После обеда опустевший учебный плац снова ожил: рассредоточившиеся на нем взводы приступили к занятиям. Капитан Рац-Уйфалуши, в полевой шапке, в портупее с пистолетом, твердым шагом расхаживал взад и вперед по плотно утрамбованной земле, зорко следя своими маленькими глазками за всем происходящим на плацу. О прибытии второго взвода капитану бодро доложил лейтенант Рихард Галамбош. Капитан приказал построить всю роту. Унтер-офицеры разбежались по плацу, выкрикивая на ходу слова команды, строили свои отделения.

— Быстрее шевелитесь, быстрее! — шипел лейтенант Галамбош. — А то положу весь взвод!.. Что вы как дохлые!..

Скомандовав «смирно», он снова прыгающей походкой подошел к капитану и громко доложил:

— Господин капитан, покорнейше докладываю: взвод по вашему приказанию построен!

Франци Бордаш был зачислен в третье отделение и в строю стоял рядом с командиром отделения Тотом. Франци с любопытством наблюдал за тем, как выслуживается Галамбош. Действительно, с Рац-Уйфалуши шутки были плохи: стоило ему заметить хоть малейшее нарушение, как он тут же приказывал наложить арест на виновного унтер-офицера. Ему бы давно уже быть подполковником, а он вот никак не может подняться выше капитана: очень уж неказист на вид.

Появление капитана Рац-Уйфалуши в этой старой казарме, построенной еще во времена императора Франца-Йосифа, не было сенсацией. За каждым офицером, служившим здесь, числилась какая-нибудь провинность, из-за которой он и попал в этот «сахарский легион», или, как еще называли этот военный лагерь, «адский остров». Сейчас здесь пребывали инженерная рота, две саперные роты и саперный батальон.

Весной Франци вместе с самыми крупными и здоровыми парнями записали в саперы, а две недели назад, в начале октября, призвали на действительную военную службу. Его ждала нелегкая жизнь, и если он теперь не особенно страдал, то только благодаря тому, что жизнь его и до этого не особенно баловала. Он часто вспоминал старого Криштофа Ача, у которого под началом работал, товарищей и друзей, самодеятельные спектакли и загородные прогулки. Даже когда служба казалась особенно невыносимой, Франци утешал себя: по крайней мере здесь неплохо кормят. Надо отдать справедливость: капитан Рац-Уйфалуши заботился, чтобы у солдат с пайком было все в порядке.

Стоя в строю и с любопытством посматривая на капитана, Франци думал о том, зачем их сейчас построили. «Ишь герой! А с собственной женой справиться не может. Нет офицера в гарнизоне, который бы с ней не переспал».

Среди сержантов на этом «адском острове» попадались и неплохие люди. С Тотом, командиром отделения, Франци как-то разговорился в пивной, и тот рассказал ему о проделках капитанской жены, которая совращает всех прибывающих в гарнизон новых офицеров. Из среды вольноопределяющихся Франци сблизился с младшим сержантом Робертом Радаи, сыном главного врача. Как выяснилось, он был из Маргитвароша. Они были с ним на «ты». Другие вольноопределяющиеся задирали нос в ожидании, что не сегодня-завтра на воротнике у них появятся офицерские звездочки.

— Гонвед Ференц Бордаш! — Ференц вздрогнул, услышав свою фамилию. — Пулей выскакивайте, когда вас вызывают, что у вас, уши ватой заложило, что ли?! — рявкнул лейтенант Галамбош.

В нескольких шагах перед строем взвода стоял ротный. Франци вышел из строя. Рац-Уйфалуши просверлил его взглядом и громко, словно Франци на самом деле был глухим, заорал:

— Пришло ваше личное дело, так что теперь нам все о вас известно! Имейте в виду: здесь вам не дом культуры и не профсоюзы! А рота не большевистская банда! Если я хоть малейшую жалобу на вас услышу, вам несдобровать! Понятно?

— Господин капитан, покорнейше докладываю, все понятно! — гаркнул Франци.

— Ну то-то! Встать в строй! Продолжайте, господин лейтенант!

Занятия продолжались. Нужно было бегом доставлять к реке огромные бревна, каждое бревно несли на плечах два человека. Франци работал в паре с Пиштой Сабо, пареньком из Ниршега, ростом тот был выше Франци, но не такой крепкий и сильный. Франци шел первым, за ним — Пишта.

Франци приходилось замедлять шаг, потому что Пиште было трудно бежать, он мог упасть, и тогда бревно переломало бы ему кости.

— Бордаш, бросьте бревно! Ко мне! — снова услышал крик капитана Франци.

Франци молнией подлетел к капитану, понимая, что единственное его спасение от гнева начальства — показать, что он такой же исполнительный солдат, как и все другие. Вытянувшись и щелкнув каблуками, он доложил:

— Господин капитан, покорнейше докладываю, по вашему приказанию явился.

— Бревна носят к берегу только бегом! А не ползком, как вши! Быстрота — основной козырь сапера! От нее при наведении переправы зависит успех целого полка, понятно?

— Господин капитан, покорнейше докладываю, все понятно!

— Взять бревно и бегом! Марш!

Франци понял, что если сейчас не бежать бегом, то капитан вернет его еще и еще раз, пока окончательно не замучает. Все сейчас зависит от Сабо. Но ведь он не может таскать бревна бегом… Что же делать?

— Слышал, в чем дело?.. Так что смотри… — тихо шепнул Франци своему напарнику.

Повторный заход удался, и скоро они были на берегу реки. Десять минут передышки, а затем вверх по реке, навстречу течению нужно гнать громоздкий понтон, отталкиваясь от дна длинными шестами. Дело это нелегкое, когда, стоя на носу с шестом, нужно гнать тяжелый и неуклюжий металлический понтон вверх по реке. И все же, несмотря на мощное сопротивление потока, понтон медленно скользил по воде. При этом нужно соблюдать строго определенные правила; понтон должен идти ровно, словно по струнке, не виляя из стороны в сторону.

Вода спокойная и серая. Дует свежий осенний ветерок.

Франци, стоя на носу понтона, равномерно погружает шест в воду. Когда шест коснется дна, надо с силой оттолкнуться. И так все время.

Глубина реки у берега невелика, примерно по шею. Кругом ни души, и требование, чтобы нос понтона не танцевал из стороны в сторону, кажется никому не нужным. Разве самое важное не в том, чтобы понтон как можно скорее двигался по воде? На фронте под артиллерийским огнем сапер не больно-то будет придерживаться инструкций…

— Гонвед Бордаш! Как двигается ваш понтон? Все равно как бык!.. — доносится до Франци рычание Рац-Уйфалуши.

Стоит только на секунду задуматься, как вдруг откуда-то прорывается этот ненавистный голос.

— Я вам покажу, как это делается! Не умеете владеть шестом, будете толкать понтон руками! В воду!

Вода в реке холодная, а в обмундировании и сапогах еще хуже, чем в одних трусах. Ухватившись за край понтона, Франци толкает его вперед. Из воды торчит только нос, и Франци похож сейчас на плывущую собаку. Осторожно он притягивает понтон поближе к берегу, а сам про себя ругается на чем свет стоит.

А на берегу, в кустах, стоит Рац-Уйфалуши и грозит:

— Погоди, я тебя научу службе!

Франци из чистого злорадства начинает представлять себе, чем занимается жена ротного в то время, когда он учит солдат службе.

Перед обедом положен получасовой перекур. Придя в казарму, Франци сменил белье, портянки, выжал как следует френч — ничего, на теле досохнет. К Франци подошел вольноопределяющийся Йенашек. Обычно он держался на расстоянии с рядовыми, с Франци их вместе призвали, и первое время они были на «ты», но вскоре Йенашек перестроился и дал понять Франци, что они не ровня. И вдруг он подошел к Франци и сказал:

— С тобой сегодня поступили бесчеловечно…

Франци насторожился. Вот уж чего не ожидал — сочувствия этого типа. А Йенашек, присев на край кровати Бордаша, продолжал:

— Жалко тебя, парень… Хороший ты человек…

«Что это с ним случилось?» — подумал Франци и, внимательно посмотрев на Йенашека, заметил что-то подозрительное в его лице.

— На меня можешь положиться… — гнул свое Йенашек.

Франци, не говоря ни слова, достал сапожную щетку и начал чистить сапоги.

— Только бы на фронт попасть, там совсем другое дело. А? Как ты думаешь?

Ах вот оно что! Теперь все ясно.

— Что ты скажешь о Красной Армии? — с невинным видом спросил Йенашек.

Франци отложил в сторону щетку и задумался. Не может быть, чтобы человек, имеющий хоть какое-то отношение к рабочему движению, вот так глупо искал связи с товарищами. Скорее всего, это провокатор.

— Есть у меня один друг — каменщик. — Франци старался говорить спокойно и тихо. — Так вот к нему однажды подошел новый начальник смены и начал выспрашивать его, что да как. Мой друг не растерялся и сказал: «Убирайся отсюда к чертовой матери, а то окуну рожей в известку…»

Йенашек так и подскочил:

— Я к тебе по-хорошему… А ты не ценишь, смотри, еще пожалеешь.

— Я-то не пожалею. Смотри сам не пожалей… — Франци подошел к окну. У саперов работа опасная: тяжелые бревна, понтоны… река глубокая…

Вечером, когда Франци перед вечерней поверкой вышел покурить во двор, навстречу ему попался Роберт Радаи.

— Пошли, Франци, в пивнушку, выпьем по стакану вина с содовой! — И шепотом добавил: — Ты поосторожней с этим Йенашеком. Он стеной стоит за гитлеровцев…

— Послал я его…

— И правильно сделал.

В насквозь прокуренной пивной командир взвода Бароти разглагольствовал с унтер-офицером. На столе перед ними стояли граненые стопки с водкой. Оба были навеселе. Унтер время от времени пытался что-то напевать, взводный подтягивал ему.

Франци и Радаи, проходя мимо, поприветствовали их. Бароти поднял мутные глаза на Радаи:

— Господин унтер, офицер из вас выйдет неплохой. А вот друзей, с которыми можно выпить, нужно выбирать лучше…

Радаи ничего не ответил офицеру. Найдя в углу свободный столик, друзья сели. Выпили по стакану легкого вина с содовой.

— Ты, случайно, не знаком с Магдой Ач? — спросил Радаи.

— Как же, конечно знаком. А что?

— Мы с ней были друзья. Умная и красивая девушка.

— В прошлом году она тоже сидела в тюрьме, — подумав, решился сказать Франци.

— За что ее?

— Это случилось, когда маргитварошские ребята провалились. Но она упорно стояла на своем, от всего отказывалась.

— Ее… били? — тихо спросил Радаи.

— А как же! Без этого там не обходится.

И тут Радаи не выдержал.

— Я люблю ее. Любил и люблю. А она такая гордая. Жениться на ней хотел, но ничего не вышло.

Франци удивился: всегда знал, кто за кем ухаживает, но никогда не слышал, что за Магдой ухаживает сын врача.

— Неужели ее били? Такую красивую и гордую! Ничего у нас с ней не вышло — моя мать все расстроила. Последний раз я ее видел в прошлом году осенью. Нас переводили сюда из Дьёра, мы перевозили на грузовиках понтоны. На улице Петефи произошел жуткий случай — задели катафалк с мертвецом.

— Я об этом слышал, мне рассказывали…

— Мы проехали по городу на большой скорости. Нам приказано было ехать по шоссе, никуда не сворачивая, но мне захотелось увидеть мать. Заехали к нам домой, потом пришлось наверстывать время. И тут эта процессия. Мы проскочили и не остановились. Я боялся скандала. Вот тогда-то я и видел Магду последний раз. Она смотрела на похоронную процессию из дверей мастерской.

— Да, их выпустили из тюрьмы в мае. Хайагош проявил великодушие и принял ее снова на работу.

Радаи предложил Франци сигарету.

— Знаешь, я никогда к их кружку не принадлежал, но во многом разделяю их взгляды. Магда об этом знает. Интернационалистом я не стану. Для меня существует бог. И вообще, прежде всего я венгр. Немцев ненавижу. Ведь они всегда приносили нам одно только горе.

— Немецкие пролетарии и Гитлер не одно и то же, — заметил Франци.

Бароти и унтер снова запели, на этот раз какую-то солдатскую песню.

Командир отделения Тот рассказал как-то Франци, что Бароти пришел в армию из барского поместья, был там слугой, в строй он встал первый раз босиком. А теперь у него три звездочки на воротнике, выслуживается, как может, перед начальством и очень жесток с солдатами.

— Сейчас вот снова льется венгерская кровь — ради интересов немцев… Что мы потеряли в русских степях? — говорил Радаи. — Никаких претензий у нас к русским нет…

Франци огляделся по сторонам и, хотя поблизости никого не было, решил все-таки не пускаться в разговоры на эту тему. Пивная — мало подходящее место для политических дискуссий. Видно, вино вскружило Радаи голову. Лучше уйти отсюда.

Франци заметил, что взводный не спускает с него глаз. Что нужно этому болвану? Вот он встал с места и идет к ним.

— Осторожно, сюда идет Бароти! — предупредил Франци товарища.

Взводный тем временем подошел к их столику и, по-дружески положив руку на плечо Радаи, сказал:

— Сегодня утром господин капитан сказал, что этот Франци Бордаш подозрительный тип… Ты бы, Радаи, выбирал людей попорядочнее.

Язык у взводного заплетался, глаза от выпитой палинки были мутными, и своим мутным взглядом он уставился на Франци. А тот решил, что если взводный начнет бесчинствовать, он влепит ему оплеуху.

— Я не сажусь за один стол с подозрительными типами, господин взводный командир, — резко сказал Радаи. — Да и вообще вам нет никакого дела до того, с кем я пью, а с кем нет.

Но Бароти был упрям:

— Господин капитан говорил сегодня утром…

— Отвяжитесь от нас, Бароти! — взорвался Радаи.

Взводный был ошеломлен, а потом, придя в себя, гаркнул:

— Смирно! Как вы говорите со старшим?!

Радаи встал, заложил руки в карманы и, с презрением глядя на стоящего перед ним унтер-офицера и стараясь сдерживаться, сказал:

— Послушайте, господин взводный командир. Я раньше вас стану фельдфебелем. Из вас никогда офицера не выйдет, а я стану им через два года. Ведите себя прилично, или через два года для вас наступят горькие дни, и вам придется оплакивать тот день и час, в который вы родились.

Дальнейший спор был прерван сигналом трубы: «Отбой». Всем нужно было немедленно бежать в казарму.

— Пошли! — тронул Радаи за плечо Франци.

Взводный что-то кричал, размахивая руками, его пытался успокоить икающий младший сержант, а друзья уже бежали по дорожке в казарму. Перед зданием казармы замедлили бег, а по коридору уже шли шагом. У входа в спальню Радаи сказал:

— Вовремя раздался этот сигнал. Я боялся, что ты не выдержишь и вмажешь ему…

— Ты правильно боялся.

Франци лег в постель, но заснуть долго не мог: в голове теснились мысли о событиях прошедшего дня. То ему казалось, что он слышит хриплый голос капитана: «Это вам не дом культуры!..» То виделась перегонка понтонов по холодному Дунаю… Брр… А этот Бароти нализался, как свинья, и наверняка завтра ничего не вспомнит.

Потом в голову пришли мысли о фронте. После обеда взводный командир Тот дал Франци на несколько минут газету «Пешти хирлап», на страницах которой мелькали заголовки: «Германская авиация нанесла бомбовый удар по Москве», «Дальнейшая оккупация промышленных районов Донецкого бассейна», «Румынские войска взяли Одессу». Никогда бы не поверил, что немцы могут продвинуться так далеко… Остановятся, задохнутся… Не всегда они будут такими героями. Уже сейчас они плачутся, что на юге бездорожье, непролазная грязь, а на севере страшные морозы. А ведь сейчас всего-навсего только октябрь… Русские им еще покажут! Красная Армия держит нож у горла фашистов и пустит его в ход в самый подходящий момент.

…А как началась эта война! Было воскресенье, 22 июня. «Непсава» крупным шрифтом поместила статью «В Берлине все спокойно…». В статье говорилось о том, что, согласно сообщениям из Берлина, «в воскресенье не произойдет никаких событий, которые могли бы нарушить отдых и радостное настроение». И как странно было читать эти строки в газете в тот же самый день, когда по радио только и говорили о начавшейся войне между Германией и Советским Союзом. С тех пор прошел июль, август, сентябрь, октябрь.

Как сильно продвинулись фашисты! Правда, Наполеон тоже дошел до Москвы. Ребята на заводе были ошеломлены. Можно было ждать, что вот-вот и Венгрия…

В те дни Франци верил, что очень скоро Красная Армия вступит в Венгрию, это же совсем рядом — граница-то общая. Высадятся десантные дивизии. Однако этого не произошло. Наоборот. Фашисты все глубже и глубже вклинивались на территорию России. Так могут и до Москвы дойти. Но ведь Наполеон даже побывал в самой Москве, а все равно Кутузов разбил его…

А что теперь с Мари Юхас? Говорили, что она вместе с Тиби Грюном уехала куда-то в Северную Венгрию…

Прошло шесть недель, и Франци получил первое увольнение в город.

Он тщательно готовился к этому событию, зная, что начальник караула будет внимательно осматривать увольняющихся. Проверил, хорошо ли начищены пуговицы, подтянуты ли ремни, нет ли каких пятен на штыке, достаточно ли ослепительно начищены сапоги, не разорвалась ли подкладка на шапке. За малейшее упущение лишали увольнения.

Франци всегда любил порядок, и привыкать к казарменной жизни ему было нетрудно. Он добросовестно выполнял все, что от него требовалось, а его крепкое здоровье позволяло переносить все испытания. У командиров он теперь был на хорошем счету, придираться к нему перестали.

На пути к воротам впереди Франци шел младший сержант Сечкам, тот самый унтер, который вместе со взводным командиром Бароти был в памятный вечер в пивной. Унтер быстро подошел к начальнику караула и стал ему докладывать о себе, но тут словно из-под земли вырос капитан Рац-Уйфалуши и сам стал осматривать унтера, не делая скидки на его звание. Франци подошел к ним, отдал честь капитану и стал ждать своей очереди. Вдруг капитан заорал:

— У вас, господин унтер-офицер, не хватает трех гвоздей на подошве! И подкладка на кителе отпоролась! Все равно как у цыгана из табора! Как вы можете требовать порядка от подчиненных? Марш обратно в казарму! Если подобное повторится еще раз, упрячу под арест!

«Неплохое начало… — подумал Франци. — Так, пожалуй, не получишь никакого увольнения. Сейчас обязательно к чему-нибудь придерется».

Вытянувшись по струнке, Франци молодцевато щелкнул каблуками и доложил о себе, глядя прямо в глаза капитану.

— А, так это вы, гонвед Бордаш? Получили увольнение? Ну что ж, посмотрим.

Капитан весьма внимательно осмотрел его.

— Все в порядке. Можете идти. Но смотрите, если на вас будет какая-нибудь жалоба…

Франци не верилось, что казарма уже позади. Сладостное, ни с чем не сравнимое чувство свободы охватило его.

В ноябре обычно темнеет рано. Фонари бросали скупой свет на тротуар. Сев в электричку, Франци поехал в Буду.

Ехал и думал о том, что в этот вечер вряд ли удастся куда-нибудь сходить… Пока пересядешь в трамвай да попадешь из Буды в Пешт, а потом в Маргитварош, станет совсем поздно. Поговоришь немного с отцом — и уже пора спать. Жаль, конечно, что впустую время пройдет, но ничего не поделаешь. Деньги в кармане есть, можно зайти в кафе или кондитерскую, послушать музыку, выпить чего-нибудь, на людей посмотреть. Как-никак полтора месяца в город не выходил.

На проспекте Кристины Франци сошел с трамвая и пошел наугад пешком по направлению к Южному вокзалу, решив, что по дороге зайдет куда-нибудь и посидит немного. Он шел легко и бодро, чувствовал себя сильным, здоровым и, кроме того, знал, что ему идет военная форма.

Он шел и с любопытством оглядывался по сторонам. Квартал был богатый. Машин на дорогах стало намного меньше, чем раньше, так как выдачу бензина ограничили. Проходя мимо корчмы, из которой доносилась цыганская музыка, Франци решил зайти в нее.

Это было небольшое, но весьма опрятное заведение. За столиками выпивали свой фреч после ужина местные простолюдины, привратники, слуги. Музыка доносилась из внутреннего зала. Корчмарь приветливо улыбнулся солдату:

— Пожалуйста, входите, господин… витязь.

Во внутреннем зале, стены которого до половины были облицованы деревом, висели различные охотничьи трофеи, старинные ружья и картины. Оркестр темпераментно, со вкусом, исполнял какие-то цыганские мотивы. Вдоль одной стены находилось нечто похожее на ложи, с правой стороны стояли застланные белыми скатертями столики.

Франци огляделся, выбирая место, где бы присесть. За ближайшим столиком сидел какой-то господин со скучным лицом и резал ножом мясо, придерживая его вилкой. За другим столиком две дамы в шляпках ели суп. В конце зала за длинным столом сидела шумная компания, на вид аристократическая.

«Пожалуй, зря я сюда зашел, — подумал Франци. — Почему же это хозяин меня так ласково встретил? Не понятно…»

Франци уже хотел было уйти. Присмотрелся к ложам. Одна из них была пуста, в средней сидела женщина, официант что-то объяснял ей. Франци сразу же узнал в женщине Ирен Кечкеш. Почему она здесь? Одна! Наверное, ждет своего кавалера.

Франци решил остаться. Просто из любопытства. Раз уж зашел сюда, стоит остаться. Хотя бы посмотреть на Ирен Кечкеш.

Прежде чем Ирен успела заметить его, он расположился в соседней пустой ложе. Было слышно, как Ирен сказала:

— …Я не знаю, что мне делать… Пожалуй, еще подожду…

— Как угодно, — отрезал официант.

— Почему я денег с собой не захватила! Господин маркиз всегда…

— Изволил платить сам? — подхватил официант.

— Да.

— Ничем не могу вам помочь, мадемуазель. Если человек что-нибудь заказывает, за это нужно… Нельзя вот так, без денег, зайти, сесть и заказывать. Всегда следует рассчитывать, что партнер может не прийти.

— Такого еще никогда не было.

— А почему бы вам не позвонить своему маркизу по телефону? Телефон у нас есть, справа от уборной.

— У меня нет монеты…

— Я вам дам. Пожалуйста.

Последние слова официант произнес с нескрываемым презрением.

Ирен прошла к телефону мимо Франци, но не заметила его.

— Чего изволите? — обратился официант к Франци.

— Пол-литра вина и содовой. Скажите… эта девушка ходит сюда… с маркизом?

Официант провел по столу салфеткой:

— Я ни разу не видел… Все это выдумки, рассчитанные на дураков. Говорит о каком-то маркизе…

Официант говорил с явным раздражением:

— Вот увидите, сейчас вернется и скажет, что никто не снимает трубку… — добавил он доверительно.

Через несколько минут он принес вино. В это время Ирен прошла мимо, и официант направился в ее ложу.

— Никто не снимает трубку. Хотя слуга обычно всегда дома.

— Слуга? — с насмешкой повторил официант.

— Что же теперь делать? Мне пора домой.

— Я лично хорошо знаю, что делать. Позову сейчас полицейского, и он составит протокол, вас задержат. Я уже двадцать пять лет в этой должности и хорошо знаю подобные трюки. Не раз слышал: «Мой жених почему-то не пришел».

— Не смейте меня оскорблять! — Ирен заплакала.

— Не поднимайте шума, это приличное заведение, — прошипел официант.

Франци встал и прошел в соседнюю ложу.

— Сколько она должна?

— Один ликер, две чашечки кофе… три коньячных конфеты. Всего пятнадцать пенге.

— Плюс мое вино и содовая.

— Семнадцать пенге двадцать пять филлеров.

— Вот вам двадцать пенге, сдачи не надо.

— Покорно благодарю. Мадемуазель сильно повезло, такой добрый кавалер нашелся.

Официант ушел.

Ирен онемела. Вот уж чего не ждала! Франци! Здесь! Откуда он взялся? И спасает ее! Просто как в сказке! Не кто-нибудь, а именно Франци!

— Бери свое пальто и пошли отсюда! — сказал Франци.

На улице было влажно, пахло прелой листвой. Шли медленно. Ирен смотрела себе под ноги. Боже, как ты жесток! За что такое наказание? И что же все-таки случилось с Марио? Уже два года, как они любят друг друга. Марио никогда не опаздывал ни на одну минуту. И всегда к телефону кто-нибудь подходил. Уж не случилось ли какое несчастье?..

А Франци? Каким неуклюжим он казался в своей старой рабочей одежде и как хорошо на нем сидит военная форма. И он спас ее от позора. Какой молодец, что вступился за нее, когда никто-никто не мог бы ей помочь. Теперь он, конечно, ждет, что она начнет благодарить его.

— Спасибо тебе… Дома я отдам деньги, — сказала Ирен.

— Пустяки.

— Как бы тебе все объяснить… Поверь, он еще ни разу не бросал меня так.

— Значит, что-нибудь случилось. Бывает. Меня все это нисколько не интересует. Поговорим о другом, — предложил Франци. Он взглянул на Ирен и поразился, до чего же она изменилась за то время, пока он ее не видел. Красивая, элегантно, со вкусом одетая. В темно-синем платье с узким кружевным воротничком и легком шерстяном пальто, в туфельках на высоких каблучках. Сумочка из крокодиловой кожи. А может быть, это не ее вкус, а того, кто ее одевает. И косметика ей идет. Нет, она просто удивительно хороша.

Она нравилась ему, но от прежней его любви к ней не осталось и следа. Боль, нанесенная ее изменой, уже прошла. А солдатская жизнь упростила все его представления о жизни, да и о любви тоже. Солдата в любой момент могут послать на смерть, и надо быть готовым к этому. Поэтому солдат, как никто другой, ценит жизнь.

— Знаешь, раз твой благородный маркиз не явился, не думай о нем. А если судьба свела нас сегодня… давай проведем этот вечер вместе?

Ирен молча посмотрела на Франци и взяла его под руку.

— А куда мы пойдем?

— Куда хочешь, мне все равно. Надо, чтобы мое первое увольнение прошло весело.

— Поехали к вам в Маргитварош! У Шрейбера неплохой оркестр. И не нужно беспокоиться, что опоздаешь на трамвай или автобус.

Это идея! У Шрейбера готовили неплохую уху, которую можно было получить без карточек, да и вино там было недурно. Оркестр играл старую музыку, в его репертуаре не было всяких модных песенок военного времени.

Ирен и Франци поужинали, потом пошли танцевать. Франци держал Ирен в своих объятиях и думал о том, почему этого не было раньше, в то время, когда он так любил ее. Никогда им не удавалось как следует повеселиться. Никогда он не чувствовал так близко ее тело. Временами он перехватывал ее взгляд, в котором сквозило желание. Франци это льстило.

А почему бы Ирен и не стать его? Когда-то она оттолкнула его. А Тиби Грюн увел от него Мари. Теперь судьба более благосклонна к нему. Можно хоть немного отыграться.

— Какая ты красивая, Инци, — произнес он.

— Хорошо с тобой, Франци. Очень хорошо… Если бы так было тогда…

— Давай условимся не вспоминать старого. Мы сейчас вместе. И нам хорошо. Играет музыка. И ты самая красивая девушка на свете.

Ирен приняла эти слова всерьез, приняла как признание в любви. Ведь она знала, как Франци любил ее раньше. Она закрыла глаза, положила голову ему на грудь и вся отдалась музыке.

Это был тот момент, когда музыка приводит в движение все и всех на свете, кажется, что даже вещи покидают свои привычные места и начинают кружиться в танце оркестр, пьяные лица людей.

доносились до нее слова песенки из старой оперетты.

«Как я раньше ее любил! И как далек был от того, что сейчас само плывет в руки. Даже на руке выколол «Люблю Ирен!», ни на минуту я не забывал ее. Каким высоким было это чувство! А она тогда связалась с фельдфебелем. Потом появился маркиз с машиной… Никаких иллюзий тут быть не должно…»

— Этот вечер для меня — подарок судьбы, — сказал он и погладил Ирен по волосам.

Они опять сели за столик, выпили, потом, расплатившись, вышли на улицу.

Стоял прохладный вечер, дул легкий ветерок, было темно, луна совсем спряталась. Пройдя немного, они остановились. Франци прижал к себе Ирен и начал ее целовать.

Неподалеку они увидели недостроенный дом. Подошли к нему. В нем было темно и тихо. Франци разостлал шинель на шершавом, пахнущем стружкой полу.

Даже в угаре страсти он не забыл о том, что Ирен когда-то бросила его, обманула. А для нее как будто и не было этих двух лет. Они шли по пустынной улице. Ирен держала Франци под руку.

— Я чувствовала, что ты вернешься ко мне, — шептала она. — Я ведь много думала о тебе. И вот видишь: бог сделал так, что мы снова вместе.

— Это капитан Рац-Уйфалуши сделал, а не бог. Он дал мне увольнительную.

Ирен покоробило от этих слов, от их холодной иронии, но не хотелось придавать им большого значения. Хотелось сохранить ощущение счастья, которое так неожиданно принес ей этот вечер.

— Меня сейчас ничто и никто не интересует. Неважно, что скажут дома, ничего неважно. Франци, если хочешь, я завтра же…

Франци молчал. «Она меня считает круглым идиотом…»

— Нельзя все начать сначала, Ирен, — проговорил он. — Все, что было, сгорело там, на площади Дамьянич, вместе с горящим самолетом. Моя рана давно затянулась. У тебя есть маркиз, ты уже два года с ним.

— Это кончилось. Маркиза больше не будет, раз мы встретились с тобой. Я всегда помнила о тебе. Поверь мне, Франци. Никого, кроме тебя, у меня нет. Два года я была с Марио. Он любил меня, делал все для меня, но завтра я напишу ему, что все это кончилось. Еще утром он у меня был. А теперь его нет и больше не будет. Я тебя люблю. Если бы этого не было, разве случилось бы то, что у нас с тобой сегодня произошло?

Они остановились у столба. И Франци опять залюбовался Ирен. Как она хороша! Он еще никогда не видел ее такой, а может быть, она никогда и не была такой.

— Ирен… измену нельзя простить.

Девушка испуганно заглянула в лицо Франци.

— Не поступай так со мной, Франци, — тихо вымолвила она. — Однажды ты оттолкнул меня…

— Я тебя оттолкнул… Да, конечно. А ты меня никогда не отталкивала! Это я тебя оттолкнул. Бедная, несчастная Ирен! — Франци начинал злиться, хоть и старался этого не показать. — Давай, Ирен, сделаем так, чтобы этот хороший вечер закончился по-хорошему. Никто из нас ничего не должен другому.

Ирен поняла, что ей нечего ждать от Франци. Как будто холодной водой окатили ее. Господи, еще одно унижение! Второе за этот вечер.

— Значит, я тебе больше не нужна? Значит, вот ты какой? Что ж, такой и ты мне не нужен. Марио в тысячу раз лучше тебя!

— Может, он и лучше меня, — перебил ее Франци. — Может, тебе он нужнее. Только нужна ли ты ему, Ирен? Ведь он маркиз, а ты дочь рабочего.

— Марио любит меня! — горячилась Ирен. — Знаешь ли ты, что такое любовь?.. Не знаешь. Ты всегда был таким бесчувственным.

Тут Франци не сдержался:

— Это я-то не знаю, что такое любовь? Ну что ж! Где мне знать! Это ты у нас все знаешь! Все, кроме одного: поиграет тобой маркиз и бросит, как надоевшую игрушку.

Он круто повернулся и зашагал прочь.

Ирен, обвив руками фонарный столб, смотрела вслед Франци, вслушивалась в его удаляющиеся шаги и чувствовала, что внутри у нее все рвется от жгучей, нестерпимой боли.

Ночью, уткнувшись в подушку, чтобы не услышал отец, Ирен плакала. Ей хотелось кричать, выть от обиды и жалости к самой себе. Франци оказался таким же холодным и недосягаемым, как и раньше. Добился того, чего хотел, унизил ее — и все, успокоился. Боже, какая жестокость!

А почему не пришел Марио? Что с ним?

В душе росло тревожное чувство. Разбился на своей машине? Она живо представила автомобильную катастрофу и своего Марио, искалеченного, с разбитой головой! Или заболел и лежит сейчас в больнице? За два года знакомства бывали случаи, когда Марио не приходил на назначенное им же свидание, но в таких случаях всегда давал ей телеграмму или же присылал в кондитерскую, где она ждала его, своего слугу. Такого, как вчера, еще не случалось ни разу.

С нетерпением ждала Ирен утра. Дома она сказала, что идет на работу, а сама поехала к Марио.

Она долго звонила у ворот виллы, прежде чем услышала шаги. Потом в калитке приоткрылась железная заслонка, закрывающая смотровое окошечко.

— Мадемуазель Иренке… Сейчас открою! — услышала она голос шофера Марио.

— Целую ручки, — сказал шофер, открыв небольшую дверку в воротах. — Что прикажете?

— Мне нужен господин маркиз.

— Господин маркиз? — удивился шофер. — Разве он не простился с мадемуазель?

— Нет. Он уехал?

Ирен старалась не показывать своего волнения, но это ей плохо удавалось.

— Вчера вечером маркиз скорым поездом уехал в Тироль к жене, к ее сиятельству графине, а оттуда они поедут в Италию. Графиня ждет ребенка…

— А, помню, господин маркиз говорил мне об этом. — Ирен даже попыталась улыбнуться, хотя известие о рождении ребенка было для нее подобно удару грома. Марио никогда ей не заикался об этом.

— А потом, я слышал, — продолжал шофер, — когда уже родится ребенок, маркиз отправится на фронт. Он хочет попасть на Кавказ. Скупить там старинные иконы.

— Да, да, это я знаю.

— Немцы сейчас поворачивают на юг, и маркиз полагает, что итальянские войска последуют туда же. Или он добьется перевода в штаб немецких войск. Между прочим, я не хотел бы там у него быть шофером…

— И… маркиз не оставил для меня какого-нибудь письма? У кого-нибудь…

Шофер пожал плечами:

— Во всей вилле остался только я с женой. Беппо маркиз взял с собой, мне же ничего не передавал.

Ирен казалось, что сейчас она свалится на землю от слабости.

— Не могли бы вы… отвезти меня домой? Я плохо себя чувствую.

— Нет, нет! Что вы! Об этом и речи быть не может. Как же так? Господин маркиз из дому, а тут сразу беспорядок? И потом, вы же знаете: сейчас введены очень строгие ограничения на частные машины.

— Да, конечно, я понимаю.

— Вам что-нибудь еще угодно?

— Нет, спасибо, ничего не нужно.

Калитка захлопнулась.

Такой несчастной Ирен себя еще никогда не чувствовала. Она перешла площадь возле собора Матьяша и села на скамейку в Бастионе рыбаков. Утро было холодное, с Дуная дул пронизывающий ветер, но она ничего не замечала.

Она вспоминала тихий осенний вечер, когда из окна, завешенного кружевной шторой, донесся колокольный перезвон. В комнате горела лампа под желтым абажуром и было так уютно, что Ирен вдруг живо представила себе, как уютно бывает здесь зимой, когда за окном мягкими хлопьями падает снег. Позже из окна виллы она видела и как идет снег, и как цветут цветы весной, и как зеленеют деревья летом. Два года время не малое. Правда, чаще всего они с Марио встречались в центре города в небольшой квартирке, которая, как позже узнала Ирен, принадлежала Оси. Как-то Марио признался ей, что у него в Тироле жена — он сделал это просто, естественно. «Я глубоко сожалею, что связан с графиней, — сказал Марио и добавил: — Но твоя любовь утешает меня во всем и все заменяет».

А как ее отец ненавидел этого Марио! Чего только он не говорил ей о нем! Мать же все время была на ее стороне, вместе с ней верила и надеялась, что их любовь победит все преграды.

Марио не раз говорил ей о том, что у него с графиней давно нет ничего общего, кроме состояния и фамилии. А почему бы ей и не верить, что ее любовь окажется в конечном счете сильнее? И вдруг — графиня ждет ребенка…

Ей так хотелось верить, что рано или поздно она станет хозяйкой виллы. Она упивалась своей мечтой. Представляла, как ахнут все жители их улицы, когда она появится там под руку с маркизом. А как будет потрясен Франци, когда увидит их! Когда шофер Марио медленно ехал по их улице, потом останавливался перед ее домом и, проворно выскочив, открывал перед ней дверцу, говоря: «Пожалуйста, мадемуазель Иренке», она с видом настоящей маркизы выходила из машины.

А как он сейчас разговаривал с ней, этот шофер: «Нет, нет! Что вы! Об этом и речи быть не может! Как же так? Господин маркиз из дому, а тут сразу беспорядок?» Вот наглец. И ведь прекрасно понимает, что скрывается за отъездом маркиза. Какой стыд! Какой позор! Тысячу раз прав был ее отец! Почему она его не слушала? И Франци прав. «Все ты знаешь, кроме одного: поиграет тобой маркиз и бросит, как надоевшую игрушку», — это были его последние слова. И они сбылись. Сбылись на другой же день.

Ирен разрыдалась. Да, ее действительно выбросили вон, как самую ненужную вещь.

Вся улица будет теперь смеяться над ней. Когда она на машине приезжала домой, ей завидовали, а сейчас каждый будет показывать на нее пальцем и сплетничать. А отец пустит в ход хлыст, и она ничего не сможет ему сказать, потому что он оказался прав.

Все прошло как сон: и огромные залы виллы, увешанные картинами, и окно с кружевными шторами, из-за которых доносился приятный колокольный звон. Вот только кольцо осталось на пальце — его подарок.

Она еще вчера почувствовала: что-то произошло. Поэтому, наверное, так и цеплялась за Франци. Франци она не нужна тоже.

— Чем могу служить, мадемуазель?

Голос испугал Ирен. Перед ней стоял молодой священник, высокий, красивый, со строгим выражением лица.

— Вы здесь замерзнете на скамейке… пойдемте со мной, я вас исповедую. Милость господа безгранична, и он вселит в вас веру.

Ирен встала, вытерла слезы:

— Нет, нет, со мной ничего не случилось…

Ирен пошла прочь, чувствуя на себе внимательный взгляд священника.

Да, такой подлости она от Марио не ожидала. Благородный маркиз, не попрощавшись, сел в скорый поезд и укатил в Тироль, а потом поедет в Италию, а там графиня родит ему ребенка. Значит, все это время жене своей он уделял достаточное внимание, и многие из его «деловых» поездок наверняка были визитами к жене.

Постепенно Ирен начала уяснять ту роль, которую она играла в жизни маркиза, роль дешевой игрушки. Наверное, ни одна женщина не обходилась ему так дешево. Правда, он подарил ей колечко и устроил на работу в антикварный магазин — пусть, мол, будет в нем красивая девушка, умеющая приятно улыбаться покупателям. И все. Любовница обычно стоит больших денег. А влюбленная отдается даром, да еще с радостью. Если бы Марио хоть немного ценил ее, он бы не уехал так подло…

Почему всем было ясно раньше, чем это кончится? Вот и Франци вчера говорил ей об этом. И только она одна не хотела ничего ни видеть, ни слышать. Она да ее мать. Что же делать? Что же делать? Неужели позволить людям смеяться над ней? Или жалеть? Нет, нет!

Начиная с этой минуты ей стало ясно, что делать. Она быстрым шагом направилась в аптеку и на все имеющиеся у нее деньги купила снотворного. Потом зашла во вторую, в третью аптеку. Зашла в корчму на площади Сены и попросила стакан содовой. В такой ранний час в корчме, кроме нее, никого не было. Как принять снотворное, чтобы не заметил корчмарь? Сесть за столик и отвернуться? Могут заметить. Зайти в туалет? Нет, это противно.

Тут корчмаря вызвали на кухню, и она осталась одна. Быстрыми движениями она разорвала обертку, ссыпала таблетки в руку и начала жадно глотать их, запивая содовой.

Вышла на улицу. Почувствовала удовлетворение, которое обычно испытывает беглец, когда ему удается провести своих преследователей. Огляделась. Мимо проехал трамвай. Промчалась конная повозка. Из ноздрей лошадей валил пар. На крышах лежал грязный от копоти и сажи иней, из печных труб валил густой черный дым, и ветер отрывал его от труб.

Кругом унылые, серые дома.

А в Тироле сейчас сверкает снег. В замке Марио весело потрескивает огонь в камине.

Скорее бы уйти из этой жизни, уйти совсем! Навстречу ей дул холодный, пронизывающий ветер. Ирен почувствовала сильное сердцебиение и слабость. Наверное, это смерть вошла в ее кровь.

Потом она видела обрывки серого неба, какого-то старика в шляпе с седой бородой и голубыми глазами. Старик изучающе смотрел на нее, о чем-то спрашивал, но она ничего не могла разобрать: мешал шум в голове.

Потом она опустилась на асфальт, а он все время выскальзывал из-под нее, крутился, горбился, и в этот дикий водоворот заглянули на миг голубые глаза старца.