Эйфория – вот, что я ощущала, спускаясь по лестнице.

Эйфория с примесью шока, тревоги и ещё десятка растрёпанных чувств.

– Тебе хорошо удаются драматические сцены, – выдохнула, сбиваясь от восторга. – Ты был звездой школьного драмкружка?

Смеясь, Артём покачал головой.

– Обычно я избегаю драмы, но рядом с тобой не получается.

Глянув на него, весёлого, спокойного, я прищурилась.

– Ты сказал родителям, что любишь их дочь. Речь шла обо мне, или вскоре появится ещё одно действующее лицо?

Артём захохотал, запрокинув голову, и в его смехе слышалась удивительная лёгкость, неуместная в нашей по-прежнему сложной ситуации.

– Кому расскажешь, не поверят, – пробормотал он, качая головой. – Извини, что получилось неожиданно, но Виктор задал прямой вопрос, и я должен был ответить честно. Они с Леной очень волнуются, так пусть знают, что я тебя не обижу.

– Вот и пообещал бы, что не обидишь. А ты сказал…

– Я помню, что сказал, – проворчал Артём, закатывая глаза. – Теперь ты не оставишь эту тему в покое, да? Будешь доить её до завтрашнего дня?

– Ни за что не оставлю в покое и буду доить по капле всю оставшуюся жизнь.

Всю жизнь. Осознав сказанное, я густо покраснела, но Артём испуганным не выглядел. Наоборот, казался чем-то подозрительно довольным.

– Меня будешь доить? – рассмеялся.

– Не тебя, а тему… то, что ты меня… ну, ты помнишь.

– Что-то я запамятовал…

Мы шли по улице обнявшись, не замечая прохожих и сгущавшихся сумерек. В нашем маленьком мире цвела весна.

– Ты уверен в том, что сказал? – не выдержала. – Ведь мы почти не знаем друг друга.

– Мы знаем друг друга двадцать три года. С перерывом.

– С перерывом в двадцать лет?! Ты сказал, что любишь меня. Лю-бишь! Неужели ты рассчитывал, что я не расслышу или не замечу?! – Я пыталась ворчать, но не получалось. Изнутри рвалось счастье, звучало в голосе, в смехе, сочилось из каждой поры.

– Я любил тебя до того, как ты начала допрос, а теперь уже не уверен! – Артём фыркнул. Отпустив меня, потёр ладонью затылок. Он не любитель обсуждать чувства, это точно. – Я уже говорил, что мы вместе, а это то же самое. Хватит об этом!

– Нет, это совсем другое…

– Так… Давай-ка поймаем такси. Дома я смогу с тобой справиться. – Артём решительно направился к проезжей части. Я шла следом, ступала по воздуху, ослепшая из-за мультяшных звёздочек в глазах.

Всё слишком быстро и неожиданно, но я настолько влюблена, что для этого нужен новый термин.

– Ты любишь меня. Ты приехал ко мне.

– Стой на месте, сейчас подъедет такси! Потерпи до дома. Я не собираюсь выяснять отношения на улице, – пробурчал Артём сквозь зубы.

Забавный он. Без труда выдержал обед с родителями, а от разговора о чувствах его корёжит. Причём сам начал!

Всю дорогу я безмятежно хихикала. Сказывалось выпитое вино, да и облегчение после хорошей встречи с родителями сыграло свою роль. Счастье, тёплое и яркое, заполнило меня целиком. Будущее казалось простым и надёжным, как таблица умножения. Мне всё равно, где мы с Артёмом будем жить и как. Нет ничего, чем бы я ни пожертвовала, чтобы сделать его счастливым.

Бабушка права, любовь всё меняет, упрощает. Вырывает прошлое с корнем.

В такси мы сидели рядом, наши бёдра соприкасались. Артём держал меня за руку и большим пальцем ласкал моё запястье. Он смотрел вперёд, только сжатые челюсти и поверхностное, неровное дыхание выдавали его возбуждение. Высвободив руку, я положила её на бедро Артёма. Его мышцы напряглись, он резко выдохнул.

– Эмма! – прозвучало предупреждением.

Я пошевелила пальцами, гладя его бедро. Артём накрыл мою руку своей и демонстративно отвернулся к окну. Но по его напряжённой позе, по давлению руки я знала, что он не отвлёкся, не остался равнодушным. Еле сдерживается.

Придвинувшись, положила голову на его плечо. Он повернулся, позволяя устроиться на его груди. Заключил меня в кольцо рук. Какое-то время мы ехали молча, потом он не выдержал. Усадил меня себе на колени, сжал в объятиях и не отпускал до самого дома.

По моей коже тёк жидкий огонь.

Мы поднялись по лестнице бегом. Никогда ещё второй этаж не казался таким далёким.

Я не могла попасть ключом в замочную скважину, и тогда Артём выхватил у меня ключи. Но не отпустил меня, прижимал к себе изо всех сил.

Захлопнув дверь, подтолкнул меня к стене и подушечкой большого пальца стёр помаду с моих губ.

– Хочу только твой вкус. – Его слова чувственной вибрацией отозвались во всём теле.

Артём поцеловал меня, ладонью обхватил мою щёку, большим пальцем погладил подбородок.

– Сейчас выясним отношения, чтобы больше не было вопросов, – сказал хрипло.

Я обхватила его за шею, царапнула кожу ногтями. Артём шумно втянул воздух между сжатыми зубами и захватил мои волосы в кулак. Его горячий язык скользил по моим губам. Я втянула его в себя, поднялась на цыпочки и прижалась сильнее.

– И как? Похоже, что мы друг друга не знаем? – прошептал он в мои губы.

– Я имела в виду не физически, а… остальное. Ежедневные мелочи.

Чуть отстранившись, он посмотрел на меня, в глазах страсть и нежность.

– Какие мелочи мы не знаем? То, что ты накручиваешь волосы на палец, когда нервничаешь? Или то, что из фруктов ты больше всего любишь яблоки. Утверждаешь, что твой любимый фрукт – ананас, но редко его ешь, а вот без яблок не можешь прожить и дня. Или то, что ты тайком подкармливаешь соседскую собаку?

– Откуда ты…

– Ты любишь запах лаванды, в ванной куча бутылочек с её запахом. Обожаешь хлебные горбушки. Хранишь дома несколько видов варенья, но никогда его не ешь. Ты имеешь в виду такие мелочи?

– Оказывается, ты очень наблюдателен.

– Это потому, что я люблю тебя… наблюдать.

– Я тоже кое-что замечаю. Например, то, что тебя раздражает разбросанная обувь. И то, что ты срезаешь корку с хлеба. Ты закрываешь глаза, когда тебя что-то сильно раздражает. И смотришь на меня не мигая, когда хочешь меня поцеловать.

– Ну… раз мы так хорошо друг друга знаем, то…

Натыкаясь на стены и мебель, не отпуская друг друга, мы двинулись к кровати. Останавливались по пути: Артём целовал мою шею, плечи, стаскивал одежду, чтобы добраться до обнажённой кожи. То и дело подхватывал меня на руки и целовал глубже.

Я повисла на нём, борясь с пуговицами рубашки, пятками спуская его джинсы по бёдрам, но при этом не разрывая поцелуя.

Мы упали на постель, раскидывая одежду. Движения были неотложными и неловкими, будто это наш первый раз, и тела знакомятся, примеряются друг к другу. Артём вошёл в меня и замер, глядя мне в глаза. Не двигался, пока я не заёрзала под ним, прося о большем. Пока не впилась ногтями в его спину и не сжала бёдра, требуя продолжения.

– Ещё вопросы будут? – спросил он, щурясь.

– Секс ничего не доказывает, – возразила.

– Это не секс.

Я надавила ладонью на его поясницу, влажную от горячего пота. Его мышцы подрагивали, но он не двигался. Ждал подтверждения, что между нами не осталось сомнений и вопросов. Что мы оба знаем, кто мы друг другу.

– Тогда вопросов нет, – выдохнула.

Артём сжал моё колено, отвёл в сторону и задвигался во мне, ни на секунду не отводя взгляд. Смотрел на меня, когда я изогнулась, стремясь оказаться ближе, и когда пламя поднялось по моим ногам и закрутилось внизу живота, сотрясая тело сладкими спазмами. И потом, когда я раскинулась на постели, пьяная от эйфории, он продолжал смотреть мне в глаза.

Мы выяснили отношения, сомнений нет. Доказали друг другу, что наше будущее не зависит от того, как сложатся отношения с родителями.

Мы вместе.

Вопреки и благодаря прошлому.

– О чём ты думаешь? – Раньше я смеялась над женской потребностью задавать этот вопрос, а теперь оказалась не в силах сдержаться. Мы лежали поверх одеяла, остывая от близости. Вроде выяснили отношения, но хотелось большего. Разговора по душам. Узнать Артёма, проникнуть под кожу его мыслей. Меня не оставляла смутная тревога, что будущее не гарантировано. Наверное, это неудивительно с нашим прошлым, но казалось, что между нами по-прежнему осталась недосказанность.

– Я думаю о твоих ногах, – ответил Артём.

– Что с ними? Слишком короткие? Кривые? Толстые?

Притянув меня ближе, он фыркнул.

– Вас, женщин, что, специально учат изобретать такую фигню? Я думал о твоих стопах. И не спрашивай, что с ними не так! Всё так. У тебя на подошвах кожа нежная, как у ребёнка. А в детстве была ещё тоньше, почти прозрачная. На пляже ты не могла ходить по гальке и по горячему песку босиком, а если наступала на ракушку, то плакала. – Приподнявшись, он провёл ладонью по моей подошве, кончиками пальцев обрисовал контур. – Наверное, так и не научилась ходить по гальке? – Нажал сильнее, массируя, надавливая на свод стопы.

Казалось, он нашёл точку, через которую можно контролировать моё тело. Одним нажатием, мягким бегом пальцев перевернуть мой мир. Я застонала, и он надавил сильнее. Провёл губами по стопе, обдавая кожу теплом дыхания.

И только тогда я вспомнила, что не терплю щекотки. Настолько не терплю, что иногда вздрагиваю, когда надеваю носки. А тут лежу и наслаждаюсь.

Опасная вещь, доверие. Меняет тебя настолько, что сама себя не узнаёшь. Распахиваешься настежь.

– Мы с родителями никогда не ездили на пляж, – сказала тихо.

В школе наш класс возили на экскурсию на озеро Байкал, но родители меня не пустили. Теперь я понимаю, почему. После случившегося это неудивительно.

Артём откатился в сторону, лёг на спину. Согнутой рукой прикрыл лицо. Не иначе как снова задумался о том, как сильно повлиял на нашу жизнь.

Я не хотела, чтобы он об этом думал. Обняла его, ткнулась носом в щёку.

– Тём, ты как, всё ещё меня любишь?

Приподняв руку, он нахмурился, изображая задумчивость.

– Сейчас проверю, подожди… Да, вроде как ничего не изменилось. А ты как?

– Я ещё в детстве к тебе привязалась.

– Ты меня обожала! Прохода не давала.

– Ага, как же! Вот прямо как родилась, ещё голову держать не умела, но не давала тебе прохода?

– Сначала взглядом за мной следила, потом ползла на попе. Смешно так ножками упиралась, пыхтела и скользила по полу. Потом ходила хвостиком. Всё время твердила: «Тём-Тём» и за ноги мои цеплялась.

– Да я же сталкер! Ты в полицию заявил?

Но Артём не засмеялся. Наоборот, вдруг посмотрел на меня с застарелой грустью в глазах.

– Сначала я не знал, что с тобой делать. Жизнь научила не привязываться к людям. Отец нас бросил, дальняя родня терпеть не могла. Матери было не до меня, вечно подкидывала меня кому-то. Вот я и разучился привязываться и ждать от людей хорошего. А потом мать заболела. Она знала твоего отца по работе, и мы переехали ближе к вам, чтобы твои родители помогали. И когда ты родилась… тебе пофиг было на мои заморочки. Ты обожала меня с таким напором, что у меня будто прогнулось что-то внутри, лопнуло, и ты пролезла внутрь, в сердце. Самые неподходящие друзья – подросток и малявка. Я вот что тебе скажу: любить ты учишься в детстве. Чему научишься, таким и станешь. И ещё кое-что скажу: своё ты узнаешь даже вслепую. Я встречался с другими девушками, но не вышло ничего особенного. И уж никаких чувств с первого взгляда, это точно. А когда увидел тебя на Сахалине, внутри всё словно обрушилось. И ничего с собой не мог поделать, хотя и старался. Твоё – это твоё.

Вздох его не был радостным, но я не обижалась. Любой бы предпочёл для себя счастье попроще. Чтобы без прошлого, без боли и не через всю страну.

Но что дано, то дано.

– Не пытайся больше.

– Что?

– Не пытайся любить других девушек. Я объявляю на тебя монополию.

– Договорились!

Перекатившись по постели, Артём навис надо мной, удерживая свой вес на предплечьях. Поцеловал меня, медленными, тягучими движениями сплетая наши тела и пробуждая во мне такой голод, будто мы не были близки лет сто.

– Сделай так ещё раз, и я точно пойду за тобой на край света, – прошептала, когда мы лежали, наслаждаясь пережитым.

– Пойдёшь?

– Да.

Его взгляд посветлел, стал мечтательным, ясным. Счастливым.

– На острове Шикотан, на Курильских островах, есть мыс, который так и называется – Край Света. Там и небо другое, выше, ярче, и дышится там свободнее. Чистая магия природы. Небо и вода. Да и на самом Сахалине есть такое место – мыс Анива. Заберёшься на скалу, смотришь вдаль – и веришь, что всё, конец света. Дальше ничего нет. Я когда был подростком, верил. – Тихо рассмеявшись, Артём покачал головой. – Там скалы штормового цвета, аж дух захватывает. Гигантские валуны будто карабкаются вверх, живые, как в фильмах ужасов. Волны разбиваются о заброшенный маяк. Мощь природы везде, и от этого и страх внутри, и восторг – дикая смесь. Ты вроде как ничтожен перед силой стихии, но при этом ощущаешь себя её частью и черпаешь в этом силу. И тогда понимаешь, что всё остальное в жизни проходящее и, каким бы тяжёлым оно ни было, ты справишься…

В каждом его слове звучала не просто привязанность, а любовь – к острову, к людям, к земле. К месту, которое поразило меня с первой встречи.

Мы так и заснули в обнимку, и мои сны были спокойными и светлыми, как утреннее небо над заливом Анива. Во мне остались слова, невысказанные, важные, и я шептала их, засыпая.

Я люблю Артёма.

Я знаю это, как знают жажду и боль.

Как знают счастье.

Однажды я скажу ему об этом.

***

Так и потекла наша вторая неделя вместе. Я уступила Артёму рабочий стол, сама устроилась за кухонным. Из-за разницы во времени он иногда работал по ночам, шёпотом отвечал на звонки. В свободное время мы гуляли, ходили в музеи, ездили за город. Артём скучал по дикой природе, я видела это, да и он не скрывал. Только когда мы выезжали в лес, он, казалось, дышал полной грудью.

Вместе с родителями мы сходили на концерт скрипичной музыки. Это были своего рода поминки бабушки, скрипачки-любительницы. Полгода со дня её смерти. Артём помнил, как бабушка играла, даже назвал пару сонат, которые она исполняла с аккомпанементом и без. Вспоминал о ней с улыбкой.

На концерте мы сидели в ряд – мы с мамой в центре, а мужчины по краям, Артём рядом со мной. Сначала вели себя подчёркнуто вежливо, улыбались слишком широко, уступали друг другу места. Потом расслабились – шутили, спорили и шуршали, передавая друг другу конфеты, последнее тоже в память о бабушке.

После концерта мы зашли в кафе. Город погрузился в осень, а мы отрицали это мороженым в фарфоровых вазочках. Это был хороший вечер, замечательный даже, потому что мы провели его вместе и почти не испытывали неловкости. На выходных мы с родителями собирались поехать на кладбище, и как-то само собой получилось, что Артём стал частью поездки. С первых слов включился в разговор, предложил арендовать машину побольше, чтобы было удобнее.

– Не волнуйся, Тём! Для тебя всегда место найдётся, – отмахнулся папа и тут же с тревогой покосился на Артёма. Потому что в каждом слове – опасность. Ошибёшься – и увязнешь в зыбучем прошлом без шанса на спасение.

Мама застыла с ложечкой во рту. Молочная капля сползла по её губе почти до подбородка.

Артём сделал глоток кофе.

– Вот и отлично, вместе почтим память хорошего человека. – Вздохнув, он поставил чашку на блюдце. – Эмма сказала, что я слишком долго жил в тени прошлого. Пришло время это исправить.

Папа опустил голову. Казалось, он еле держался на краю слёз. Мужских слёз, в которых чуть больше соли, которые хранятся годами, а потом вырываются наружу, заставая врасплох. А мама…

Она оказалась сильнее. Промокнув губы салфеткой, улыбнулась.

– Ты вырос, Тём, и стал впечатляющим мужчиной. Тебе будет удобнее на переднем сидении. А мы с Эммой девушки стройные и хрупкие и поместимся на заднем.

Артём чмокнул меня в ухо и фыркнул.

– Эмма хрупкая? Это что-то новенькое!

Мы с мамой шутливо возмущались, папа смеялся, Тёма стал называть их на «ты», и тогда на несколько блаженных минут мне показалось, что нам не понадобится говорить о прошлом. Зачем вскапывать былые страдания, если можно с разбега прыгнуть в новую, безоблачную жизнь?

А потом на несколько уже не столь блаженных секунд мне подумалось, что всё идёт слишком гладко и под безмятежными водами наших встреч двигаются пласты прошлого, сотрясаются, грозя выплеснуться гигантским цунами. Образ был настолько красочным, что я вздрогнула. И настолько страшным, что запретила себе об этом думать. Сложный разговор неизбежен, но Артём просил довериться ему, и пока что результат превзошёл ожидания.

В субботу мы поехали на кладбище. Мама держала меня за руку и не отпускала всю дорогу. Наши ладони вспотели, тёрлись друг о друга, скользили, но она не замечала. Не отрываясь, смотрела на Артёма на переднем сидении. На его спину, затылок, плечи. На воротник куртки, завернувшийся внутрь. Мама то и дело поднимала руку, будто намереваясь поправить его воротник, но останавливала себя.

В дорогу она собрала хрустящие хлебцы и овсяное печенье. У нас с папой устоявшиеся предпочтения, мы любим чипсы и пряники, но маму интересовал только Артём.

– Кто хочет перекусить?

– А что у нас есть? – Папа посмотрел в зеркало заднего вида, ловя мамин взгляд.

– Я решила, что мы захотим похрустеть в дороге, поэтому взяла хрустящие хлебцы с солью.

– Солёные? – удивился папа. – А если пить захотим? А потом туалет искать… – Он замолчал, осознав, что хлебцы предложены не ему, вернее, не совсем ему.

Артём ослабил ремень безопасности, чтобы обернуться и посмотреть на маму.

– Спасибо, Лена! Надо же, ты до сих пор помнишь, что я люблю. Покупные хлебцы – это совсем не то, что домашние. Я сам пытался делать, но получилось не очень. – Взяв пакет, Артём принюхался и заурчал от удовольствия. – Точно, домашние. От запаха слюна течёт.

Не знаю, осознавала ли мама, как сильно сжимает мою руку.

– Ещё есть свежее овсяное печенье, я вчера вечером испекла.

Мне подумалось тогда, что её стремление угодить безграничны, и она почти заискивает, как бывало с бабушкой.

– Спасибо! – Артём захрустел первым хлебцем. – М-м-м, то, что надо!

– А мне дашь попробовать? Или это твоё личное угощение? – Папа улыбался, хотя напряжённость момента заметили все.

Артём притворился, что считает хлебцы.

– Только если парочку.

– Эй! А меня, значит, сослали на заднее сидение и вкусненького не дают? – Я вступила в игру.

– Ты два раза завтракала и снова хочешь есть? – Обернувшись, Артём подмигнул.

– Эмма завтракала два раза? – удивилась мама.

– Ага. Сначала съела какую-то ерунду, похожую на птичий корм…

– Мюсли, а не птичий корм. Это вкусно и полезно. – Я возмущённо запыхтела. Мы с Артёмом уже который день спорим о здоровом питании.

– Ты съела птичий корм, а потом увидела мой омлет с ветчиной и сыром и потребовала второй завтрак.

Папа тут же встал на сторону Артёма.

– Омлет – завтрак чемпионов. Перед долгой поездкой надо как следует поесть, чтобы с белками и жирами, а не только углеводами.

И понеслось! Мнения разделились. Мы с мамой спорили с мужчинами, заднее сидение против передних.

Наверное, именно в тот момент я окончательно поверила, что даже когда мы распакуем всё прошлое до конца, ничего страшного не случится. Мы справимся. Прошлое отпадёт само, и нам не придётся срывать пласты с души.

Только влюблённая женщина может быть настолько наивной.

Но как не быть наивной, если у бабушкиной могилы Артём стал на колени и приложил ладонь к сердцу, а потом к земле?

Как не быть доверчивой, если тем вечером Артём с папой смотрели футбол, пили пиво и шутили, как давние приятели?

Как не быть счастливой, если после ужина Артём усадил маму в кресло, принёс ей бокал вина, а сам пошёл мыть посуду? Мама сидела, уставившись на свою руку, которой коснулись его пальцы. Потом перевела взгляд на меня, её глаза блестели. Словно очнувшись, она поспешила на кухню и встала у раковины рядом с Артёмом, держа в руках полотенце.

Я оставила их наедине.

Перед нашим уходом папа протянул Артёму визитку.

– Это мой знакомый юрист. У него обширные связи, и ему можно доверять. Если вдруг захочешь восстановить старые документы, он поможет. Были прецеденты, когда люди скрывались под чужими документами не по своей вине и по уважительным причинам, так что всё решаемо. Если надумаешь, я возьму на себя траты.

Несколько секунд Артём молча смотрел на визитку, потом кивнул. Его паспорт получен по официальным каналам, но если кто-то станет копаться в том, как и откуда взялось свидетельство о рождении, то могут возникнуть проблемы.

А потом мы с Артёмом вернулись в мою квартиру и занимались любовью, пока рассвет не загнал остатки тьмы под кровать, и наши влажные, разгорячённые тела уже не отзывались на ласки. Только тогда мы заснули.

Что бы ни случилось в будущем, мы справимся. Обязательно. Потому что я на всё согласна ради его счастья. Для Артёма я на первом месте, и он для меня тоже, и это удивительное чувство. Я не привыкла к тому, чтобы жизнь мужчины вращалась вокруг меня, чтобы моё счастье и удовольствие были главной целью всех его решений. Артём сказал, что готов переехать, чтобы не увозить меня от родителей и не мешать моей карьере. Сам он мог работать где угодно, только хотел поселиться в пригороде, на свежем воздухе. Ни за что бы не подумала, что Артём пойдёт на такую жертву. Смотрела фотографии в сети – мыс Анива, горы, побережье, – и не понимала, как можно отказаться от всего этого ради окультуренной пригородной зоны. И ради меня.

Но она такая, безусловная любовь.

Я по-прежнему собиралась уйти из папиной фирмы, но не спешила принимать решение. Не хотела расстраивать отца в такое сложное время, да и работа вдруг стала малой частью чего-то намного более важного. Артём оказался на первом месте.

Потому что безусловная любовь, она такая. Его и моя.

Артём изучал мои привычки, научился предсказывать, какой чай я выберу – мятный, фруктовый или чёрный. И когда кофе, а когда чай. Мой выбор зависит от настроения, а женское настроение непредсказуемо, однако Артём научился угадывать. Причём тихо, без помпы, без гордого: «Ай да я, ай да молодец, сделал тебе чай!» Так и с остальным. Заметил, что я не люблю чистить картошку, и без слов взял это на себя. Зная, что ночью я скидываю одеяло, а под утро мёрзну, стал просыпаться, чтобы меня закутать. Научился массировать мои плечи, ноющие после долгой работы за компьютером. Приносить мне выпечку и шоколад в критические дни.

И в постели… не иначе как у Артёма имелась карта моего тела, потому что он нашёл все точки, даже те, о которых я сама не знала и которые постеснялась бы изучать. И упоминать. А он нашёл и изучил с такой нежностью и страстью, что я перестала смущаться. И сам так естественно и искренне отзывался на мои прикосновения, что хотелось дать ему большее. Довести до черты, за которой у других – смущение, а у нас – горячая глубина удовольствия. Чтобы в его глазах плавилась ржавчина, и он терял контроль над собой.

Абсолютное обнажение.

Я не привыкла к абсолютной честности отношений с мужчиной. К полному доверию.

Если я так проведу всю оставшуюся жизнь, она будет прожита не зря.

Я счастлива.