— Ты достаточно хороша, Сойер. Ты совсем не такая, как я говорил. Ты сильная и смелая, и, прежде всего, ты достойна восхищения.

Ее глаза становятся стеклянными, и она смотрит в сторону, быстро моргая и проводя пальцем под глазом.

— Не мог бы ты, например, не заставлять меня плакать прямо сейчас, пожалуйста? Я пытаюсь выглядеть крутой.

Уголок моих губ приподнимается. Она тоже заставляет меня улыбаться, но это то, что я скорее покажу ей, чем скажу.

— Ты простишь меня, bella — красавица? — спрашиваю я, мой тон тихий.

Она переводит взгляд на меня, ее глаза не становятся менее влажными.

— Нет, — заявляет она, но уголки ее рта кривятся, а в глубине радужки появляется озорной блеск. — Я хочу, чтобы ты сначала поцеловал мой любимый палец.

Я вскидываю бровь, а она поднимает левую ногу и указывает на мизинец.

— Поцелуй его, Энцо.

Я облизываю губы, загибая нижнюю губу между зубами, и снова поднимаю взгляд на нее. Ее рот приоткрывается, когда она замечает жар в моих глазах.

— Если ты просишь поклоняться тебе, я буду счастлив провести остаток жизни на коленях, — говорю я ей, мой голос стал таким низким, что почти неузнаваемым.

Ее горло сжимается, когда она пытается сглотнуть, а я хватаю ее изящную ножку и подношу ее к губам. Нежно целую ее мизинец, чувствуя, как она дрожит подо мной.

Затем я сменяю губы на зубы, мягко прикусываю и слышу вздох. Она поставит меня на колени, а я принесу ей боль.

Для пущей убедительности я целую и остальные четыре, прежде чем выпрямить позвоночник и встретить ее взгляд. Ее зрачки расширены, а грудь вздымается, когда она опускает ногу, пытаясь казаться собранной.

Но я все еще чувствую запах ее сладкой киски и то, как она плачет по мне.

— Я еще не простила тебя, — тихо говорит она.

Я молчу, чувствуя вызов, вплетенный в ее слова. Я должен был догадаться, что это будет не так просто, и это только заставляет меня хотеть еще больше углубить колени в землю и оставаться на этом месте, пока она не разрешит мне встать.

— Хочешь, я доползу до тебя, bella — красавица? — спрашиваю я, гравий застревает у меня в горле. — Склониться к твоим ногам и найти дом под тобой? Или ты хочешь забраться ко мне на спину, где я буду служить тебе и доставлять тебя в места, куда ты укажешь пальцем?

— А ты? — залпом отвечает она, поднимается со стола и кружит вокруг меня, пока не оказывается у меня за спиной. Я не шевелюсь, хотя чувствую каждое ее движение, каждый вздох. — Ты будешь удовлетворять все мои потребности, о чем бы я тебя ни попросила?

— Ты ни в чем не будешь нуждаться, amore mio. Tidarò tutto. — Любовь моя. Я дам тебе все.

Я слышу ее резкий вдох, затем чувствую, как она подходит ближе, сгибается в талии, пока тепло не обдает мое ухо. Мои кулаки сжимаются, чтобы подавить желание схватить ее за волосы и перекинуть через плечо, чтобы показать ей, как хорошо я буду ее обслуживать.

— Хороший мальчик, — шепчет она, ее голос знойный и дразнящий.

Моя нижняя губа снова сжимается под моими зубами, и я сильно кусаю ее, пока мой член утолщается. В моей груди зарождается рык, но она знает, что я его не выпущу. Только когда она попросит меня об этом.

Стоя, она кружит вокруг, пока снова не оказывается передо мной, и в уголках ее глаз появляется мягкость. Она спокойна, и я не понимал, как сильно мне нужно это видеть.

— Значит ли это, что теперь ты будешь хорошо ко мне относиться? — спрашивает она, одаривая меня еще одной озорной улыбкой.

Я чувствую, что мои губы снова подрагивают, но мне удается сдержаться. Я действительно планирую дать ей все, только не сегодня.

— Я никогда не буду добр к тебе, bella ladra — прекрасная воровка, — клянусь я, пробегая глазами по ее профилю. Ее соски набрякли под рваной футболкой, а на шее появился румянец, переходящий на щеки.

Ее бедра сжаты, как будто от этого ее киска станет менее влажной.

— Разве монахини не учили тебя хорошим манерам?

— Они не терпели неуважения. Но я не терпел авторитетов. Нам потребовалось много лет, чтобы найти золотую середину во взаимном уважении.

— До сих пор, — поправляет она. — Теперь у меня есть власть.

Я вскидываю бровь, но уступаю.

— У тебя есть.

Она прихорашивается, в то время как мой член умоляет освободить его.

— Мне все еще кажется странным, что тебя воспитали монахини, — продолжает она.

Я пожимаю плечами, оставаясь на коленях. Она еще не попросила меня встать.

— Я не верю в Бога, но я верю, что они были святыми за то, что терпели меня.

Она фыркает.

— Ну, я тоже не верю, но если рай существует, то они определенно заслужили свое место, имея дело с тобой. Ты по природе своей злой человек.

Уголок моего рта снова дергается, когда я вижу, как расширились ее глаза. Если я наклонюсь между ее бедер, я знаю, что почувствую ее запах. Я нахожусь на идеальной высоте, чтобы сделать это.

Но она ранена, а возиться с ней вчера было уже чересчур.

— Естественно, — сухо повторяю я.

Она прочищает горло, вытирая руки о футболку.

— Ну, это извинение было очень большим с твоей стороны, Энцо, — говорит она комплимент. — Но теперь ты можешь, типа, вставать.

Мне становится все труднее сдерживать ухмылку. Я встаю, и она делает шаг назад к столу, отчего ножки скрипят о деревянный пол. Она смотрит на меня сверху вниз, вспоминая, насколько я больше нее. Она также замечает, насколько я тверд для нее, что усиливает красивый румянец на ее розовых щеках.

— Я собираюсь попить воды, а потом... потом я собираюсь, типа, поспать или что-то в этом роде. Но завтра я хочу поискать маяк.

Я наклоняю подбородок.

— Чтобы мы оба ушли, — говорю я, желая услышать ее согласие вслух.

Она кривит губы, покачиваясь взад–вперед на носках.

— Для нас обоих, — говорит она наконец.

Я немного ослабляю ухмылку, когда она обходит меня, едва не натыкаясь на стол, чтобы пройти. Она могла бы пойти в другую сторону, и у нее было бы достаточно места. Осознает она это или нет, но она тяготеет ко мне так же, как и я к ней.

Я хватаю ее за руку, останавливая ее. Желание взять ее почти отправляет меня обратно на колени, и я знаю, что если поддамся ему, она будет стоять надо мной, ее киска будет упираться в мои губы.

Чувствовать ее так близко, но не иметь возможности трахнуть ее, все равно что просить хищника повернуться спиной к своей добыче, изголодавшейся и отчаянно жаждущей хотя бы попробовать.

— Ложись. Я принесу воды и лекарства, — приказываю я ей, мой голос хриплый от плотской потребности. Я еще раз осматриваю ее. — Может, найдешь какие-нибудь штаны, пока меня не будет. Я чувствую запах твоей киски отсюда.

Ее рот опускается.

— Сегодня ты будешь спать на полу.

Для нее я так и сделаю.

Глава 24

Сойер

Говорят, что при сотрясении мозга нельзя спать. Это общеизвестно. Но я дошла до того, что мне все равно, если и умру, то уж лучше так, чем буду это слушать.

На третьем этаже, прямо над нами, кто-то плачет. Энцо сказал, что это призрак дочери Сильвестра, Тринити, которая повесилась за нашим окном.

Сильвестр сказал, что она много плакала.

И ее крики вызывают у меня физическую тошноту. Они приглушены, но звучат странно. Как будто она пытается закричать, но не может.

Энцо лежит рядом со мной, неподвижный, как доска, и смотрит в потолок. Мы оба лежим на спине, проснувшиеся и встревоженные.

— Как ты думаешь, что хуже? Страдания в жизни или страдания в смерти? — спрашиваю я, мой голос трещит и неровен.

— Смерть, — тихо отвечает он. — Значит, она вечна.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

— Ты веришь в загробную жизнь? Ты должен, верно? Раз тебя воспитывали монахини.

Он качает головой.

— Я верю, что наши души либо уходят неизвестно куда, либо застревают, либо переходят в другое тело. Я никогда не верил в то, что они делали. Они надеялись, что Бог залечит мои раны и направит меня в жизни. Думали, что в конце концов я стану священником и буду рассказывать людям свою историю и то, как я ее преодолел. Но чем больше я читал Библию, тем больше терялся.

Я переворачиваюсь на бок, чтобы оказаться лицом к лицу с ним, и подкладываю руки под голову. Он вздыхает, чувствуя натиск вопросов, но меня это не останавливает.

— Каким было детство?

— Это неинтересная история, bella — красавица.

— Для меня она интересна, — возражаю я. — Расскажи мне.

Он хмурится, заставляя меня задуматься, подпускал ли Энцо кого-нибудь близко к себе? Он держит людей на расстоянии, слишком боится, что они причинят ему боль. И тот факт, что я причинила ему боль, заставляет меня хотеть проткнуть себе глаз.

— После того, как mia madre — моя мама оставила меня на ступеньках, меня отвезли в Istituto Sacro Cuore, где я воспитывался и ходил в школу. Каждый день был расписан заранее. Я просыпался в 7 утра для молитвы. Завтракал в 8, затем начинал учиться в 8:30. После этого я ужинал и получал один час на молитву перед сном. Чтобы на следующий день все повторить заново.

Сверху раздается стук, заставляющий меня подпрыгнуть и заставляющий мое сердце подскочить в горле. Тринити все еще плачет, и похоже, что она начинает злиться.

— А как же твой отец? Ему было все равно, что она тебя бросила? — спрашиваю я нерешительно, нервничая, что вопрос разозлит его.

— Он умер, когда она была беременна мной. Он был рыбаком. Однажды ночью он и его команда попали в сильный шторм. Волны были такие высокие, что просто чудо, что лодка не ушла под воду. Но была одна, которая отправила за борт шесть человек. В одну секунду они были там, а в следующую исчезли. Среди них был и mia padre — мой отец. От меня не ускользнуло, что я чуть не погиб точно так же.

— Мне жаль, — шепчу я.

— Не стоит. Я никогда не знал его, но, по крайней мере, он привил мне любовь к морю.

Я медленно киваю.

— У тебя были друзья хотя бы в школе?

Он слегка усмехается.

— Были. Было еще несколько человек, которые не слишком увлекались таким образом жизни.

— У тебя было много неприятностей, не так ли? — я улыбаюсь, представляя себе более молодую версию Энцо, пробирающегося по ночам, пьющего ликер прямо из бутылки и проскальзывающего в окна краснеющих девушек.

Последняя часть заставляет меня немного ревновать, но я не уверена, потому ли это, что я не знала его тогда и он не проскальзывал в мое окно, или потому, что я никогда не испытывала подобных вещей в детстве.

Кевин никогда не позволял мне иметь друзей. Он никогда не позволял мне жить.

— Мы делали, — говорит он. — Но не так много, как мне бы хотелось.

— Это звучит обыденно.

Он хмыкает, глубокий, грохочущий звук веселья.

— Так оно и было, именно поэтому я так себя вел. В католицизме все является грехом. Я был сексуально подавлен, но если учесть, что я отказался подчиняться, то я точно не собирался позволять им получать удовольствие и от меня. Я ходил на исповедь больше раз, чем мог сосчитать. Я просил прощения, но никогда по-настоящему не хотел его.

Я фыркнула.

— Держу пари, монахини тебя любили, — поддразниваю я.

— Они меня ненавидели, — говорит он с усмешкой. — Большинство из них, во всяком случае.

— Какая из них воспитывала тебя? Или все?

— Они все сыграли свою роль, но в основном меня воспитывала сеньора Катерина.

— У вас с ней были хорошие отношения?

— Она делала все возможное с ребенком, который не хотел быть там, и это было очень хорошо известно. Она была добра ко мне, но отстранена. Она хотела, чтобы я стал тем, кем я не был, чтобы я верил в того, кого не мог понять. Я разочаровал ее, и она... не была моей матерью.

Печаль тянет уголки моего рта вниз, представляя себе молодую версию Энцо. Потерянный, грустный и злой, потому что он не мог понять, почему он там. Не мог понять, почему он недостаточно хорош для своей матери.

Он никогда не рос в среде, которая показывала ему безусловную любовь и тепло, поэтому дыра в его груди только углублялась.

— Ты чувствовал себя обузой, — предположила я.

— Я не знал, как быть кем-то другим, — откровенно заявляет он.

Это удар в грудь. Я прикусываю губу и тянусь вниз, просовывая свои пальцы в его и крепко сжимая. Его рука намного больше моей, и мне хочется держать ее вечно.

Я так сильно хочу показать ему тепло и любовь, которые он заслужил. Что он заслужил.

Но я не хочу причинить ему больше боли, чем уже причинила, и дать ему то, что, как я не уверена, он сможет сохранить.

Он не прижимается в ответ, но и не отвергает меня, и этого достаточно.

— Ты когда-нибудь был счастлив?

— Нет, — пробормотал он. — Нет, пока я не переехал в Австралию. Когда узнал о белых акулах, я был мгновенно очарован ими — даже одержим. Сеньора Катерина знала, что я никогда не отдам себя Богу, поэтому она дала мне денег, которые смогла выделить, помогла получить визу и отправила меня в Австралию через месяц после моего восемнадцатилетия. Это был единственный раз, когда я почувствовал, что она действительно заботилась обо мне. Я устроился работать в магазин приманок и снастей, поступил в университет и работал как проклятый. Тогда... тогда я был счастлив больше всего. Разбитый, одинокий, но в океане, делая то, что я любил.

Он наконец-то смотрит на меня, но выражение его лица застыло. Только сейчас я замечаю, что плач сверху прекратился, сменившись напряженной тишиной. Это заставляет меня нервничать, но с Энцо рядом со мной я никогда не чувствовала себя в большей безопасности.

— Была ли ты когда-нибудь счастлива? — спрашивает он, переводя вопрос на меня.

Я кривлю губы, размышляя над этим вопросом.

— Когда я была моложе, да. До того, как Кевин изменился. Нам было весело играть вместе. Тогда он был добр ко мне, и мои родители не были разочарованы во мне.

— Почему они были разочарованы?

— Я не была им, — говорю я, горечь просачивается в мой тон. — Когда он начал издеваться надо мной, я замкнулась в себе. Я была бунтаркой, в то время как он был идеальным ангелом. Они хотели вернуть свою милую маленькую девочку, но они не слушали, когда я говорила, что их милый маленький мальчик был тем, кто сломал меня.