потому что твой отец был в восторге от Тёмы, особенно от его способностей к рисованию. Казалось, Витя отчаялся завести собственных детей и решил, что соседский мальчик станет его преемником. Тёма был тихим, вежливым, но я ощущала к нему острую антипатию и ничего не могла с этим поделать. Кира болела, часто нуждалась в помощи, и Витя сразу предложил мои услуги. Сказал, что моего любящего сердца хватит на чужого ребёнка. Он гордился мной, понимаешь? Следовало быть честной и отказаться помогать, но я боялась разочаровать Витю. Пока лечилась от бесплодия, не работала, поэтому сослаться на занятость не могла, а признаться, что возненавидела Тёму… Как я могла в таком признаться?! Достойна ли я стать матерью, если не могу побороть неприязнь к маленькому мальчику? А Тёма всё понимал и презирал меня за враньё. Моя неприязнь к нему росла, я не выносила его присутствия. Такое не говорят вслух, не признаются. Я должна была сказать правду Вите, но дико боялась его потерять. Не могла подарить ему наследника, да ещё и оказалась монстром, ненавидевшим беззащитного ребёнка.

Опустив голову, мама ритмично ударяла ложечкой по блюдцу. Кофейные брызги разлетались в стороны, приземляясь на деревянной поверхности стола.

– Тёма проводил много времени у нас. Я избегала его, оставляла сидеть на лестнице, забывала кормить… Огрызалась, кричала на него, выгоняла… но он не жаловался. Кира часто отправляла его к чужим, и он не ожидал от людей ничего хорошего и привык быть сам по себе. У них были неплохие отношения с Витей, тот брал его на рыбалку, хвалил рисунки и дарил подарки, поэтому Тёма не жаловался. Думаю, Витя подозревал, что у нас проблемы, но не хотел мутить воду. Он много работал, и, пока никто не жаловался, его всё устраивало. Однажды во время каникул Витя спросил, что мы с Тёмой делали. Тёма солгал, что мы гуляли в парке, а я не возразила. Так и повелось: Тёма говорил то, что Витя хотел услышать, а я не возражала. Звучит ужасно, правда? Настолько ужасно, что невозможно поверить? Ведь я согласилась помочь, взяла на себя ответственность. Самые страшные вещи происходят постепенно. Мелочь за мелочью, ложь за ложью, ты не замечаешь, до чего дошла.

Мама допила кофе, провела пальцем по краю блюдца. Не искала прощения, не каялась, а просто говорила. Сейчас она казалась такой искренней и свободной, какой не была никогда. Давление тайны мешало ей дышать, годы стыда и сожаления сожгли её изнутри. Делая свой мир совершенным, она прятала в себе невзрачную правду.

Ошеломлённая, я молчала.

– Вскоре мои молитвы были услышаны, и родилась ты, – продолжила мама. – Мы наконец стали полной семьёй, и я мечтала, чтобы Тёма исчез из нашей жизни. Но Кира продолжала болеть, а ты… привязалась к Тёме. – Закрыв глаза, мама покачала головой. – Я безумно ревновала, потому что ты обожала Тёму. А он был только рад. Взрослых сторонился, а с тобой играл и болтал, даже когда ты не могла ответить. Я ненавидела его за то, что он, чужой, бесцеремонно влезший в нашу жизнь, отнимает у меня дочь. И мужа. Для Вити ты была слишком маленькой, чтобы проверить, талантлива ты или нет, и он по-прежнему восхищался Тёмой и строил на него планы. Меня это ранило в самое сердце, я сходила с ума от ревности. А потом мать Тёмы умерла. Она хоть и болела, но смерть была внезапной и неожиданной, и тогда я впала в панику. У Тёмы имелись родственники, но отношения в семье не самые добрые, и я испугалась, что Витя захочет с ними договориться и взять Тёму под нашу опеку. Дико испугалась…

Мама вздохнула и тут же, без предупреждения, разрыдалась. Давясь слезами, с силой провела салфеткой по лицу.

– Мам, что ты… не надо так…

Или надо?

Я протянула ей вторую салфетку, не особо чистую, из моего кармана. На то, чтобы встать и принести новую, не было сил.

Мама скомкала салфетку в ладони.

– Смерть матери скорее напугала Тёму, чем расстроила. Между ними не было глубокой привязанности, она слишком часто бросала его на чужих людей. Витя успокоил Тёму и пообещал, что позаботится о нём, и тогда моя паника усилилась. Витя поехал в больницу, а я повезла вас на ярмарку, чтобы отвлечь. – Прикрыв глаза, мама поморщилась. – Порой не осознаёшь, как низко пала, пока судьба не ткнёт тебя носом в доказательства твоего падения. Всю дорогу я паниковала, что Витя захочет взять опеку над Тёмой и я не смогу от него избавиться. Когда мы попали в аварию, я была словно в тумане. Я… забыла о Тёме. Он был на заднем сидении… Господи, это не оправдание! Я успела открыть дверь, и меня выбросило из машины в воду. Я звала на помощь, умоляла спасти тебя. Только тебя. Даже не вспомнила о Тёме. Была сотня возможностей крикнуть, что в машине остался мальчик, и Тёме бы помогли, но его для меня словно не существовало. Водитель грузовика нырнул, вытащил тебя из машины, и ты забилась в истерике, повторяя: «Тём-Тём-Тём!». И только тогда я вспомнила про Тёму. Я часто мечтала, как они с матерью просто… исчезают из нашей жизни. Возможно, я подсознательно желала ему смерти, иначе как могла о нём забыть? Почему осталась глуха к его мольбам о помощи?

Мама подняла на меня больной, пустой взгляд. Она враз постарела, как будто вместе с правдой из неё вышли все силы, весь жизненный тонус.

В моей голове крутилось воспоминание с Сахалина, когда я собралась сесть на заднее сидение в машине Артёма, а он не позволил. Заставил сесть на переднее. Будучи ребёнком, он был брошен на заднем сидении, оставлен умирать.

Мама коснулась моей руки.

– Думаешь, услышала самое страшное, да, Эм? Увы, нет.

Смех мамы жуткий, резкий, как бьющиеся друг о друга жестянки. Казалось, ей нравилось бичевать себя правдой. В моей голове усиливался белый шум. Прибой. Шторм. Хотелось упасть на колени и умолять маму замолчать, но горло сдавило спазмом.

– Когда я услышала, как ты зовёшь Тёму, и осознала случившееся, то испугалась… Нет, Эм, не за него испугалась, а за себя. Представила, что будет, если Тёму спасут… Моя жизнь превратится в кошмар. Твой отец захочет взять над ним опеку, а я не смогу ему противостоять, никогда не могла. Витя станет растить своего обожаемого преемника, а мы с тобой так и останемся незаметными. Будто вообще ему не нужны. Когда водитель грузовика крикнул: «Кто такой Тём?», я промолчала. Смотрела на то, как ты бьёшься в истерике из-за Тёмы, и молчала. Не придумывай мне оправдания, Эм! Тёме было десять лет, но он был щупленьким, маленьким. Я знала, что без помощи у него нет шансов выжить, только если случится чудо. Ведь я так и не научила его плавать. Витя брал его с собой на рыбалку, поэтому просил научить, а я так и не удосужилась. Водила тебя в бассейн для малышей, но не хотела делиться с Тёмой нашим временем. Так что я знала, что своим молчанием обрекала Тёму на верную смерть. Я хотела, чтобы он утонул. Так было бы намного лучше. У меня было бы всё, о чём я мечтала – Витя и ты. Только моя любимая девочка и ничего… никого лишнего.

Меня трясло так сильно, что стучали зубы. От шока, от ледяного холода в душе.

Мамины глаза казались белёсыми, как будто их истинный цвет смыло слезами.

– Я выбралась на берег, обняла тебя, и в тот момент меня не волновало ни то, что случится дальше, ни моя репутация. Было только глубокое облегчение от того, что проблема с Тёмой решена. А потом твоя бабушка подоспела с другого берега, и я по одному взгляду поняла, что она обо всём знает. Думала, она выдаст меня, но она взяла ситуацию в свои руки и покрыла мой грех. Крикнула, чтобы искали Тёму. Начался переполох, Тёму долго искали, проверяли несколько километров реки, но не нашли. Когда свидетели аварии возмутились, что я не кричала о Тёме и не пыталась его спасти, бабушка солгала и поклялась, что мои крики слышали на другом берегу через шум воды. Водитель грузовика знал правду, но ничего не сказал, то ли из-за чувства вины, так как был причиной аварии, то ли потому что знал, что ему, пьяному, не поверят. Бабушка поговорила с Витей, описав меня героиней, сражавшейся за детей. Он очень переживал, опекал меня и до сих пор относится, как к хрустальной. Так мы и жили. Пришлось переехать, так как по городу разбежались слухи. А бабушка отказалась разговаривать со мной об аварии, запретила эту тему. Мы с ней неплохо уживались, вежливо, но даже перед смертью она отказалась говорить о прошлом. Я думала, мне станет легче после её смерти, ведь она была свидетельницей моего преступления. Однако наоборот, стало хуже, потому что я заново всё пережила в памяти. Хотя я и так все время думала о прошлом. Вскоре после аварии с меня словно спала пелена, и я осознала, в какое чудовище превратилась. В монстра. В убийцу. Жить с этим оказалось… нелегко. Я старалась быть идеальной, но такой грех не сотрёшь…

– Теперь ты знаешь, что Тёма жив…

Мама хмыкнула и покачала головой.

– Это не меняет суть того, как гадко я поступила, но да, теперь я знаю остальную часть истории, которую бабушка от нас скрыла. Знаю, что Тёма успел выбраться из машины и его унесло течением. Все эти годы бабушка знала, что Тёма жив, но никому не сказала. Да, Эм, именно бабушка, а не Галина Максимовна сыграла в этой истории главную роль. Они обе ехали за нами и всё видели и слышали. Они и раньше догадывались о наших сложностях, даже пытались поговорить с Витей, но он только злился. Тёма тоже слышал, что я не кричала, чтобы его спасли, и когда бабушка с Галиной Максимовной нашли его на берегу, он впал в истерику. Сказал, что я хотела его смерти. И про остальное Тёма нажаловался, его прорвало впервые за эти годы. Он поклялся, что сбежит, потому что я снова попытаюсь его убить, а его родня будет только рада.

– Откуда ты об этом знаешь?

– От Тёмы.

– Ты всё-таки спросила его о прошлом? Когда вы вдвоём мыли посуду, да?

– Да. Бабушка представила, что случится, если Тёму услышат люди и полиция. Да ещё свидетели скажут, что я никому не сказала про Тёму и не пыталась ему помочь. Вот она и решила его отослать, а Галина Максимовна помогла. Её сестра давно мечтала о детях. – Вздохнув, мама потёрла ладонью лоб. – Бабушка была решительной женщиной, но пойти на такое… это немыслимо.

Перед моими глазами бурлила река. Рыдающего одинокого мальчика подхватило течением. Обезумевшая от страха мать кричала имя дочери и желала смерти чужому сыну. А над ними на мосту стояла решительная женщина, готовая взять в свои руки чужие судьбы и изменить их навсегда.

Нет, не Галина Максимовна, а бабушка, улыбчивая и хрупкая, любившая конфеты и романтичные истории.

Я прожила хорошую жизнь и ни о чём не сожалею, хотя иногда мне приходилось принимать очень непростые решения.

Так она написала в письме.

Теперь всё воспринимается по-другому, даже слова: «Сердце либо любит, либо нет, и с этим не поспоришь» уже не звучат романтично. Скорее, жестоко. Как будто невозможность кого-то полюбить оправдывает гадкие, преступные поступки. Да и речь идёт не о любви, а об ответственности, о человечности. Речь идёт о жизни ребёнка, чёрт возьми!

– Бабушка наказала тебя, заставив думать, что Тёма погиб?! – выдохнула я.

– Наказала? – Мама приподняла светлые брови с нитями седины. – Или спасла? Или и то, и другое? Она сделала это ради Вити и ради тебя, чтобы сохранить семью. Бабушка представила, что случится с нами, если правда получит огласку, да и Тёме пришлось бы нелегко. Родня его не жаловала, а сестра Галины Максимовны давно мечтала о детях. Вот бабушка и решилась… И посылала ей деньги, пока Тёма не вырос и не пошёл работать. Теперь понятно, куда делись семейные драгоценности. Бабушка их продала, чтобы содержать Тёму и купить ему новое свидетельство о рождении. Боюсь представить, с кем ей пришлось связаться, чтобы документы приняли за подлинник! – Отодвинувшись от стола, мама опустила голову и оперлась локтями о колени. Её плечи сотряслись от рыданий, от боли, накопившейся за годы молчания. – Я кругом виновата. Во всём.

Если бы месяц назад меня попросили описать маму тремя словами, я бы выбрала «хрупкая», «идеальная» и… третьим словом было бы «поверхностная». Потому что её жизнь ограничивалась ежедневными мелочами, ритуалами, доведёнными до культа.

Но всё это оказалось иллюзией.

Хрупкие люди не любят с яростью зверя, отвергая всё, что не считают своим.

У идеальных людей нет кровавых прожилок в глазах. Они не сидят, сгорбившись и вдавливая ногти в ладони. Их голос не сиплый от пережитого.

А поверхностные люди не воют между фразами, не сотрясаются от горя и стыда. Не бичуют себя так безжалостно, что от них ничего не остаётся, и пустоту заполняет глянцевая идеальная жизнь.

Так выглядят те, у кого внутри, в глубине пожар прошлого.

– Иногда, – сказала мама хрипло, – мгновенное решение определяет всю твою жизнь. И не только твою, а и жизни тех, кого ты любишь. И тех, кого не смогла полюбить.

В маминой жизни было несколько таких мгновений. Например, когда она солгала папе, скрыла неприязнь и взяла ответственность за Тёму. Она говорила мне, что никогда не берётся за то, с чем заведомо не может справиться. Однажды она нарушила это правило. А потом увязла во лжи и перестала замечать собственную жестокость, пока та не дошла до пика, преступного и страшного. А ещё было другое мгновение, во время аварии, когда она обрекла Тёму на смерть. Всё во мне кричало, что дело не в любви к чужому ребёнку, а в ответственности, честности, в морали, вплетённой в твои гены, в душевной силе, сострадании…

Экстремальные ситуации обнажают нашу сущность. Как бы ты ни жил, что бы ни чувствовал, однажды жизнь поймает тебя в ловушку, испытает падением с моста, бурлящим потоком и страшной правдой.

Справишься ли ты?

Я смотрела на нездоровую бледность маминого лица, на морщины. На горький изгиб губ. Если ты не ищешь в человеке глубину, то можешь никогда её не увидеть.

И, возможно, это к лучшему.

Что лучше – не знать, но любить человека или узнать и отшатнуться?

***

Я всегда знала, что мама меня любит. Она баловала меня, защищала и лелеяла, порой даже слишком. Но я не знала границ этого «слишком», не видела, не могла видеть зияющую пропасть под надёжным слоем материнской любви. Её лазерную фокусировку, сосредоточение на мне и только на мне. И отрицание всего остального.

Я люблю маму, обожаю её. Есть ли моя вина в том, что наша любовь была жадной и мама не могла поделиться ею с Артёмом? С мальчиком, которого должна была впустить в своё сердце. Должна была, но не впустила, даже до моего рождения, и погрязла в ревности и ненависти.

Бабушка была мягкой, романтичной и доброй, но однажды совершила поступок, который стал бы испытанием для самого жёсткого из циников. Преступление.

Увезла ребёнка и купила ему новые документы.

Солгала сыну, заставив его оплакивать мальчика, к которому он привязался.

Солгала невестке, обрекая её на годы страданий и чувства вины. Многие скажут, что заслуженных. Кто-то скажет, что и папа заслужил наказание, раз не заметил опухоли на сердце его семьи. Раз закрыл глаза на очевидное.

Бабушка солгала спасателям и полиции. Нарушила закон, чтобы сохранить и обезопасить семью, которая стала моим счастьем. Она взяла на себя право решать чужие судьбы и сохранила эту тайну до самой смерти.

А потом отпустила её на волю. Ко мне.

Мама провела сухой ладонью по лицу, растягивая кожу. Хотелось взять её за руку и притвориться, что её признания не было, что всё хорошо, как было всего четверть часа назад.

Или нет, не хотелось.

Я держалась за стол. Обеими руками. Меня шатало, мутило, я нуждалась в опоре. И не могла обратиться к женщине, которая всю жизнь держала меня на плаву. Её больше не было… или нет, никогда не было.

– В прошлый раз ты меня обманула и убедительно изобразила страдания, – сказала я хрипло. – Ты пыталась настроить меня против Тёмы и оговорила Галину Максимовну. Я понимаю, ты хотела защититься на случай, если Артём тебя обвинит. Но тогда почему ты вдруг решила сказать правду? Он явно не собирался тебя выдавать.

– Мои страдания были настоящими, – сухо ответила мама. – Когда ты сказала, что Тёма жив, я была в шоке. В счастливом шоке, потому что всю жизнь считала себя убийцей, и была уверена, что бабушка того же мнения. И вдруг оказалось, что Тёма жив. Но после радости пришёл страх. До меня дошло, что раз Тёма жив, то может сказать тебе правду. Чудо, что сразу не сказал, когда увидел тебя на Сахалине. И тогда я… решила очернить его, чтобы ты с ним больше не общалась. Я не сказала тебе, что бабушка была замешана в этой истории, иначе бы ты заподозрила правду. Ты всегда была послушной и очень меня любила, и я попыталась… воздействовать на твои чувства. Манипулировала тобой в своих целях.

Казалось, мама нарочно выбирает самые жестокие и обвиняющие слова для определения своих действий. Хотелось выбежать из дома и не слышать правду, которую я искала так долго. Но в ногах не было силы, а мама продолжала говорить.

– Когда Тёма приехал за тобой, я думала, он обвинит меня и ты обо всём узнаешь. Он должен был ненавидеть и презирать меня за то, что я сделала, а Витю за то, что тот догадывался, но не вмешался. Хотел заполучить талантливого преемника и закрывал глаза на остальное. Я думала, что это конец, но… Тёма не сказал тебе правду и не собирался. Он удивительный человек, Эм. Поэтому и сдерживал свои чувства после вашей встречи на Сахалине. Не хотел с нами видеться и вскрывать прошлое. Из-за тебя. Ты для него на первом месте. Он понимал, что, узнав правду, ты меня возненавидишь, и наша семья рухнет. Он не хотел причинять тебе боль. Потом, когда его знакомая обвинила нас, Тёме пришлось приехать, и тогда он сделал нечто невероятное… Взял вину на себя, дескать, он оговорил нас и распустил слухи. Сбежал из-за дальней родни и только, а мы не сделали ему ничего плохого. Тёма не хотел отнимать у тебя мать и рушить нашу семью. На такую жертву способен далеко не каждый. Ты хоть понимаешь, Эм, какой он изумительный человек? – В её глазах блестели слёзы, в словах звучало искреннее восхищение. Комкая футболку на груди, она всхлипнула, словно ей было трудно дышать. – Ты хоть представляешь, чего ему это стоило? Встречаться с нами, улыбаться, рассказывать о себе. Всё, чтобы ты не разочаровалась в родителях, во мне. Он сказал, что всё сделает, чтобы ты была счастлива. Общался с нами, как с родными, и ведь не совсем притворялся, а действительно заставил себя не думать о прошлом. Ради тебя. Так и продолжал бы со мной общаться, и ты бы думала, что у нас всё хорошо. Он даже извинился бы перед нами, хотя ни в чём не виноват. Всем бы пожертвовал ради твоего счастья. Сначала я думала, что смогу так жить, притворяясь, но нет… У вас с Тёмой должно быть правильное, чистое начало. Я смотрю на него сейчас и не понимаю, как не разглядела в нём такого замечательного человека. Как можно его не любить? Я рада, что наконец сказала тебе правду. Когда Витя вернётся домой, я обо всём ему расскажу. Я уже собрала вещи. – Мама вздохнула, признавая самый вероятный исход разговора с отцом: он её не простит. Она потянулась ко мне, собираясь погладить по щеке, но я отпрянула. Мама не удивилась. Кивнула и слабо улыбнулась. – Я не хочу, чтобы вы с Тёмой увязли в этой лжи. Ты сказала, что ему пора выйти из тени прошлого, вот и мне тоже… пора.

Никогда не видела ничего грустнее маминой улыбки. Углами вниз, расчерченной линиями печали. Взяв салфетку, мама промокнула мои щёки, и только тогда я поняла, что плачу. Но слёзы не принесли облегчения.

– Не потеряй его, Эм! Другого шанса не будет, уж поверь. Такую любовь пропустить нельзя. Она глубокая, честная, правильная, перед ней никакая ложь не устоит. Даже моя ложь не устояла, видишь…

– Зачем, Лен, а? – раздалось из коридора.

У Артёма запасные ключи, и, оглушённые откровениями, мы с мамой не услышали, как он зашёл в квартиру.

– На фиг ты это сделала? Всё же хорошо было, а теперь… Кудряшка, а ну прекрати реветь! – Придвинув стул, Артём сграбастал меня в сильные, нервные объятия. – Ш-ш-ш, чудо дивное, сейчас ещё сопли потекут, и станешь уродинкой. Прекрати реветь, сказал! Ничего страшного не случилось… кроме того, что твоя мать превратилась в хиппи. Что на тебе за джинсы, Лен? Куда ты собралась… А ну стой!

– Мне пора.

– Ага, пора ей… Пришла, натрепала тут неизвестно чего, а мне разгребать? Что ты сказала Эмме?

– Всю правду.

– Блин, Лена… ну вот кто тебя за язык тянул, а? Всё же хорошо было, разве нет?

– Мне действительно пора. Прости меня, Тёма. Не за прошлое, нет, за это прощать не смей. Но прости, что я расстроила Эмму. Поверь, будет лучше, если я уеду…

Я уже не плакала, только всхлипывала и боялась поднять голову. Потому что впервые в жизни совершенно не знала, что сказать. И что чувствовать, тоже не знала. Внутри заморозило все ощущения.

– Кому будет лучше? Тебе? – Артём порывался удержать маму, но не хотел выпускать меня из рук, поэтому оставался на месте. – Куда ты собралась?

– Я должна поговорить с Витей и сказать ему правду.

– Кому нужна эта правда?! От неё ничего хорошего. Посмотри на свою дочь! – Артём развернул меня к маме, как безжизненную куклу, коей я, собственно, и ощущала себя в данный момент. – Посмотри, что с ней сделала эта твоя правда!

Мама вернулась на кухню, присела передо мной на корточки. Я еле видела её из-за слёз. В этот раз, когда она потянулась к моему лицу, я не отпрянула.

Она провела холодной ладонью по моей щеке и улыбнулась.

– Я обожаю тебя, Эм. Долгие годы я была уверена, что никто другой не способен любить тебя так же сильно. А теперь знаю, что ошиблась. Тёма любит тебя сильнее, чем я. Он наступил себе на горло, чтобы сделать тебя счастливой. Он дивный человек, Эм. Любовь хорошего человека – это ценность. Храни её! А ты люби мою девочку, Тём!

– Я и собирался её любить, а ты обещала не вмешиваться.

Мама протянула руку, чтобы коснуться Артёма, но передумала.

– Это не первое обещание, которое я нарушила. Однажды я пообещала о тебе заботиться.

– Я тебе не поверил.

– Это хорошо. Ты всегда был смышлёным мальчиком.

С трудом оторвав взгляд от Артёма, мама направилась к выходу.

Мысль о том, что она уходит из моей жизни – возможно, навсегда – казалась невыносимой. Однако я ничего не делала, чтобы её остановить. Смотрела на мамину узкую спину, на вьющиеся кончики неожиданно длинных волос, на то, как волочится по полу куртка, сжатая в её руке, и молчала. Её поступки не умещались в мои мысли. Самая любящая и нежная женщина в мире оказалась самой жестокой.

С трудом поднявшись, я направилась в спальню. Еле держалась на ослабших ногах. Одеяло лежало поперёк кровати, будто потеряв направление, как и я. Подгребла под себя подушку, легла, закуталась в одеяло, но всё равно дрожала от холода.

Артём зашёл следом, сел рядом на постель. Опираясь локтями о колени, вцепился в отросшие волосы, дёрнул за них, будто приводя себя в чувство.

– Сначала я даже не испугался, – сказал после долгого молчания. Только по следующим фразам я поняла, что он говорит об аварии. Полагаю, он решил, что я хочу услышать правду от него. Увы, слишком мало, слишком поздно. Я давно выпрашивала эту правду, но в ответ получила только ложь. А теперь доверие подорвано и кружится хлопьями на ветру недавних откровений.

– Сначала казалось, я в фильме или в компьютерной игре, – продолжил Артём, не замечая хаоса в моих мыслях. – Машина пробила ограждение моста, твоя мать боролась с подушкой безопасности и кричала: «Эмма, Эмма!» Меня испугала не столько авария, сколько крик Лены. Я последовал её примеру, отстегнул ремень и открыл дверь. Машина упала в воду… – Раздражённо вздохнув, он махнул рукой. – Я и так тебе обо всём рассказал, добавить нечего.

– Прям так и нечего?! – воскликнула, охрипшая от эмоций. – В прошлый раз ты очернил себя, обозвал эгоистом и взял всю вину на себя. Дескать, ты беспричинно оклеветал родителей. А оказалось, Таня сказала правду. Моя мать бессердечная… женщина, которая притворялась, что заботится о тебе, а при этом издевалась. Отец знал о проблеме, но не вмешивался. А потом моя мать попыталась от тебя избавиться!

– Не драматизируй, Эм! – Артём повысил голос.

Он что, собирается защищать родителей?!

– Я не драматизирую! – Подскочила на постели, схватила его за грудки. Не могла решить, обнимать его или трясти. – Скажешь, мать солгала и на самом деле самозабвенно пыталась тебя спасти?! – Артём опустил голову, провёл ладонью по лицу, и тогда мои руки разжались, словно готовились принять груз правды. – Ты сразу понял, что она не станет тебя спасать, да? – спросила тихо.

Артём еле заметно кивнул.

– Я звал Лену, но она игнорировала меня, только кричала: «Эмма! Эмма! Помогите! В машине моя девочка, моя Эмма!». Течение унесло меня под мост, я пытался звать на помощь, но захлёбывался, и меня не слышали из-за шума воды. Я видел, как тебя спасли. – Артём провёл пальцем по моей щеке. – Не плачь, Эм! Лена правильно поступила, я бы тоже выбрал тебя.

– Как ты можешь так говорить?! Ты с ума сошёл? Моя мать несла за тебя ответственность! Она согласилась о тебе заботиться, а потом игнорировала тебя, бросала, не кормила, нена… – Язык не повернулся сказать слово «ненавидела» по отношению к беззащитному ребёнку, однако мать использовала именно это слово. – Моя мать лгала окружающим, и ты помогал ей лгать.

– Я не искал любви, поэтому мы с Леной уживались без проблем.

– При чём тут любовь?! Речь идёт о порядочности и человечности. А потом во время аварии мать намеренно пыталась от тебя избавиться… Господи, какой кошмар…

– Остынь, Эм! В экстремальных условиях мы действуем на уровне подсознания, и нельзя за это обвинять…

– Можно! За такие поступки можно и нужно обвинять! И наказывать!

Я зажмурилась изо всех сил, легла и отвернулась от Артёма, от летающих между нами страшных слов. От зла, причинённого ему моими самыми любимыми людьми.

– Я слишком долго из-за этого злился, и мне надоело, – сказал он со вздохом.

– Теперь моя очередь злиться. – Сглотнула горечь на языке. – Ты позволил мне думать, что тебя увезла Галина Максимовна, а оказывается, она всего лишь помогала бабушке.

– Когда они нашли меня на берегу, я впал в истерику. Кричал, что Лена хочет моей смерти, что она меня ненавидит и снова попробует убить, а Виктор не вмешается, и что я пожалуюсь полиции. Выложил им всю правду о наших отношениях.

– Бабушка наказала родителей. Маму – за жестокость, а папу – за невмешательство.

– Нет, не наказала. Она спасла и меня, и вашу семью. Если бы мои обвинения, да ещё с показаниями свидетелей, дошли до людей и полиции, это разрушило бы вашу семью и жизнь Лены. Бабушка вмешалась ради нас с тобой. У тебя осталась любящая, цельная семья, а меня не заставили жить с ненавистной роднёй, а отвезли к хорошей женщине в красивое место. Всё устроилось к лучшему. Для твоей бабушки это было непростое решение. Она сомневалась, как правильно поступить и даже меня об этом спросила, десятилетнего. И я заверил её, что она поступает правильно. Из сложных ситуаций нет простых выходов. Но пойдя на такой шаг, твоя бабушка и Галина Максимовна обещали себе, что однажды восстановят справедливость. Они считали себя не в праве раскрыть мою тайну и обо всём тебе рассказать, но толкали меня к этому. И вот ты прилетела на Сахалин в ботинках с ромашками на шнурках. В детстве у тебя были такие же. Ты что, так в них и выросла?

Закрыв глаза, я считала биения головной боли в висках. Артём пытался перевести разговор на нейтральную тему, однако я увязла в прошлом. Я всё ещё там, в бурлящем потоке, рядом с женщиной, которая желала смерти маленькому мальчику.

Артём лёг рядом, обнял меня.

– Эм, ну чего ты так расстроилась?

Я не посчитала нужным ответить на идиотский вопрос.

Артём потёрся носом о моё плечо, провёл ладонью по волосам.

– Ну согласись, ведь мне решать, кто виноват и насколько? Кому, если не мне?

– И ты решил, что всё хорошо и никто не виноват? Двадцать лет избегал и презирал родителей, а потом вдруг раз – и забыл о прошлом?

Резко выдохнув, Артём повернулся на спину и закрыл глаза.

– Нет, не забыл.

– Но при этом собирался подарить мне счастливую жизнь, полную притворства? Водить меня за нос до конца наших дней? Ты пообещал, что дашь мне всё, чего я захочу. Я просила тебя об одном – о честности.

В тишине спальни предупреждением вибрировала правда. Высказанная вслух, она отказывалась рассеяться, улечься на покой.

Когда Артём ответил, его голос прозвучал слишком низко, глухо, как будто из-под толщи воды.

– Да, ты просила о правде, а я солгал. И продолжал бы лгать, но Лена раскололась. И что? Тебе хорошо сейчас? Радостно? Что она тебе дала, эта правда? Чем помогла? Тем, что ты чувствуешь вину за поступки родителей? Посмотреть бы в глаза Галине Максимовне и твоей бабушке и спросить: «Зачем вы разворошили прошлое? Кому она нужна, правда? Кому стало от неё лучше?» Я знал, что правда причинит тебе страшную боль, и хотел спрятать эту правду навсегда. Знаешь выражение: «любить человека всем, что у тебя есть»? Так вот, у меня ничего нет. Ничего настоящего, даже имени. Я жил в тени прошлого и не хотел, не имел права отнимать то, что есть у тебя. То, что тебе нужно. Я знал, какая у вас дружная семья, и не имел права рушить вашу жизнь. Ни двадцать лет назад, ни сейчас. Стоят ли наши отношения потери твоей любимой матери? Стою ли я такой боли? Я не хотел лгать, но не знал другого пути. Поэтому пытался держаться подальше, но, увы, не смог о тебе забыть. Не собирался тебя любить, сопротивлялся, но…

– С любовью не поспоришь, – прошептала.

– И тогда я решил взять вину на себя. У нас с твоими родителями много общего: все мы любим тебя, и этого достаточно для нормальных семейных отношений.

Я слушала вполуха, не впускала в себя логику Артёма, с которой не могла согласиться. Лежала в его объятиях и слепыми глазами смотрела в прошлое. Не могла понять, как Артём может простить маму, как смог запомнить что-то хорошее – говядину в горшочках, печенье, рыбалку. Становилось дурно при мысли о том, каким было его детство. Он не знал любви, не ждал ничего хорошего от людей. Не удивлялся, когда его не любили, не кормили, выгоняли, и не жаловался. Он и сейчас вспоминает это без возмущения.

И спокойно относится к тому, что моя мать хотела его смерти. Когда его отправили к Валентине Рязанцевой с купленным свидетельством о рождении, он не возражал. Не требовал наказания моей матери, не мстил. Безропотно принял ограничения жизни в тени прошлого.

Он и сейчас готов терпеть ради меня. Готов жить с родителями одной семьёй, общаться как ни в чём не бывало. Ради меня.

Я думала, что нет ничего, чем бы я ни пожертвовала ради счастья Артёма.

Он думал так же, но в несравнимом масштабе. Мама права, он наступил себе на горло, чтобы сделать меня счастливой.

Но мне не нужно такое счастье, не нужны жертвы. Мне нужна правда. Я просила о ней, о правде, много раз, но до сегодняшнего дня Артём не давал мне желаемого. Что я говорила об абсолютной честности в наших отношениях? Я ошибалась. Он лгал. Заведомо решил, что родители для меня на первом месте, а он… где-то в конце списка важности. Взял вину на себя. Какая немыслимая ложь! Я восхищаюсь Артёмом за благородство и силу этого поступка и одновременно ненавижу его жертву.

Он сказал, что у него нет ничего настоящего. Так вот, оказалось, что и у меня тоже нет, так что спасать нечего.

Меня раздирали противоречивые, необъяснимые чувства. Горячая смесь ужаса, негодования и любви плескалась во мне и не находила покоя.

Счастье не строят на фундаменте лжи, даже если эта ложь кажется во благо.

Как Артём посмел солгать о таком? Как посмел сделать выбор за меня?

Как посмела бабушка сделать то же самое?

– Даже если правда никому не нужна, она не должна оставаться в тени, – в сердцах воскликнула я. Это прозвучало вердиктом и не требовало ответа. – Если бы мы остались жить в городе, ты бы встречался с моими родителями, праздновал бы с ними Новый год и дни рождения…

Артём поджал губы. Не знал, куда заведёт нас этот разговор, но предчувствовал, что ему там не понравится.

– Ну… я бы назначил тебя ответственной за подарки. – Усмехнулся, но взгляд его был встревоженным.

– И так никогда не сказал бы мне правду?

Повёл плечом в ответ. Я и так знала, что не сказал бы.

– Ты улыбался бы моей матери, ел приготовленную ею еду, носил подаренные ею рубашки и скрывал от меня правду? Лгал бы мне в глаза?

– Эм, ты утрируешь! Прошли годы, и я давно уже не вспоминаю…

– Отвечай!

– Я уже ответил! – Артём повысил голос, непонятно, от гнева или от волнения. – Я бы ничего тебе не сказал! И жил бы нормально, без проблем. Потому что я не с Леной живу, а с тобой, и тебя люблю, а не их с Виктором. Так почему меня должно волновать, что и она меня тоже не любит?!

– Мы бы так и прожили всю жизнь во лжи, да? Я бы любила и тебя, и женщину, которая пыталась тебя убить!

– Прекрати! – заорал, хватаясь за голову. – Ты и сейчас её любишь! Она твоя мать, которая всю жизнь пылинки с тебя сдувала! То, как она поступила со мной, не имеет к тебе отношения! И если ты любишь меня, то да, вот так получилось, что ты любишь нас обоих. И это не трагедия, потому что раз тебе это надо, то я тебе это дам. Неужели ты не понимаешь, что я не могу по-другому? Если могу защитить тебя от боли, неприятностей и разочарований, то сделаю это. Любой ценой.

– Ты смотрел на то, как мать подавала тебе еду, как улыбалась, интересовалась твоей жизнью, и думал о том, что однажды чуть не умер из-за неё. Ведь думал же? Думал?! – крикнула.

– Иногда.

– А потом лгал мне, что всё хорошо, что тебе понравился ужин у родителей. Да? Да?! – Крик отозвался болью в горле.

– Да!

Мы кричали. Я плакала. Не могу вспомнить всё, что я наговорила. Повторяла одно и то же, подходя с разных сторон, под разными углами, но правда от этого не менялась.

И не могла сказать, что пугало меня больше – потерять Артёма или то, что мы могли прожить вместе жизнь, основанную на обмане.

Хотя нет, явно второе. Перед глазами стояла страшная гротескная картина моей жизни со лгущими мне любимыми людьми. С почти-убийцей матерью, жертвой Артёмом и с отцом, который закрывает глаза на всё, что его не устраивает.

Артём пошёл бы на эту жертву ради меня, жил бы ею всю жизнь.

Вся жизнь – это неизмеримо долго.

Думаете, это романтично, когда ради вас идут на жертвы?

Оказывается, нет.

Ради меня, из-за меня, с любовью ко мне совершено столько зла, что я задыхалась от чувства вины.

– Мы жили бы так и были бы счастливы, – хрипло сказал Артём.

– Я не могу так, – прошептала.

Его лицо изменилось тогда. Омытое белым в сером свете ноября, казалось неживым.

– Никто не стоит такой жертвы! – воскликнула со слезами в голосе. – Если бы я сразу узнала правду, возможно, что-то ещё можно было бы спасти. А теперь… откуда взяться доверию, а, Тём? Нельзя построить счастье на таком прошлом. Как насчёт твоей гордости? Твоего счастья? Твоей безопасности, в конце концов? Неужели всё это не имеет значения?!

Артём медленно поднялся, вышел в прихожую, надел ботинки и куртку. Он ничего не говорил или говорил, но я не слышала, в голове звенело эхо моего крика.

Но когда Артём подошёл к дверям, я услышала его слова.

– Ты важнее всего, Эм.

За ним закрылась входная дверь.

Он не может уехать, подумала я тогда. Его вещи здесь. Он просто вышел на улицу, ненадолго, чтобы дать мне возможность прийти в себя.

Я провела в постели больше суток. Если и вставала, то не помню об этом. В мыслях играло прошлое на повторе, и я не могла через него перешагнуть. Не знала, как простить Артёма за обман. Да и надо ли прощать или, наоборот, благодарить его за попытку сделать меня счастливой.

Когда я наконец заставила себя подняться, Артёма по-прежнему не было.

И я по-прежнему не знала, что делать.

***

Если верить термостату, температура воды в душе была горячей, но я не ощущала тепла. Безучастно смотрела на запотевшее окно. Запах абрикосового геля вызывал тошноту.

Натянула джинсы на влажную кожу. Попыталась узнать, суббота сегодня или воскресенье, но телефон разрядился.

Хотелось снова забраться в постель, спрятаться, пока не придумается гениальное решение всех проблем, однако я подавила в себе малодушие. Заставила себя собраться и выйти на улицу. Есть человек, которому сейчас хуже, чем мне. Папа.

Я поехала к нему домой. Старалась не думать о его роли в этой истории, только о сегодняшнем дне. О том, как плохо ему должно быть после откровений мамы и её ухода. Стоило подумать о папе ещё раньше, но я на долгие часы замкнулась в себе. Не знаю, звонил он или нет, телефон я так и не включила.

Дверь родительской квартиры никто не открыл. Я звонила и стучалась так долго и шумно, что на площадку вышла соседка в махровом халате и тапочках. Сочувственно щурясь, сказала, что папу увезла скорая. Вчера вечером. Он жаловался на боли в груди.

Чувство вины подступило к горлу изжогой. Я должна была быть рядом с папой, держать его за руку. Моя семья, любимая и прочная, разворочена случившимся, как мощным взрывом. А может, нас никогда и не было, мы жили взаймы, в долгу у Артёма.

Дорога в больницу заняла двадцать мучительных минут. Когда меня пустили к папе в палату, я еле держалась на ногах от волнения.

Папа сидел в постели. Бледный, растрёпанный, но сидел. Сам.

– Ну вот, начинается, – проворчал. – Будешь раскисать, отправлю домой!

Я бросилась к нему, заключила в неловкие объятия. Он пах больницей, тревогой и мамиными духами.

– Что случилось? Как ты оказался в больнице? Как ты себя чувствуешь?

– Не суетись, Эм, тебе это не к лицу. Выше нос! Ты моя дочь, поэтому переживёшь любые трудности с достоинством.

Опять он об этом!

– Папа, что с тобой?!

– Ничего особенного, давление чуток подпрыгнуло. Уже всё хорошо, я готов к выписке.

– Это твоё мнение или врачебное?

– Перестань кудахтать! Сядь в кресло. Что-то ты бледная. Ты завтракала? Тебе надо к психологу? Можем найти кого-нибудь в больнице…

В кресло я села, но на вопросы отвечать не стала. Сейчас речь не обо мне. Уставилась на папу давящим взглядом, хотя и знала, что он ни за что не покажет слабости. Бодрится, улыбается через силу. Только в запавших глазах безмерное горе. И горечь.

– Если ты мне вчера звонил, извини. Мой телефон разрядился, а я не заметила.

– Я тебе не звонил, – ответил он с таким недоумением, как будто сообщать дочери, что ты в больнице – это дурной тон.

– Ты сам-то позавтракал?

Папа театрально взмахнул рукой.

– Я даже описать не могу, что мне принесли на завтрак. Нечто склизкое, бесцветное и безвкусное… б-р-р-р.

– На завтрак тебе принесли вполне приличную овсяную кашу, Виктор, – раздался знакомый голос из дверей, и я резко обернулась. Артём. Здесь. С папой. Хотелось броситься ему на шею, расплакаться, тысячу раз извиниться за всех нас, но…

Я осталась на месте.

Артём придвинул столик ближе к папе и поставил на него пакеты.

– Здесь всё, что ты заказал. Омлет, бутерброды, чай и остальное. Я на всякий случай взял пластмассовые вилки и ложки.

Артём ходил за завтраком для папы.

Нахмурившись, я следила за ними. Они разворачивали еду, переговаривались, словно ничего не случилось.

– Извини, Эм, я не знал, что ты здесь, поэтому ничего тебе не взял, но могу сбегать… – Артём вопросительно поднял брови.

– Откуда ты узнал, что папа в больнице?

Он перевёл взгляд на отца. Тот невозмутимо повёл плечом.

– Я ему позвонил.

Он позвонил Артёму, а не мне?!

– Когда?

– Как когда? Когда мне стало плохо, конечно! – папа фыркнул. – Вызвал скорую и сразу позвонил Тёме. Он был свободен, как раз гулял по городу, вот и приехал в больницу.

– А мне ты почему не позвонил?

Папа махнул рукой и поморщился.

– Да я бы рассказал тебе обо всём после выписки, а то вот пришла и кудахтаешь надо мной, будто я немощный. Поэтому и не позвонил, что терпеть не могу кудахтанья. Тём, а на обед мы что будем?

Они обсуждали еду, а я смотрела на них и дивилась. Вот кто с радостью согласится на жизнь, полную притворства, – папа. Они с Артёмом так и будут притворяться, что ничего не случилось, что мама не уехала, не призналась в прошлой жестокости. Что папа ни в чём не виноват. Они уже начали строить новую семью, огибая острые углы прошлой разрухи.

– Нет, я не могу так жить и не буду! – сказала решительно, поднимаясь на ноги. Щурясь, посмотрела на Артёма. – Наш долг перед тобой растёт. После всего, что с тобой сделала наша семья, ты пришёл отцу на помощь. Ты, а не я и не мама. Спасибо тебе за это, однако даже теперь я не могу и не буду притворяться, что всё хорошо. Ничто и никогда уже не будет хорошо.

Оглушённая, я бродила по городу до сумерек, искала в себе ответы на невозможные вопросы, но безуспешно. Бабушка была сильной женщиной, но и у неё тоже нашлась слабость. Она не знала, как исправить прошлое. Не захотела признаться мне в содеянном и предпочла, чтобы я узнала об этом после её смерти.

Бабушка ошиблась во мне. Она была уверена, что я со всем справлюсь, но у меня не получается.

Когда я вернулась домой, Артёма не было, как и его вещей. Ключ он оставил в почтовом ящике. На моей подушке лежала наша детская фотография, которую он разорвал в гостинице. Склеенная липкой лентой. Все кусочки на месте, кроме одного, который я подняла с пола и который до сих пор лежал в моей сумочке.

Сев на постель, я заплакала.

Случилось то, чего я боялась.

Артём уехал, а я осталась жить в тени прошлого.

***

Дни падали как монеты в копилку. Иногда по одной, у каждой свой вес и ценность. Иногда целой горстью, небрежно, незаметно.

Папу выписали из больницы, и он сразу вернулся на работу, но был рассеян и молчалив. Однако держал лицо, как и всегда, и отказывался говорить о маме и о случившемся. Я то и дело напрашивалась к нему на ужин, хотела прибраться у него дома, устроить стирку, приготовить ему еду, но он отказывался, да и фактически жил на работе.

Мне было так одиноко, что по ночам хотелось выть. Я потеряла родителей и любимого мужчину, всех сразу, причём Артёма по моей вине. Оттолкнула его и до сих пор не знала, что ему сказать. Как сложить прошлое и настоящее.

Уже два дня, как папа приходил на работу в несвежей, мятой рубашке, и я решила устроить интервенцию. Тайком отправилась в родительскую квартиру, чтобы привести его вещи в порядок.

Казалось кощунственным врываться в его личное пространство, и я сотню раз передумывала, а потом снова решалась. В конце концов зашла в родительскую спальню на цыпочках, осторожно, как будто тишина могла меня подслушать.

Зашла – и замерла в шоке.

Везде – на дверцах шкафов, на креслах, на столе и даже на полу – были развешены и разложены мамины вещи, которые она оставила. Платья, жакеты, блузы. Навалены на разобранную постель и смяты, как будто папа обнимал их во сне. Я не решилась до них дотронуться, не посмела потревожить разметавшееся по квартире острое горе. Бесшумно, как и зашла, попятилась из спальни. Выйдя в прихожую, обернулась и встретилась взглядом с папой. Он только что пришёл домой и смотрел на меня со смесью боли и смущения в глазах.

Сглотнув сухость в горле, я показала на его рубашку.

– Я заметила… твоя рубашка не очень свежая… вот пришла постирать.

Он кивнул, прошёл на кухню, не снимая ботинки, и налил себе стакан воды. Хмуро на него посмотрел, вылил воду и направился в гостиную. Достав бутылку вина, вопросительно изогнул бровь.

Я пила вино из бокала, а он из стакана.

Кухня в идеальном порядке, гостиная тоже. Не знаю, где и что папа ел, да и ел ли. Меня окружала застывшая родительская жизнь. Только цветы скукожились, уронили почерневшие соцветия на скатерть. Сразу завяли без мамы, в этом нет ничего удивительного.

– Я нанял женщину, она завтра заберёт вещи в стирку. – Папа стоял спиной ко мне, смотрел в окно.

– Пап, у меня к тебе просьба. Пожалуйста, мне надо с тобой поговорить. По-настоящему поговорить, понимаешь?

Его спина напряглась, плечи дёрнулись. Я ждала, долго и терпеливо, и в конце концов он обернулся. Попытался усмехнуться, но не удалось.

– Ну и о чём ты хочешь поговорить? О том, как сильно сглупила, отпустив Тёму?

– Я не… – Тряхнула головой, собираясь с мыслями. Если сразу стану спорить, то никакого разговора не получится. – Ты прав, пап, но речь не об этом. Давай поговорим о маме. Я в шоке от того, что она рассказала, и ты наверняка тоже… Мы должны помочь друг другу справиться с этой новостью.

Вздохнув, папа сел за стол и положил ладони на скатерть.

– Перед тем, как уехать, Лена многое мне рассказала, но… я не услышал ничего нового.

– Как это… Ты знал, что Артём жив?!

– Нет! Не это, конечно… – Он вздохнул. – Но об остальном я знал или догадывался. И я виноват в той же степени, что и Лена, а то и больше. Двадцать лет мы оба страдали от чувства вины, но скрывали это. Вроде как хорошо жили без разговоров и лишних откровений. И вот Лена призналась мне в своих грехах, а я – нет. Она так и уехала, не зная, что я виноват не меньше неё. – Папа опустил голову и какое-то время молчал, собираясь с силами. – Между мной и Кирой, мамой Тёмы, не было никакой романтики, однако Лена ревновала, и я её не успокоил. Мне льстила её ревность. И с Тёмой Лена странно себя вела, и я тоже списал это на её ревность. И я… эгоист, конечно, что тут ещё скажешь. Решил, что возьму талантливого парнишку под своё крыло, а Лена поможет. Решил – сделал. Я заставил её помочь, а она не посмела возразить, потому что любила меня и боялась потерять. Да ещё вся на нервах была, потому что забеременеть не могла, а я воспользовался её эмоциональным состоянием. Бабушка с Галиной Максимовной пытались вмешаться, говорили, что нельзя Тёму к Лене водить, это плохо кончится, но я прикрикнул на них и велел не вмешиваться. Я знал, что у Лены с Тёмой проблемы, но думал, они притрутся. Хотел, чтобы притёрлись, и чтобы Тёмка с Кирой рядом жили, и я мог его обучать… Ну, ты же знаешь, какой я. Требую, чтобы всё было по-моему и не отступаюсь. – Усмехнулся с горечью. – А потом родилась ты. На работе дела в гору пошли, я дома редко бывал. Тёма так и приходил к нам, когда его матери плохо было. Лена дико злилась, когда он с тобой играл. Но… я закрывал на это глаза. А потом Кира умерла, и я загорелся идеей забрать Тёмку под мою опёку. Сказал Лене, а у неё глаза остекленели, и паника на лице. Она увезла вас, а по дороге авария случилась. Бабушка описала Лену героиней, но я сразу понял, что они лгут, по лицам видел. Лена даже посмотреть на меня не решалась. А потом я услышал гулявшие по городу слухи и всё понял.

– И ты не возненавидел маму тогда? Ведь ты же привязался к Тёме, да и вообще… это же ужасно!

– Иногда хотелось её ненавидеть, но я не мог. В человеческом сердце нет места для любви и ненависти к одному человеку, приходится выбирать что-то одно. Как муж, я, конечно, далеко не идеален, но люблю Лену. Всем, что у меня есть, люблю. Да и сам я виноват не меньше неё. Если бы не заставлял её сидеть с Тёмой, не манипулировал, не закрывал глаза на проблемы… кто знает, как бы всё обернулось. Но Тёмка такой талантливый был и покладистый, что меня заклинило. Да и не совсем чужой парень, ведь мы с Кирой дружили. И она хотела, чтобы я направил её сына на путь истинный, архитектурный. Вот я и надеялся, что мы будем дружить семьями, и давил на Лену как мог. Слепо и упрямо надеялся, что в итоге всё будет по-моему.

Теперь, когда папа наконец заговорил о прошлом, словно состарился на десять лет.

Острое горе горит в глазах, заламывает руки, заставляет вскакивать, бежать, спешить.

Давнее горе лежит на плечах, сутулит и пригибает к земле. И не только тело, а и лицо тоже, горькими складками у рта.

Наверное, я должна была быть шокирована его откровениями, но этого не случилось, потому что, как ни странно это звучит, ничего удивительного я не узнала. Папа такой какой есть и другим не притворяется. Всё делает, чтобы добиться цели. Его цели. Закрывает глаза на сложности. Не говорит о чувствах. Давит, не чурается манипуляций. Потеряв Тёму, он переключился на меня. С детства рисовал мне картины моего великого архитектурного будущего и до сих пор не сдался. Часами обсуждал, как мы будем работать вместе, но за все эти годы не нашёл минутки, чтобы спросить, чего мне хочется на самом деле.

Я привыкла к нему такому. Научилась любить его, не надеясь на перемены.

– Пап, ты знаешь, куда мама уехала?

– Нет. Я уговаривал её остаться, но… – Папа повёл плечом, не доверяя чувства словам.

– Знаешь, я… Извини, что говорю об этом сейчас, но я давно собиралась тебе сказать, что ищу новую работу. Мне уже сделали пару предложений. В твоей фирме хорошо, ты очень многое для меня сделал, но… Я хочу сама, понимаешь? Без твоей помощи и…

– И без моего давления, – продолжил папа. К моему удивлению, он не рассердился. Наоборот, кивнул с пониманием. – С Леной мы вроде как жили душа в душу, а на самом деле неискренне. Не на всю глубину. И с тобой то же самое. Попортил я всё, Эм. И с тобой, и с матерью твоей. Упёртый я. Вижу только то, что хочу, и то, как всё должно быть по моим представлениям, а это порой фигня полная. Вот и мы с тобой вроде как родные люди, а что я о тебе знаю? Хоть раз выслушал твою правду, твои мечты? Нет. Так что живи по-своему, так лучше будет. Да и… я собираюсь продать фирму.

– Продать?! Почему?

Он поднял на меня отрешённый взгляд.

– Потому что всё это… – повёл рукой, показывая то ли на квартиру, то ли на всю его жизнь, – не имеет смысла… без Лены.

Какое-то время вокруг нас звенело эхо последних слов. Потом я решилась.

– Я пытаюсь понять маму, но не могу. Никак. Преступная жестокость по отношению к одинокому ребёнку – это немыслимо. Не могу поверить, что мама такая. И не только была в прошлом, но и осталась до сих пор. Когда она в первый раз рассказала мне о прошлом, свалила вину на Артёма и Рязанцевых.

Папа усмехнулся, невесело.

– Эм, ради тебя твоя мать и не такое сделает.

Во мне поднялась волна возмущения. «Ради меня» – самые ненавистные слова. Столько всего неправильного сделано и сказано под прикрытием этих слов. Никак не ради меня, а чтобы оправдать или скрыть отвратительные поступки.

– Как ты смог простить маму?

– Простить? – приподнял бровь. – Она никогда не искала прощения и теперь не ищет. За такое не прощают. Да и не мне её прощать и не тебе, Эм. Вопрос только в том, можем ли мы принять её такой, какая есть… и сможем ли жить без неё.

Да уж, риторическим этот вопрос не назовёшь, но я не знаю ответа.

– И что ты будешь делать дальше?

– Ждать.

– Маму?

Папа повёл плечом.

– А кого ещё? Сердце либо любит, либо нет, и….

– С этим не поспоришь, – закончила за него.

– С любовью не поспоришь, – вздохнул папа.

Ремонт в моей голове проходил медленно и мучительно. Проблема в том, что его приходилось делать самой. Если бы можно было обойтись без моего участия, поверьте, я бы на это подписалась. Например, зависла бы в гипнозе на часок, а потом очнулась – опа! – и всё в порядке. Никаких противоречивых чувств. И потерь тоже никаких.

У меня заботливая, любящая мама. Она ни разу меня не подвела, и я любила её всю жизнь. Любовь не статична. Люди меняются со временем, и ты учишься любить их другими.

Как много трансформаций может выдержать любовь?

Мама оказалась способной на бессердечные, жестокие поступки. На убийство. Не мне её прощать, но и принять её такой я не могу. Никак. И я болею этим противоречием, глупо и бессмысленно. Я же не дитя, в конце концов! Не то, чтобы меня оторвали от материнской груди, и я, испуганная и потерянная, ору во всю глотку. Я вроде как взрослая, вроде как независимая, но меня терзает разорванная нить между мной и мамой… Нет, не мамой. Матерью или даже Леной.

Или всё-таки мамой?

Я ненавижу её.

И только в темноте спальни, забравшись с головой под одеяло, признаюсь себе, что я её люблю.

Куда не посмотрю, вижу её. Не могу справиться с её следами в моей жизни. Вязаная шаль, подаренная мне на Новый год. Выбрасываю её, а потом, час спустя, слепая от слёз, достаю из мусорного ведра, стираю и вешаю на балконе. Потом сажусь в кресло и смотрю, как ветер играет краями шали с цветочным узором.

Вспоминаю, как мы с мамой секретничали, смеялись, мечтали.

Как от таких счастливых воспоминаний может быть так чертовски больно?!

А вдруг я такая же, как мать, и однажды жестокость вырвется наружу? Пытаюсь представить себя на мамином месте и не могу…

Однако всё это несравнимо с мукой при мыслях об Артёме.

Не могу принять то, что он собирался ради меня пойти на такую жертву. Он собирался лгать мне всю жизнь.

Все они пытались мной манипулировать.

Я не могу этого простить, но при этом люблю Артёма, обожаю даже, и болею разлукой, в которой сама же и виновата. Моя любовь пахнет его теплом, свежим кофе, влажными простынями, горячим потом на коже. Ветром над заливом Анива. Жаркий шёпот Артёма на моей коже, его губы на моей ключице, его рука на моей спине. Как защита и принадлежность.

Это всегда останется между нами, любовь. Она соединила нас, она же и разделяет. Я люблю Артёма, но в то же время люблю и женщину, которая стала для него кошмаром. Пыткой, мучением и опасностью.

Я зашла в тупик в попытке решить нерешаемое, и сдалась. Признала, что жизнь никогда уже не будет простой, идеальной, чёрно-белой. Никогда не разгладятся морщины прошлого, однако можно научиться их не замечать. Жить с ними. Выбор за мной, и я выбираю то, что чувствую к Артёму. А это хорошо, этого достаточно, чтобы рискнуть. Ради меня самой, моего счастья. И ради Артёма тоже. С этого можно начать новую жизнь. Лучший способ искупить прошлое – это подарить ему то будущее, о котором он мечтает. Вернее, не он, а мы. Вместе.

Не знаю, сложимся ли мы с Артёмом, получимся, состоимся ли. Можно ли надеяться, что наши чувства сильнее прошлого? Не знаю, смогу ли найти работу на Сахалине. Приживусь ли в лесу, научусь ли ценить тишину и небо, выше и ярче, чем где-либо в другом месте. Простят ли меня и мою семью гостеприимные и тёплые люди, живущие в деревне на двадцать домов.

Но это ничего не меняет.

Говорят, если не поймёшь прошлое, то не справишься с будущим. Но вот она я, не могу понять и оправдать поступки моих самых любимых людей, но больше не позволю этому тормозить мою жизнь. Буду просто двигаться вперёд.

И я точно знаю, куда лежит мой путь.

На Сахалине я спросила Артёма.

– Ты здесь родился?

– Можно сказать и так, – ответил он.

Его новая жизнь началась на краю света.

Я не могу остаться в городе, который был родным, но оказался полным лжи, притворства и боли. В городе семьи, которой не существовало на самом деле.

Иногда мгновенное решение определяет всю твою жизнь. И не только твою, а и жизни тех, кого ты любишь.

И тех, кого не можешь не любить.

Чтобы начать новую жизнь, придётся отправиться на край света.