После столкновения с Ференцем у Яноша Мартина остался горький осадок на душе. Он заявил жене: «Передай этому пьянице, чтобы ноги его не было в нашем доме. А появится — кнутом выгоню».

Иногда жена начинала с ним разговор о том, что пока это единственный случай с Ференцем, больше такое не повторялось, но Янош оставался непреклонным:

— Я уже сказал, что, если он появится у меня в дома, я выгоню его кнутом. Ты его мать, если хочешь, можешь сходить к нему, я тебе этого не запрещаю, но сюда, в мой дом, он больше не войдет.

— Отец, — успокаивала его жена. — Ведь он в тот раз пьяный был… до беспамятства… Он не хотел так…

— Я ему неродной! Ишь как заговорил! А я-то о нем заботился, воспитывал, специальность ему дал в руки. И вот — благодарность за это… Попомни мои слова, наплюет он на свою семью и сдохнет где-нибудь в канаве…

— Что ты говоришь! — сокрушалась тетушка Мартин. — Вспомни, как он тебя любил, когда был маленьким!

В последнее время Мартин часто бывал хмурым, даже злым. Тяжелая и однообразная работа на мясокомбинате выматывала его. Его возмущали придирки мастеров, их несправедливость. Он ругался с ними, но не переступал границы, боясь потерять работу. Часто у Мартина так схватывало сердце, что его бросало в пот, и он прямо у мясорубки садился на ящики. Его товарищ Мишка Хорват, работавший с ним в паре, подходил к нему и беспокойно спрашивал:

— Что с тобой? Сейчас принесу стакан воды…

— Нет, не нужно, мне уже лучше, — отказывался Мартин, боясь, как бы мастер не заметил, что он нездоров.

Работать приходилось все больше и больше, так как мясокомбинат открывал в городе все новые лавки, производство расширялось, а рабочих оставалось столько же. У огромной мясорубки, в которой мололи фарш для колбас, всегда было полно ящиков. Поносишь целый день такие ящики — а в каждом из них по пятьдесят килограммов, — к вечеру и спины не разогнешь. А сядешь за стол ужинать — слушай нескончаемые жалобы жены на дороговизну да на то, что приближается срок уплаты долгов, а платить нечем.

Дети без особой радости ждали возвращения отца с работы: придет — и начнет ругать.

Лаци часто задумывался над тем, почему в их доме радость и смех такие редкие гости. В платяном шкафу, на самой верхней полке, стояла коробка, в которой хранились старые фотографии. Время от времени Лаци разглядывал их. На одной из них отец, еще молодой человек, сидел, закинув ногу на ногу, за столом — так посадил его фотограф. На отце хороший костюм, в руках какой-то журнал, на лице выражение силы и спокойствия. Куда же оно делось, это выражение лица? Почему его не бывает у отца теперь?

Лаци был еще совсем маленьким, но хорошо помнит, как иногда летними вечерами отец с матерью вместе пели песни. У них так хорошо получалось:

А теперь они уже больше не поют. Заботы вытеснили из их жизни все остальное.

В один из первых дней мая, утром, до начала работы, в раздевалке появился мастер Микша Шалк, угрюмый, ворчливый, в непомерно большом, не по росту, белом халате и в фуражке с козырьком с золотыми буквами «Г» и «М», это означало, что владелец такой фуражки пользуется особым доверием на городском мясокомбинате. Янош Мартин ненавидел Шалка за то, что тот грубо, как со скотиной, обращался с рабочими.

Мастер носил очки с выпуклыми стеклами в черепаховой оправе, через которые зрачки казались увеличенными, а взгляд рассеянным и глуповатым.

И вот Шалк стоял на пороге раздевалки, держа руки в карманах.

«Этот болван воображает, что мы вытянемся перед ним в струнку…» — подумал Мартин и, как бы не замечая мастера, продолжал разговаривать с Мишкой Хорватом.

— Ну, долго я буду ждать, пока вы заткнете свои глотки! — закричал Шалк.

Стало тихо.

— С сего дня на мясокомбинате работает господин инспектор Йожеф Брумер, который будет следить за тем, чтобы никто из вас здесь ничего не крал. Кто будет замечен, того немедленно уволят. Все рабочие обязаны подчиняться инспектору, выполнять его распоряжения. В последнее время все вы очень избаловались. В уборной не раз находили куски дорогих колбас, вы слишком много съедаете ценного добра.

— Господин мастер, у нас в поместье был барин, который приказывал крестьянам петь в пору уборки винограда, чтобы они не ели во время работы. Уж не хотите ли вы, чтобы и мы во время работы пели? — спросил Мартин.

— Попридержи свой длинный язык, Мартин, — сказал Шалк, — господин Брумер — представитель власти. Того, кто не будет подчиняться ему, дирекция выбросит вон. Господин Брумер…

— …Шпик… — тихо, но внятно бросил Мартин.

— Молчать! Он будет выполнять возложенные на него обязанности. — И Шалк вышел из раздевалки.

Все сразу же наперебой заговорили:

— Черт бы их всех забрал, взвалили на нашу шею шпика.

— Какой же дурак будет есть в его присутствии?

— Не беспокойся, он будет наблюдать исподтишка…

— И кто это додумался бросать объедки в уборную?

— А почему человеку и не поесть вволю, если он голодный?

Загудел гудок, и рабочие разошлись по цехам.

Началась незаметная борьба с Брумером. У шпика (так называли его все рабочие) было одно-единственное занятие — следить за рабочими. Спрячется в камере для холодного копчения за висящими на штангах связками колбас и ждет, когда кто-нибудь попытается взять кусок колбасы.

Однажды, когда Клауко, проходя мимо, отломил кусок чабайской колбасы, шпик схватил его за руку.

— Пошли в контору! — приказал инспектор, не выпуская руки рабочего.

— Господин Брумер, у меня же семья на шее! — начал было упрашивать его Клауко. — Дома трое детишек, и все голодные.

— А у меня их четверо.

Клауко сразу же уволили с работы.

Рабочие стали более осторожными. Мясникам постоянно требовалась горячая вода, за ней они ходили в цех, где в чане готовился фарш для дебреценской колбасы. Раньше они брали этот горячий, копченый, вкусно пахнущий фарш и без хлеба там же его съедали. Теперь стали уносить фарш в ведре с водой. Однако Брумер и это разнюхал. Просверлив в стене дырку, он наблюдал за котлами с фаршем. И как только рабочий с ведром выходил из цеха, перед ним неожиданно вырастал Брумер: засучив рукав, шарил рукой в ведре и, если что-нибудь находил, тут же вел рабочего в контору.

Мартин долго ломал голову над тем, как бы обезопасить шпика. Выставлять рабочего к двери — безнадежно, так как Брумер мог наблюдать в какую-нибудь дырочку или щель. Мишке Хорвату пришла в голову мысль привлечь на свою сторону кого-нибудь из рабочих, которые могли беспрепятственно ходить по цехам. Они тоже страдали из-за Брумера, так как до его прихода и им иногда перепадал какой-нибудь лакомый кусок.

Договорились с одним столяром, который охотно согласился наблюдать за Брумером. В обеденный перерыв он брал пилу, рейку и горсть гвоздей и отправлялся по цехам, разыскивая Брумера. Потом возвращался и сообщал, где находится шпик. Тогда все начинали торопливо есть колбасу и съедали намного больше, чем раньше, когда за ними никто не следил.

Успехи Брумера заметно пошли на убыль, рабочие почувствовали себя в относительной безопасности. Мартин, который был не из трусливого десятка, совсем расхрабрился.

Как-то из камеры для копчения вынимали пластины сала и тут же густо посыпали его красным перцем. Рабочие решили полакомиться. Мишку Хорвата выставили наблюдателем к дверям, но он на что-то загляделся и не заметил, как Брумер оказался на пороге.

Мартин не растерялся и сунул свой кусок сала в котел. Брумер хотел было схватить этот кусок, но не успел. Тогда он начал хватать Мартина за горло:

— Ну-ка, что у тебя во рту?

Мартин из всех сил сжал руку Брумера. Тот побелел и стал судорожно вырывать руку. Но Мартин уже другой рукой схватил Брумера. Он моментально оценил ситуацию, решив, что лучше всего представить дело так, что мастер напал на него, стал душить и ему ничего не оставалось, как защищаться.

— Не хватай меня за глотку! — крикнул Мартин и в тот же миг стал выворачивать шпику руку, перекручивая ее двумя руками, как женщины выжимают белье.

Дикий, нечеловеческий вопль разорвал глухой шум машин.

— Мать твою так! — выругался Мартин и, оттолкнув от себя шпика, схватился за свое горло. — Чуть было не задушил, мерзавец!

Со всех сторон на крик сбегались рабочие.

— Что тут такое?

— Все видели, как мастер набросился на него!

Брумера увели в медпункт, а оттуда на скорой помощи увезли в травматологическую больницу. Шалк повел Мартина в отдел кадров. Начальник отдела кадров господин Монори нарезал на столе тонкими ломтиками свежие дебреценские колбаски. Он знал: раз Брумер схватил рабочего за горло, тут ничего не поделаешь — рабочего уже нельзя привлечь к ответственности.

— Почему вы нарушили приказ? Ели сало!

— А почему вы сейчас сами нарушаете приказ? Едите колбасу!

Кусок застрял у начальника в горле.

— Мне можно. А вам нельзя. Вас много. Если вы все будете есть…

— Между прочим, — спокойно сказал Мартин, — я ел кусок хлеба, но я имею право и на колбасу. Ведь моими руками и руками других рабочих делается эта колбаса.

— Кончайте эту канитель! — начальник с трудом сдерживал бешенство. — Вы признаете, что ели?..

— Да, но только хлеб.

— Считайте, что на этот раз вам крупно повезло. В следующий раз так просто не отделаетесь.

Монори позвонил секретарше, продиктовал ей текст протокола, который в качестве свидетеля подписал Шалк.

— Учитывая вашу долголетнюю работу на мясокомбинате и отсутствие каких бы то ни было взысканий, я вас не выгоняю, — сказал Монори.

Мартин с облегчением вздохнул, чувствуя, что сейчас ему следовало бы поблагодарить начальника за его доброту. Но тут Монори добавил:

— За ваш проступок я оштрафую вас на пятьдесят пенге, которые вы выплатите в течение шести недель.

Вот это удар! Мартин получал в неделю всего тридцать пять пенге… А если удержать из них восемь пенге…

Мартин молчал, прекрасно понимая, что он весь во власти Монори.

Когда он возвращался в цех, Шалк сказал ему:

— Сколько раз я предупреждал тебя, Мартин, что язык тебя до добра не доведет. Вот теперь и расплачивайся!

— Я ему сказал правду, и он мне этого не простил.

— Сколько бы лягушка не дулась, она все равно никогда не станет волом. На работе должен быть порядок, — внушал Шалк.

Скоро прогудел гудок, известивший, что рабочий день кончился. Мартин пошел в раздевалку. Встав под душ, он долго мылся, дожидаясь, пока разойдутся рабочие, чтобы избежать всяких расспросов. Теперь он почему-то начал стесняться своего проступка, который казался ему проказой школьника.

Мишка Хорват поджидал Мартина, и тот в нескольких словах рассказал ему о Монори и о штрафе. Около проходной они догнали Шалка, который шел с важным видом. На голове у него, как всегда, красовалась фуражка с козырьком.

Неподалеку от проходной стоял открытый «мерседес», на заднем сиденье его важно восседал господин директор Кенешеи. Все сняли головные уборы, а Шалк вежливо кивнул и коснулся пальцами своей фуражки.

— Мне кажется, господин Шалк, — услышали все голос директора, — что вы тоже могли бы снять свою фуражку.

— М-м-м, — раздалось что-то нечленораздельное. Никто никогда не видел Шалка таким растерянным.

— Снимите, пожалуйста, фуражку, я вас прошу, — повторил директор.

Шалк приподнял фуражку, — несколько яиц выкатились из-под нее и с треском разбились.

Зрелище было великолепное. Рабочие не могли удержаться от громкого смеха.

Директор с нескрываемым презрением смотрел на мастера.

— Завтра же явитесь в контору. — Он махнул шоферу, и «мерседес» покатил.

После этого случая Шалка на мясокомбинате больше не видели.

В августе в семью Мартинов пришла беда.

Однажды, когда Янош, как обычно, тяжелой походкой, устав после трудового дня, возвращался с работы, у ворот дома его поджидал младший сын Пишти. Мартин удивился: давно уже никто его так не встречал. Когда Лаци был маленький, он, бывало, выбегал навстречу отцу и спрашивал:

— Папа, что ты мне принес?

В те времена он обычно что-нибудь приносил, теперь он уже ничего не приносит домой, разве что костей для собаки.

Сын подбежал к отцу и срывающимся от волнения голосом выпалил:

— Маму… увезли в больницу!

Янош остолбенел:

— Когда?

— После обеда… Плохо ей стало, побледнела, скорчилась. Я позвал тетушку Фаркаш. Когда мы с ней вбежали в дом, мама уже лежала на полу. Уложили ее на кровать. Я сбегал за врачом, он вызвал скорую помощь. Тетушка Фаркаш поехала с мамой на машине, еще не вернулась.

— В какую больницу ее увезли?

— В больницу Иштвана. Доктор сделал маме укол. Сказал, что-то с почками.

— Когда это случилось?

— Полчаса или час назад.

— Ладно, я еду к ней…

— Вот, возьми деньги, в шкафу лежали. Теперь понадобятся.

— Это за квартиру… Ну да теперь все равно.

Пишти вернулся домой, а Мартин заспешил к трамвайной остановке. Скоро он уже стоял у кровати жены в больнице. Боль исказила ее лицо, лоб был в испарине. Мартин со слезами на глазах глядел на жену, гладил ее волосы и тихонечко уговаривал:

— Не бойся… Ничего страшного… Это не опасно. И я тут с тобой.

Он разыскал дежурного врача.

— У нас, кроме нее, никого нет! Спасите ее, господин доктор!.. — умолял он и неловким движением положил перед врачом сто пенге.

— Заберите деньги, господин Мартин! Здесь они не нужны. Сделаем все, что нужно.

Но Мартин успокоился только тогда, когда врач взял бумажку и запер ее в ящик письменного стола. Вместе с Мартином он направился в палату, где лежала больная. Сделал ей укол морфия, боли сразу утихли.

— Завтра после анализов мы будем точно знать, в чем дело, — заметил доктор, отдавая сестре пустой шприц. — Полагаю, что у нее не в порядке с желчью, но такие боли могут быть и по другим причинам.

Поздно вечером к больной на несколько минут пустили Лаци.

Болезнь оказалась затяжной. Главный хирург как радикальное средство предложил операцию. Тетушка Мартин никак не могла решиться на нее. По ночам она плохо спала, подолгу лежала с открытыми глазами, разглядывая бледную синюю лампочку на стене, слушала тяжелое дыхание больных и сама беспокойно вздыхала. Рядом с кроватью тетушки Мартин стояла кровать, на которой лежала маленькая высохшая старушка лет семидесяти. Она страдала от сильных болей в желудке, ничего не ела и жила на одних лекарствах, от которых так ослабла, что с трудом могла позвать сестру, чтобы та перевернула ее на другой бок. У старушки этой не было ни родных, ни знакомых.

В воскресенье у постели тетушки Мартин собралась вся семья. Принесли ей варенья, и жареного цыпленка, и всяких других вкусных вещей, о которых дома никто и мечтать не мог. Но она почти ничего не ела и все отсылала обратно.

Доктор Барта, лечащий врач, частенько подсаживался на край ее постели, успокаивал, подбадривал ее, советовал согласиться на операцию. И в конце концов добился своего.

Однажды утром тетушку Мартин посадили в кресло и повезли в операционную. В то же утро умерла старушка, мучившаяся от рака желудка.

Тетушка Мартин помнила, как ее усыпляли, как заставили считать, после чего она погрузилась в какую-то пустоту. Издалека доносился голос доктора Барты:

— Ну, ну, тетушка Мартин… Спокойно… Все будет хорошо…

Потом голос доктора стал похож на голос Лаци, а сам доктор как-то незаметно превратился в сына. После этого она глубоко вздохнула и снова услышала голос доктора:

— Проснитесь, тетушка Мартин, пора проснуться… Сейчас к вам придет муж… Проснитесь…

С трудом раздвигалась пелена перед ней. Глаза стали различать дневной свет. Кто-то потрепал ее по щекам, она открыла глаза и увидела склонившееся над ней строгое лицо доктора.

Тетушка Мартин почувствовала, что самое страшное и трудное уже позади, что она будет жить, и ей захотелось поцеловать доктору руку. Ведь он спас ее. Сестры показали ей разноцветные камешки, вырезанные у нее из печени.

В отсутствие матери оба сына Мартина крепко подружились с отцом. Пишти присматривал за домом, ходил за покупками в лавку или на базар и даже готовил обед, ему помогал на кухне отец. Белье тоже стирал отец. Как-то Лаци вызвался сделать это, но отец возразил:

— У меня лучше выйдет. Я и в детстве сам стирал, когда в людях жил, и в армии приходилось.

Мир, согласие и порядок царили в доме.

Однако стоило матери вернуться из больницы домой, как всему этому пришел конец. Отец опять ругал Пишти за то, что тот разбросал инструмент, ворчал на Лаци за то, что тот вечно пропадает неизвестно где и мало сидит над учебниками. «Почему равновесию в семье пришел конец, как только мать вернулась из больницы?» — ломал голову Лаци.

Последнее время он готовился к повторному экзамену по латыни, готовился, как к поединку с серьезным и опасным противником.

Второго сентября после обеда Лаци пошел в гимназию. Экзамен сдал блестяще. Преподаватель латыни заявил гимназистам:

— Господа, все вы должны знать латынь так, как знает ее Ласло Мартин… — В табеле Лаци он записал: «После успешной сдачи повторных экзаменов по латыни переводится в пятый класс гимназии…»

Итак, путь к аттестату зрелости открыт. Но пятый класс! Еще четыре года учебы, и каждый год экзамены. Сколько предметов! Сколько раз можно провалиться!

В середине сентября отец принес печальную весть: умер друг Мишка Хорват, ведь он и затащил их жить в Маргитварош.

— Мы уже оделись, я стою курю. Люди уже большинство разошлись. Остались Ситаш, Кенереш да Сенкар… Мишка стоял у окна и чистил ногти: мяснику всегда нужно следить, чтобы у него ногти были в порядке. А мы курили, шутили. Вдруг слышим, что-то упало. Смотрим — Мишка, подбежали к нему. «Мишка, что с тобой?» — спрашиваю я. А он уже мертв, изо рта — тоненькая струйка крови. Сразу же вызвали врача, скорую помощь, но все напрасно. Смерть от разрыва сердца.

— Бедняжка жена! И сын остался у нее на руках! — причитала тетушка Мартин. — Жизнь человеческая — все равно что листок на дереве… Сегодня растет, а завтра — подул сильный ветер и сорвал его…

— Выплатили пособие на похороны, — сказал Мартин. — Рабочие кое-что собрали, на первое время хватит, а там бедняжке придется идти работать.

— Дело разве только в деньгах! — Тетушка Мартин снова заплакала.

В субботу рабочий день кончался в два часа. Когда часовая стрелка приближалась к часу, настроение у всех в мастерской повышалось.

В помещении день и ночь горел электрический свет, оглушительно гремели вязальные машины, выпуская в воздух тончайшие волокна шерстяной пыли. К концу смены в носу и ушах вязальщиц оседал тонкий слой этой пыли. К шуму, стоявшему в мастерской от грохота машин, так привыкли, что не замечали его. Однако малейшее отклонение от привычного ритма работающей машины уже ощущалось. Обычно это означало неверный ход челнока или обрыв нити.

Тиби Грюн ненавидел эту мастерскую. Она принадлежала Махмету Ачу, который раз в год наведывался сюда из Турции. Тиби считал ее образцом эксплуатации рабочих и не раз говорил об этом Мари Юхас. Мари работала на крупном предприятии, в цехах у них горели неоновые лампы, и кругом была чуть ли не стерильная чистота.

— Бросил бы ты эту работу, что тебя там держит? — уговаривала она Тиби. — Чего доброго, заработаешь туберкулез…

Предприятие, на котором работала Мари, было немецкое, и Тиби знал, что с улицы туда человека не возьмут, а если и возьмут, то в два счета засадят в жандармерию, стоит только ему раскрыть рот. Здесь же его хорошо знают, как-никак пять лет проработал учеником, ценят его как работника. Здесь он иногда мог позволить себе говорить то, что думает.

«Как медленно тянется время, — думал Тиби, выглядывая через разбитое окно на улицу. — А солнце-то какое на дворе! Забегу домой, отдам получку матери — и на Дунай. Искупаться! Жаль, что Мари не любит ходить на пляж. А ведь у нее красивая фигура».

На улице по выложенному плитняком шоссе в сторону Пешта неслись автомобили. Промчалась электричка, оставляя за собой долгий пронзительный свист.

Вот проехали военные грузовики с солдатами в форме саперов. А вот везут железные части для понтонного моста, громоздкие, больше самих машин. Подъехав к улице Петефи, машины по сигналу, поданному красным жезлом из окна головной машины, затормозили и остановились. Из головной машины вышел солдат, проверил надежность крепления груза и снова залез в кабину. Выбросив в воздух клубы сизого дыма из выхлопных труб, машины свернули на улицу Петефи.

Тиби смотрел им вслед.

Какие здоровые и довольные парни — эти солдаты! Не то что он: на носу очки с толстыми стеклами, большой нос, худые, как плети, руки. И почему все-таки Мари предпочла его?

Как-то весной они встретились в доме профсоюзов, разговорились о Бабиче[14]. А потом Мари попросила Тиби проводить ее до дома, по дороге они продолжали спорить. С тех пор они всегда вместе. О любви они избегают говорить. Все товарищи считают, что у них любовь. А сам Тиби не уверен. Больше всего он боится показаться смешным.

Что может быть страшнее насмешки? Вот почему он не отваживается рассказать Мари о своих чувствах. Вдруг в ответ она холодно скажет, что об этом не может быть и речи…

Однако как бы то ни было, а объясниться все же нужно. Нужно решиться.

Раздался гудок. Рабочий день кончился. Тиби остановил машину. Через десять минут он был уже на улице. Мари ожидала его на углу. На ней был новый белый костюм.

— Какая ты красивая! Тебе очень идет белое…

— Я рада, что ты это заметил, — Мари улыбнулась.

— Пошли, я тебе куплю мороженое величиной с гору Геллерт. В кармане у меня получка, целый карман денег. Пошли в татарскую кондитерскую, хорошо? — предложил Тиби.

И они пошли по улице Петефи, мимо многочисленных магазинов. В толпе хорошо одетых мужчин и нарядных дам Тиби почувствовал себя неуверенно.

— Я совсем зарос, — сказал он, трогая свой подбородок. — Может, сначала заскочить домой?.. Переодеться?.. Как ты думаешь?

— Для меня ты и так хорош, — проговорила Мари, беря его под руку.

Татарская кондитерская находилась на другом конце улицы, недалеко от собора. Жарко грело солнце, хотя стоял сентябрь. Асфальт под ногами был совсем мягким.

Тиби на мгновение закрыл глаза, чтобы лучше насладиться солнечным теплом.

— Как я люблю солнце, тепло. Ведь во мне течет южная кровь. Мои предки — испанские евреи, во время разгула инквизиции они покинули Испанию.

— Тиби, кого-то хоронят! — перебила его Мари. — Смотри, сколько людей идет за гробом! Процессия двигалась им навстречу. Впереди конная упряжка с катафалком. Позади шла рыдающая вдова в черном и толпа провожающих.

Когда катафалк приблизился, они прочитали надпись на траурной ленте: «Михай Хорват, сорока трех лет».

Только что шумная улица сразу же притихла, прохожие молча останавливались, машины и повозки уступали дорогу похоронной процессии. Только слышались цоканье лошадиных подков, скрип рессор да тихие причитания вдовы покойного.

Посетители татарской кондитерской тоже вышли поглядеть на похоронную процессию. В дверях вязальной мастерской Хайагоша Тиби увидел Магду Ач.

Спустя некоторое время Мари и Тиби сидели на берегу Дуная.

— Я давно хочу тебе сказать, Мари…

— Наверное, как раз то, чего я давно жду?

— Я еще никого не любил… до тебя, Мари. Ты красивая и умная, а я тощий и уродливый…

— Ты у меня самый лучший. — Мари ласково перебирала волосы Тиби.

— Когда я бреюсь и вижу в зеркале свою физиономию, свой нос, я не верю, что меня можно любить, что ты можешь меня любить…

— Оставь в покое свой нос, — перебила его Мари. — У тебя прекрасный лоб, очень умные глаза и губы, которые я люблю…

— Я так счастлив сейчас, Мари!

— У тебя светлая голова. Мне кажется, тебе обязательно надо учиться.

— Я обязательно буду учиться!

Тиби обнял Мари, поцеловав в губы раз, другой… Потом скинул с себя ботинки, рубашку, брюки и побежал к реке. Берег здесь был крутой, обрывистый, и сразу же у берега начиналась большая глубина. Тиби прыгнул в воду, вынырнул и поплыл.

— Не заплывай далеко! — кричала Мари.