Человек передо мной уже увидел уродливое под сверкающей радугой. Оказывается, он смотрел только на свое собственное отражение.

Может, я и ношу в себе уродство, но и он не чертова королева красоты.

Сильвестр машет нам в сторону винтовой лестницы.

— Я бы хотел, чтобы вы двое были в своей комнате к девяти часам вечера, если вы не возражаете, — говорит Сильвестр, ведя нас к металлическим ступеням. — Сейчас около десяти часов, так что я быстро вас устрою.

Мои брови вскидываются. Я не могу вспомнить, когда в последний раз мне назначали время отхода ко сну. И уж точно не тогда, когда я была взрослой. Но, несмотря на то, что Сильвестр из вежливости попросил об этом, само собой разумеется, что ему было бы все равно, даже если бы я была против. Что я и делаю.

Прочистив горло, я говорю:

— Хорошо.

Полагаю, что время спать — не самое худшее, что было даровано мне за последние двадцать четыре часа. Я просто благодарна, что больше не погружена в океан, девяносто пять процентов которого остаются неизведанными — то, что я узнала после ночи с Энцо. Это все, о чем я могла думать, когда волна стерла нас с лица земли. Это все, что пронеслось в моем мозгу, когда волна засосала меня под воду, а затем выплюнула, как испорченную еду.

Что скрывается под поверхностью? Проглотит ли оно меня целиком или будет есть медленно?

Не знаю, почему неведомые существа преследовали мои мысли больше, чем тот факт, что я наверняка утону раньше, чем это существо сможет вонзить в меня свои зубы. Но потом, каким-то образом, мои ноги стали выталкивать меня на поверхность, и все, что я могла сделать, это ухватиться за кусок дерева с лодки. На нем было написано «Ана», остальное имя потерялось в море.

Деревянная нога Сильвестра громко стучит, когда мы поднимаемся по лестнице. Металл стонет под нашим общим весом, и внезапно мой страх превращается из страха перед странными морскими существами в страх быть проткнутым витым металлом, когда он наконец поддастся.

Мы подходим к узкому, короткому коридору. В конце него находится небольшая лестница, состоящая всего из нескольких ступенек, которая ведет к двери. Есть еще две двери, по одной с каждой стороны коридора.

— Комната вверх по ступенькам — моя. Ваша — слева.

— А что насчет той, что справа? — спрашиваю я.

— Там туалет, но я не люблю, когда кто-то ползает ночью по моим коридорам, поэтому в комнате есть ведро, если природа позовет.

Я останавливаюсь, из-за чего Энцо врезается в меня.

Он рычит, но я слишком ошеломлена, чтобы беспокоиться.

— Простите, мы не можем пользоваться туалетом?

— Ну, конечно, можете! — Сильвестр вскакивает, его громкий голос гремит, когда он хихикает надо мной. — Только не после девяти часов, — заканчивает он, как будто его слова хоть сколько-нибудь разумны.

Мой рот то открывается, то закрывается, но разочарование Энцо пересиливает мой шок. Он толкает меня вперед и выплевывает:

— Cammina — Иди.

Я оглядываюсь на него через плечо, удивленная тем, что ему нечего сказать о наших ограничениях. Но затем я снова осекаюсь, заметив его грозное выражение лица. Может, Энцо и не произносит слов, но его кипящий взгляд говорит обо всем. Он ничуть не больше меня рад тому, что его так строго ограничивают.

Сглотнув, я скреплю зубами, пока Сильвестр открывает дверь, входит, включает маленький бра, висящее над изголовьем кровати, и представляет нам комнату. Она пуста, за исключением шаткого круглого стола и двух стульев справа от нас, дерево обветшало и рассыпалось. Стены из серого камня, в левом углу стоит одна кровать, сдвинутая набок. Над ней, напротив бра, небольшое квадратное окно, из которого прекрасно видно ночное небо.

Сильвестр указывает на правый угол комнаты.

— Вон там ваше ведро. Можете опорожнить его утром, — инструктирует он, указывая на белое ведро, которое выглядит так, будто его использовали раньше, не вымыв как следует.

Мне требуется усилие, чтобы не надуть щеки. Я ни за что, блять, не воспользуюсь этим. Я скорее открою это окно, высуну свою задницу из него и позволю природе взять верх.

Мы с Энцо молчим, и застой в разговоре становится все более неловким. Ожидает ли он, что мы поблагодарим его за прекрасные условия проживания?

— Завтрак в семь утра. Вы можете спуститься тогда. После этого, я уверен, мы найдем, чем вас занять.

— Хорошо, — говорю я мягко.

— Вам двоим спокойной ночи.

С этими словами он поворачивается и ковыляет из комнаты, аккуратно закрывая за собой дверь.

В тот момент, когда я собираюсь открыть рот, любопытствуя, как он вообще узнает, что мы ходим в туалет, я слышу тихий щелчок.

Мои зубы щелкают, и мой и Энцо взгляды сталкиваются, оба полные удивления.

— Он...?

Энцо уже бежит к двери и поворачивает дверную ручку. Но она заедает.

— Он, блять, запер нас здесь, — плюется он, снова безуспешно дергая ручку. — Stronzo — Мудак.

Липкое чувство ползет по моему позвоночнику и обволакивает каждую косточку, пока меня не охватывает глубокое, коварное чувство.

— Почему это ощущение похоже на заточение? — спрашиваю я вслух, бормоча слова, крепко обхватывая себя руками.

— Потому что это, блять, так и есть, — рычит он, его акцент усиливается вместе с гневом. Он ударяет рукой по двери, прежде чем сесть на кровать.

Он сидит на краю кровати, поставив локти на колени и сцепив пальцы. Энцо смотрит на деревянную дверь, вероятно, решая, когда наступит лучший момент, чтобы выломать ее.

— Не делай ничего безумного, — говорю я ему. — Нам буквально больше некуда идти.

Он смотрит на меня своими пылающими глазами, но я снова отказываюсь рассыпаться под его огнем.

— Ты права, нам больше некуда идти. Но я не самый слабый из нас двоих.

Мои глаза выпучиваются.

— У тебя хватает наглости наказывать меня за мои преступления, и вот ты здесь, планируешь ограбить старика в его доме.

Мышцы на его челюсти пульсируют, и в ответ он только сверкает глазами.

— Очевидно, что ситуация действительно хреновая, но это твоя вина, что мы попали в этот шторм. Не наказывай всех остальных за свою гребаную ошибку, Энцо.

Он резко встает и направляется ко мне. Я ослеплена, отступаю назад, пока не оказываюсь прижатой к двери. Его ладони ударяются о дерево по обе стороны от моей головы, поглощая меня в бушующую бурю, такую же неистовую, как та, что привела нас сюда.

— Ты можешь украсть целую личность, но вырваться из комнаты — это слишком далеко для тебя, детка? Есть ли еще какие-нибудь непростительные моральные принципы, которыми ты хочешь поделиться, или это нормально только тогда, когда ты сама разрушаешь жизни?

Ай.

— Будь лучше меня, Энцо, — вырывается у меня.

Он усмехается без юмора.

— Это не очень сложно сделать.

Я хмурюсь, его слова как острый крючок вонзаются в мою грудь.

— Ты можешь ненавидеть меня, но не ставь нас в еще худшую ситуацию, чем та, в которую мы уже попали, — наконец отвечаю я, мой голос тихий, но твердый. — Он открыл для нас свой дом, так что будет справедливо, если мы будем уважать его.

Между нами лишь мизерное пространство, и оно заполнено трещащим напряжением. Он сжимает челюсти, но отворачивается, и кажется, что он вырвался из силового поля, накрывшего нас.

Я глубоко вдыхаю, наконец-то имея возможность дышать, как будто мое тело выключилось, а выключатель снова щелкнул.

Он рыщет по комнате, как зверь в клетке, его плечи подняты почти до ушей.

Конечности дрожат, и я пользуюсь возможностью переодеться, пока он отвлекся.

Подбирая сомнительно чистую одежду, которую дал мне Сильвестр, я морщу нос от затхлого запаха, исходящего от футболки и свитера, но это лучше, чем спать в высушенной солью одежде, покрытой песком.

Я меняю свою одежду на его, и все это время стараюсь максимально прикрыться, как будто Энцо не видел меня голой и открытой так, что Иисус наверняка распнет меня за это позже. Хотя сейчас он смотрит в окно, скрестив руки, и задумчив.

Закончив, я складываю свои вещи в небольшую кучку, уже планируя постирать их завтра. Удивительно, но его кредитная карта пережила бурю и все еще лежит в заднем кармане моих обрезанных шорт. Я планирую спрятать ее под матрасом позже, когда он не будет смотреть, но пока я держу ее свернутой между одеждой.

Моя эгоистичная сторона и моя моральная сторона сталкиваются, испытывая одновременно облегчение и разочарование. Хуже того, я отчасти разочарована, потому что океан не взял дело в свои руки и не избавил меня от него, дав мне возможность легко от него избавиться.

— Я беру кровать, — объявляю я после того, как закончила, заставляю себя ухмыльнуться и прыгаю на бугристый матрас.

— Ни в коем случае, — огрызнулся он, мотнув головой в мою сторону.

— Я не буду спать на полу, — возражаю я.

Он опускает глаза.

— Ты думаешь, я буду?

Я скрещиваю руки.

— Ты серьезно не собираешься быть джентльменом?

— Это подразумевает, что в комнате есть леди, а я вижу только гребаную пиявку.

Мой рот опускается, и я чувствую себя так, будто он только что ударил меня в живот. Это больно, поэтому я злюсь.

— Трахните меня, — шиплю я.

Я, блять, ненавижу его.

— Уже сделал, и это была худшая ошибка в моей жизни, — отвечает он.

Он поворачивается ко мне спиной, полностью раздевается и показывает мне свою голую задницу, словно не он только что воткнул раскаленную кочергу мне в грудь. Это отличная задница, но даже это не может отвлечь меня от боли, отдающейся под грудной клеткой.

Одежда так же плохо сидит на нем, и можно с уверенностью сказать, что мы оба вернемся к своей собственной, как только она станет чистой.

Я удивляюсь, когда он садится на кровать рядом со мной. Я не ожидала от него добродетели, но я также не ожидала, что он будет охотно спать рядом со мной. Но я упряма и отказываюсь спать на пыльном деревянном полу, который за одну ночь вызовет у меня артрит.

Сглотнув, я делаю еще одну слабую попытку:

— Я толкаюсь во сне. Моя нога может случайно оказаться у тебя в заднице.

Он выгибает бровь.

— А если это случится, я сделаю гораздо хуже, bella ladra — прекрасная воровка.

Напряжение витает в воздухе между нами, и если бы не отсутствие дыма, я бы подумала, что это место горит. Жарко, и я не могу дышать, когда он рядом со мной.

— Что это вообще значит? — когда он не сразу отвечает, я уточняю: «Bella ladra». Что это значит?

Bella мне знакомо, и я почти уверена, что это значит «красивая». И одно только это означает, что в мою и без того извращенную голову засунули блендер. Но я не знаю, что означает «ladra», или, может быть, эти два слова вместе означают что-то другое.

— Это не имеет значения. Я устал. Это был долгий день, так что либо перебирайся на пол, либо спи, мать твою.

Нахмурив брови, я приваливаюсь к стене и засовываю ноги под нитяное темно-синее одеяло.

Я действительно не хочу спать рядом с ним. Тем не менее, мое упрямство сохраняется. И, видимо, его тоже.

Ублюдок.

Он забирается под одеяло и тут же сворачивается калачиком, снова подставляя мне свою спину. И хотя я не заинтересована в том, чтобы он смотрел в мою сторону, его ледяной холод сопровождает напряжение, превращая мои мышцы в глыбы льда.

Неважно.

Устраиваясь поудобнее — или пытаясь это сделать — я закрываю глаза, молясь, чтобы, когда я проснусь, я была где угодно, только не здесь.

Что-то тяжелое ударяется о мою голову, выбивая меня из кошмара, в котором я пребывала, и погружая в другой.

Я мгновенно вспомнила, что нахожусь в ловушке на почти заброшенном острове с двумя незнакомцами. Один из них ненавидит меня и сейчас находится в лапах демона мозга. Так моя мама называла кошмары, когда я была маленькой, и я не могла думать о них иначе.

Я сажусь, пытаясь придумать лучший способ разбудить его, но тут меня отвлекает тревожный шум.

Что-то есть прямо за нашей дверью.

Жуткое чувство накатывает на меня, когда звук становится более явным. Цепи. Лязг металлических цепей, и они медленно волочатся по деревянному полу. Это напоминает мне звук, издаваемый опасным заключенным, который вышагивает взад и вперед.

Я сжимаю брови, и беспокойство пропитывает затхлый воздух. Что бы ни было снаружи, оно кажется зловещим, его злость просачивается сквозь щели в двери и тянется ко мне, осмеливаясь взять меня за руку.

Я резко вдыхаю, задерживая дыхание, пока тянущие цепи медленно ослабевают. Как только я начинаю расслабляться, еще одна тяжелая конечность хлещет в мою сторону.

Я вскрикиваю, едва увернувшись от удара. От летающих конечностей и ужасающего звука мое сердце колотится в груди.

Из горла Энцо доносится низкий стон. Трудно что-либо разглядеть, но лунный свет, проникающий через окно, подчеркивает страдальческое выражение его лица.

— Энцо, — зову я. Мой голос дрожит, все еще потрясенный жутким заключенным в коридоре.

Он снова стонет, но я не решаюсь прикоснуться к нему. Я достаточно знаю о кошмарах, чтобы понять, как легко перейти в режим атаки, когда ты убежден, что все еще находишься в центре событий.

Он мотает головой из стороны в сторону, заключенный в плен собственного разума.

— Энцо, — снова зову я, на этот раз громче. Когда он все еще не просыпается, я набираюсь храбрости, чтобы подтолкнуть его.

Я не помню, чтобы ему снились кошмары в ту ночь, когда я оставалась с ним, но, честно говоря, к тому времени, когда мы действительно легли спать, мы оба были измотаны и выбиты из колеи. Даже мои демоны оставались во тьме.

Тем не менее, его сны держат его в ловушке. Вместо того чтобы рисковать получить удар, я просовываю свою руку в его и переплетаю наши пальцы.

Я не знаю, что делаю или почему это делаю, но я не могу убедить себя отпустить его. Особенно когда его наливающаяся грудь медленно успокаивается, а искаженные черты лица начинают постепенно расслабляться.