Попрощавшись вечером с отцом, Франци направился обратно в казарму. Старый Бордаш проводил его до ворот.

— Береги себя, сынок, — советовал отец. — Не садись на сырую землю. Вспотеешь — не расстегивайся. Если выходишь из воды в мокрой одежде — все время двигайся, пока не обсохнешь. Саперы часто простужаются.

— Хорошо, отец, буду беречься.

— Лучше бы служить тебе в пехоте или в артиллерии.

Франци протянул отцу руку.

— Теперь уже ничего не изменишь, — заметил Франци и слегка усмехнулся. — Ну, до встречи. Навещу опять, как только отпустят.

Сын подумал о том, что отец теперь все мысли и заботы сосредоточил на нем. А ведь самому ему надо беречься еще больше: возраст немолодой, здоровье в тюрьме потерял. Целый день работает на складе, а там такой ветер с Дуная гуляет.

Франци вышел из дому как раз вовремя, чтобы не опоздать к отбою. Улица Эстергом была темна: все окна в домах плотно закрыты светомаскировочными шторами. На углу улицы он чуть было не столкнулся с женщиной — та быстро уступила ему дорогу. Может быть, это кто-нибудь с их улицы, он не узнал, но только не Ирен. У нее походка другая.

Женщина прошла несколько шагов, остановилась и спросила:

— Франци! Это ты?

Похоже, голос был Магды.

— Я. А ты Магдуш?

Девушка подошла к нему.

— Ты знаешь, что Ирен отравилась?.. Я только что от нее из больницы.

— Что ты говоришь? Ирен?.. Еще вчера… вечером…

— Это случилось сегодня утром.

— Как она себя чувствует?

— Она без сознания. Положение очень тяжелое. Неизвестно, выживет ли.

— Это ужасно! — Франци был потрясен. — Почему она это сделала?

— Она любила маркиза, ты, видимо, слышал о нем… Мать Ирен сразу же побежала к нему, как только узнала, что она в больнице. Но оказалось, что маркиз уехал за границу. Может быть, из-за этого…

— Ага, бросил, значит. Я знал, что так будет.

— Моя мать тоже всегда говорила тетушке Кечкеш, что добром это не кончится. А знаешь, какой у нее вид? Лицо синее. Почти не дышит. Словно труп лежит… А как она любила жизнь!

Они замолчали. Потом Франци сказал:

— Прости, но мне к отбою нужно успеть в казарму. Был я сегодня у наших ребят, жаль только, мало кто пришел.

— Да, сегодня и я не смогла…

— Я слышал, что Мари Юхас вместе с Тиби Грюном уехали в Северную Венгрию.

— Да, уже давно… Сходил бы ты, Франци, к Иренке, а?

— Если смогу…

— Постарайся!

— Я постараюсь. Попрощавшись, они разошлись.

Франци все время думал о случившемся. Если бы не было этой вчерашней встречи, Ирен наверняка легче бы восприняла отъезд маркиза. Значит, он, Франци, виноват… Но чем же он виноват? Это была совершенно случайная встреча.

Бедная Ирен!.. Нужно сходить к ней в больницу. Нужно обязательно получить увольнение. Только бы она не умерла! Что греха таить! Все-таки у него всегда было желание как-то досадить ей, отомстить за измену. Однажды ему захотелось отколотить шофера, когда тот привез Ирен и, словно нарочно, направил свет фар прямо ему в окно. Он с большим трудом сдержал себя.

Когда же, интересно, кончается любовь?

Вот и вчера его все время бесило, когда он вспоминал о фельдфебеле, о маркизе. А Ирен думала, что любовь можно продолжать… Продолжать с того момента, где они остановились два года назад.

И вот она умирает. И ее больше никогда не будет. А когда-то он хотел жениться на ней, чтобы все время быть вместе. Все время. Принадлежать только друг другу. Ирен тогда играла с ним, а сама любила фельдфебеля. Потом маркиза. Что же ей было нужно от него?..

И все-таки он виноват. Конечно, виноват. Может быть, эта их вчерашняя встреча все и решила, явилась той последней каплей, которая переполнила чашу ее терпения.

Как только Франци появился в казарме, взводный командир вызвал его к себе:

— Вас искал господин лейтенант Галамбош. Он чем-то очень обеспокоен.

— Я так и знал, что с вами бед не оберешься! — со злостью начал лейтенант, беря со стола какую-то бумагу. — Вот повестка. Вас вызывают в городской суд на улицу Марко. Туда вас будет сопровождать командир взвода Бароти. Понятно? Черт бы побрал этих коммунистов!

— Господин лейтенант, покорнейше докладываю, все понятно.

— Молчать! Кругом, шагом марш! — взвился лейтенант.

«Ну вот, — подумал Франци, — теперь вряд ли удастся навестить Ирен. А если она умрет?..»

С полным сознанием своей ответственности Бароти каждый день сопровождал Франци в суд. При этом вел он себя строго официально, не допуская ни грубости, ни ругани.

— Предупреждаю вас, гонвед Бордаш, ведите себя согласно инструкциям. Если попытаетесь бежать, я применю оружие.

Франци чуть было не расхохотался:

— Не беспокойтесь, господин взводный командир. Не бойтесь, вам из-за меня не придется чистить оружие.

Молодым рабочим было предъявлено обвинение в коммунистической пропаганде и нарушении государственного и общественного порядка. Обвиняемые на суде отказались от своих показаний, данных во время следствия в результате применения насилия. Однако в деле имелись кое-какие вещественные доказательства, которые говорили сами за себя. Обвиняемых приговорили к различным срокам тюремного заключения: Пишти Хамоша к трем с половиной годам, Йоцо Надя и Ими Пинтера к двум годам восьми месяцам, Франци Бордаша к двум годам двум месяцам, Эстер Шарлош к одному году, Магду Ач к шести месяцам, Тони Фантоша к одному месяцу тюремного заключения.

После обжалования приговора суда Пишти Хамошу срок заключения скостили до шести месяцев, Йоцо Надю, Ими Пинтеру и Франци Бордашу — до одного года. Приговор в отношении Эстер Шарлош и Магды Ач оставили в силе, а Тони Фантоша вообще освободили из-под стражи.

Пока ходила апелляция, Франци в течение двух месяцев пребывал под стражей на гауптвахте. Более приятного времени давно у него не было: старый Бордаш приносил ему книги и еду, топлива было сколько хочешь. Франци сидел в одиночной камере, сам же отапливал ее, и на холод жаловаться не приходилось. Начальником караула одну неделю в месяц был взводный командир Тот, в это время он усиленно подкармливал Франци за казенный счет.

Во дворе казармы Франци, сопровождаемый часовым, как-то встретился с Робертом Радаи. Они не виделись со дня суда. Роберт все еще был унтер-офицером. За время пребывания Франци на гауптвахте Роберт ни разу не навестил его, не желая, видимо, навлекать на себя подозрение.

Здесь, позади помещения для рядового состава, опасаться было некого. Часовой, земляк Тота, человек надежный, их не выдаст — это было ясно. Роберт протянул руку Франци:

— Вот мы и встретились! Я ждал тебя тут. Знал, когда тебя выводят на прогулку. Хотел сказать, что перевожусь из батальона.

— Почему? Что случилось?

— Переводят в Ясберень, к танкистам.

— Почему же это?

— Я не раз рассказывал отцу о здешних порядках, а потом мать написала мне, что отец обратился-к нашему родственнику подполковнику, который служит в Дьёре, с просьбой, чтобы меня куда-нибудь перевели отсюда.

— Может, там будет лучше? Хуже этой дыры ничего, наверное, не бывает.

— Поживем — увидим. Сколько тебе дали?

— Год и шесть месяцев.

— За это время много воды утечет. Может, это спасет тебя от фронта. — Радаи обнял Франци. — Ну, будь здоров! Выйдешь на свободу — увидимся.

Вскоре Франци перевели в тюрьму на улице Марио. Это было вполне современное здание с паровым отоплением и теплой уборной. Соседом Франци по камере оказался карманник, смуглолицый итальянец невысокого роста, со вставными золотыми зубами и густыми подстриженными усиками. Волосы у итальянца на самой макушке начали редеть. Сосед представился, озорно блеснув плутоватыми глазами:

— Мы с тобой тезки! Меня звать Франческо, а тебя Франци, Ференц. Это одно и то же.

Итальянец работал в поездах. К удивлению Франци, он на правильном венгерском языке начал объяснять ему, что знаком с массой профессий. Поинтересовался, за что попал в тюрьму Франци.

— А, политика! Понимаю. Каждому свое… Дуче будет висеть с петлей на шее… как раньше вешали рабов, головой вниз. Я-то уж это точно знаю, — ухмыльнулся он.

Франци поделился с Франческо продуктами, которые ему удалось купить по дороге. В знак признательности Франческо спел ему несколько итальянских песен. Во всем, вплоть до мелочей, Франческо был корректен и честен.

Спустя три недели Франци перевели в пересыльную тюрьму в Кебанье.

В тот год зима была на редкость лютой, и морозы в феврале достигали порой тридцати градусов.

В пересыльную тюрьму Франци привезли в полдень и сразу же после обеда вывели на работу на мебельную фабрику, поставив к циркулярной пиле. День прошел незаметно, а вечером, вернувшись в камеру, Франци почувствовал усталость. Скинув с себя тюремную куртку, нырнул под два одеяла и сразу же уснул.

Проснулся он среди ночи от лютого холода. Все тело окоченело. И тут он вспомнил, что ведь камеры тут не отапливают. А на дворе тридцатиградусный мороз. Черт знает что! Человек живет в городе с миллионным населением, в условиях современной цивилизации — кругом электричество, кирпичные здания, машины — и замерзает от холода, как бездомная собака. И чувствует себя, как будто оказался один в ледяной пустыне. Ведь так и околеть можно. Может, у них испортился паровой котел? Тогда должен же кто-то распорядиться, чтобы его исправили! Но что для них арестованные? Не беда, если кое-кто из них действительно околеет.

Спрыгнув с нар на пол, Франци натянул на себя грубую тюремную куртку, хотя она была холодная как лед. Франци мысленно скомандовал себе: «Гонвед Бордаш, приседания! Раз-два. Раз-два. Раз-два». Он приседал до тех пор, пока не согрелся.

Сосед Франци, спекулянт валютой, проснулся от шума.

— Что, замерз? Надо было в одежде спать!

Франци, одетый, снова нырнул под одеяло.

Вспомнил Ирен. Отец, когда он еще сидел на гарнизонной гауптвахте, во время одного из свиданий рассказал, что Ирен выздоровела. Полтора месяца пролежала в больнице. Теперь уж не ездит домой на машине, никто ее не провожает.

Когда он теперь сможет увидеть ее? И что с ней будет за это время? Как она сейчас выглядит? Изменилась, наверное. Подурнела. Может быть, она когда-нибудь придет к нему на свидание? Ведь каждый из них сейчас совсем одинок.

Франци вспомнил Мари Юхас. Какая она умная, спокойная! Вот была бы ему образцовая жена. Но Мари сейчас с Тиби Грюном.

Вскоре Франци заснул.

Проснувшись утром, он заметил, что брови его покрылись инеем.

Принесли завтрак. Он был горячий, слава богу. Прошел еще один рабочий день.

Вечером Франци лег спать, послушавшись совета своего соседа: надел на себя всю одежду, какая у него имелась. Постепенно он привык к холоду.

Первое время Франци работал на циркулярной пиле, позже, в середине марта, его перевели в цех, где гнули из дерева детали для мебели. Каждую неделю ему платили два пенге — два пятьдесят, а если дело особенно спорилось, даже три пенге. Половину денег он тратил на питание, прикупая сало к тюремному пайку.

В камере сидели самые различные преступники: спекулянты валютой, укрыватель драгоценностей, мелкий жулик из Сегеда и тип, который любил выдавать себя за политического. Франци с неприязнью слушал, как этот тип разглагольствовал о правых и левых взглядах — в голове у него был настоящий ералаш из самых разнообразных идей. Однако со временем выяснилось, что никаким он политиком не был, что он обычный уголовник, посаженный за хищение.

О том, чтобы сколотить из этих людей коллектив, не приходилось и думать. Главное, чего добивался Франци, — соблюдение элементарного порядка, чтобы арестованные не крали чужого пайка, чужих вещей. Во всем остальном каждый арестованный был предоставлен самому себе.

Наступившая весна влила во Франци новые силы. Он задумался: чем бы заняться, чтобы время здесь не проходило впустую. После работы он запоем читал, книги брал в тюремной библиотеке. Заведовал ею старый священник. От него зависело, кому что читать: он мог дать или не дать ту или иную книгу. Он же был единственным цензором всей переписки заключенных и сам решал: позволить заключенному переписку с родными и друзьями или нет. В воскресные дни по утрам священник читал в тюремной часовне проповеди, и от слушания их увильнуть нельзя было. Старик внимательно следил за тем, кто посещает его проповеди, а кто нет. Франци особенно и не старался их избегать, потому что во время проповеди можно было достать камни для зажигалки, обменять прочитанные книги, от души повеселиться, глядя, как суетится священник, прежде чем взобраться на кафедру. Произнося монотонным голосом заученные фразы, поп постепенно убаюкивал сам себя и засыпал на полуслове. Потом быстро просыпался, испуганно оглядывался по сторонам и без всякой связи с предыдущим продолжал говорить дальше. Бывали случаи, когда он основательно засыпал, прислонившись к стенке кафедры, как пьяный прислоняется к фонарному столбу, чтобы не упасть. Никто не мешал ему спать, будили его обычно в конце заутрени, когда часовня была уже почти совсем пуста.

Пишти Хамош сидел в этой же тюрьме, однако за всю зиму они ни разу не встретились с Франци. Еще на допросах в центральной полиции его сильно били следователи, особенно по ногам. С тех пор он не мог оправиться, кровь плохо циркулировала в ногах. Он ходил сильно хромая, опираясь на палку. Суровая зима чуть совсем не доконала Пишти: он отморозил пальцы на левой ноге, и их пришлось ампутировать. Весной, когда он выздоровел, его тоже направили работать на мебельную фабрику.

Долгое пребывание в тюремной больнице совсем обесцветило лицо Пишти. Он стал молчалив и замкнут. Работа в цехе, где гнули деревянные детали над паром, была ему явно не под силу. Но он работал, как и все. Однажды его поставили на рабочее место рядом с Франци, и они смогли поговорить.

— Слышал я, что с тобой произошло. Вот беда! — произнес Франци.

— Да, нога уже заживать было начала… — как будто неохотно отозвался Пишти.

— Не берег ты себя. А ведь знаешь, что твое здоровье не только тебе самому нужно, но и для всего нашего дела.

— Не стоит оно того, чтобы много говорить о нем… А вот я слышал, ты ходишь в тюремную церковь? Слушаешь проповеди этого старого дурака?

Рядом прошел часовой, и Франци ничего не смог ответить товарищу. Молча продолжал работать.

«Вот тебе и Пишти! — думал он. — Лезет с выговором!» Он даже разозлился на него и, если бы не присутствие часового, послал бы Пишти ко всем чертям. Но он сумел взять себя в руки.

— Я тебе не ординарец, а ты мне не фельдфебель, — заявил он товарищу, как только часовой прошел дальше.

— Брось болтать, — перебил его Пишти. — Скажи лучше — правда это или нет?

— Правда. И для этого у меня есть причины.

— Знаю! На проповеди можно заниматься куплей-продажей, — снова перебил его Пишти. — Но не забывай, что ты политический заключенный, а не какой-то там жулик или мелкий воришка! Ничто не должно заставить тебя ходить в церковь слушать проповеди. Это же оппортунизм! Это наносит вред нашему делу. Борьба продолжается и здесь, в тюрьме. Нельзя забывать об этом.

Франци задумался.

— Пожалуй, ты прав, — согласился он. — Я сделал глупость.

— Хорошо хоть, что понял это. Займись-ка лучше делом. Попроси, чтобы тебе принесли учебник французского языка и словарь, изучи французский язык.

Старый Бордаш достал нужные сыну книги в букинистическом магазине и в первое же свидание передал их ему. И Франци принялся изучать французский. На обложке учебника стояла надпись: «Общество святого Иштвана по изданию учебников для средних школ». И ниже: «Д-р Геза Биркаш. Учебник французского языка для 3-го и 4-го класса женских средних школ».

«Старый Биркаш небось не думал, что по его учебнику будут заниматься политзаключенные», — подумал Франци.

Франци решил познакомиться с введением.

«Наша нация небольшая, и потому, как бы сильно мы ни любили свой родной язык, мы должны изучать и иностранные языки. Принимая во внимание близость германской империи и наличие тысячелетних политических, экономических и культурных связей с Германией, а также тот факт, что для многих наших соотечественников немецкий язык является родным языком, мы обязаны в первую очередь из всех иностранных языков изучать немецкий…»

«Ага, — думал Франци, — если представители небольшой нации не будут говорить на иностранном языке, то они просто-напросто не попадут ложкой в собственный рот… Что ж, это понятно».

«Каждый образованный венгр, однако, поступает совершенно правильно, если кроме немецкого языка он будет владеть еще каким-нибудь западноевропейским языком. Среди этих языков следует в первую очередь обратить внимание на французский язык. Богатый, хорошо развитый, приятный на слух французский язык пользуется огромной популярностью во всем мире. Французский язык — это язык дипломатических договоров и международных совещаний, язык, на котором развиваются контакты в области культуры…»

Франци все это показалось достаточно убедительным, чтобы, не теряя времени и не жалея сил, взяться за изучение языка. Да ведь и Пишти Хамош сказал, что интересы партии требуют, чтобы он занялся изучением иностранного языка. Задание пришлось Франци по душе. Он, простой рабочий парень, научится говорить по-французски! Помимо всего прочего, это еще и романтично.

Однако стоило ему вникнуть в первые страницы учебника, как вся эта идея сразу же показалась ему пустой и совершенно нереальной. А главное — никому не нужной. Идет война. И рано или поздно сюда придут русские. Придет Красная Армия. Значит, если уж и изучать иностранный язык, то только русский!

Франци наугад раскрыл книжку. На обеих страницах помещалось по рисунку, изображающему две комнаты: в одной комнате стояли кресла, на полу лежал ковер, стоял рояль, а в углу на подставке красовалась скульптура рыцаря на коне; другая комната представляла собой спальню, в ней над широким ложем нависал балдахин. «Проклятые буржуи! — кипятился Франци, разглядывая картинки. — Дурак я буду, если стану учить эту ерунду…»

Охотнее всего он забросил бы учебник в угол, но боялся, что соседи по камере начнут смеяться над ним. Франци заставил себя читать по буквам. Прочитал целое предложение, в нем ему было понятно только одно-единственное слово — «гранд», он знал, что оно означает что-то большое. Раскрыв словарь, он начал искать другие непонятные ему слова и с огромным трудом сложил предложение: «У нас есть большой пятиэтажный дом».

«Ну и достанется же завтра от меня Хамошу!» — решил Франци.

Однако на следующий день не успел Франци и рта раскрыть, как Хамош сообщил ему, что учить французскому языку его будет Йене Шен. Завтра же приступят прямо в мастерской. Как-никак работают рядом по девять часов, так что найдут время заниматься этим делом. Франци смолчал.

Йене Шен оказался высоким полноватым мужчиной с темными глазами. У него были мягкие длинные черные волосы, которые то и дело спадали на мясистое лицо, щекоча большой нос.

— Бонжур, камарад! — поздоровался он с Франци.

— Я не понимаю. Со мной нужно начинать с самого начала… — ответил Франци.

— Как так не понимаешь! — улыбнулся Йене. — Эти слова знает каждый. Ты их слышал в кино, встречал в книгах. «Бонжур» означает «добрый день», а «камарад» на любой язык переводится как «товарищ». Что же тут непонятного? Я просто поздоровался с тобой. Подожди, и ты научишься.

— Но я не знаю, как эти слова произносить, и вообще ничего не знаю…

— Не беда, камарад. У меня тоже не было французской гувернантки. Я учился в университете, а по ночам ходил на центральный рынок подрабатывать, таскал мешки с овощами. Сколько хороших ребят встретил я среди грузчиков! Как-нибудь расскажу тебе о них. По образованию я адвокат, и вот сам заработал два года. Хамош говорил, что ты тоже сидел в Алаге, только позднее, когда меня там уже не было. Как нужно гнуть эту деталь?..

Франци объяснил. А потом в течение дня Йене терпеливо, как и подобает настоящему педагогу, объяснял Франци материал первого урока, задавал вопросы, учил, как нужно на них отвечать, познакомил с правилами произношения. Франци все слушал, но ничего не понимал.

— Не унывай, друг, — успокаивал его Йене. — Вечером возьмешь в руки книгу — и все станет ясным. Одного не забудь — что для изучения иностранного языка необходимы три вещи: усердие, усердие и усердие. Все время повторять слова, пока они не засядут прочно в голове.

— Это я могу. Я иногда бываю упрямый. Вот только скажи мне, зачем нужно мучиться над французским, если?..

— А затем, дружище, что время даже в тюрьме нельзя растрачивать понапрасну. Для коммунистов тюрьма — это и институт иностранных языков, и курсы по повышению квалификации. Партии нужны образованные люди. А ты хоть еще и не член партии, но уже в какой-то степени принадлежишь партии.

— А русский?..

— Русский язык учат многие, но ведь ты знаешь, что никто не разрешит принести сюда учебник русского языка.

Йене пришлось знакомить Франци с грамматикой не только французского, но и венгерского языка. Чувствовалось, что Йене не впервые выступает в роли преподавателя французского языка.

— Я только тем и утешаю себя, — признался как-то Франци, — что если бездельники-богачи могли выучиться французскому, то я уж и вовсе должен…

— Этим ты себя не утешай. В богатых семьях для детей специально держали гувернанток-француженок и языку обучали с малых лет. Тебе придется потруднее. Ну да ладно, хватит с тебя на сегодня…

В середине июля в дождливый, ветреный день Франци в наручниках отправили в сегедскую тюрьму.

Он попал в камеру, где сидело несколько «левых». Старостой камеры был Дьердь Пилар — преподаватель истории и скульптор. После первого же провала в своей партийной деятельности и последовавшего вслед за этим ареста ему запретили преподавать, и тогда он начал лепить из глины и обжигать небольшие фигурки — кузнецов, грузчиков, женщин-прачек, одним словом, людей труда. Эти фигурки он продавал и кое-как существовал, едва сводя концы с концами. Но лепить на потеху богатым господам ласкающие глаз безделушки — какого-нибудь фокстерьера с перевязанной платочком головой, веселую пастушку в пышной юбке, лихого всадника на разгоряченном коне — он не хотел ни за какие деньги.

Дьердь подолгу разговаривал с Франци, стараясь пробудить в нем интерес к искусству. Он знал немного по-французски и охотно согласился заниматься с Франци языком. Раз в неделю в камере происходили беседы на политические темы. Пилар говорил о политике Народного фронта, проводимой коммунистическими партиями, о необходимости тесного сотрудничества партии со средними слоями населения.

— Сейчас, когда главная цель заключается в разгроме гитлеровского фашизма, нельзя пренебрегать помощью, которую мы можем получить от отдельных аристократов, священников, фабрикантов, настроенных в антигитлеровском духе. Партия не может отказываться от сотрудничества с ними только на том основании, что она передовой отряд пролетариата, — горячо говорил Дьердь.

— Вопрос в том, где мы найдем таких антигитлеровски настроенных буржуа, — перебил Дьердя Франци. — Я вот сколько в тюрьмах сидел, а ни разу не видел, чтобы в камеру вошел избитый в кровь человек, который назвал бы себя каким-нибудь графом Йегеном Бютекфохази…

— Это, конечно, правильно, но жизнь дает нам и другие примеры. Возьмем французское движение Сопротивления. В нем участвуют и священники, и аристократы. О расправе над ними пишут даже в наших газетах.

Это заговорил Пилар, смуглолицый худой мужчина с седой головой, сын священника. Он подумал, уместно ли будет сейчас сослаться на самого себя, на собственный путь?.. Осторожность подсказывала ему, что не следует этого делать. Лучше будет, если он сошлется на другие примеры. Взять хотя бы Эндре, с которым он познакомился в Дебрецене.

— Есть замечательные люди и среди венгерской интеллигенции. Я знаю Эндре Байчи-Жилинского, он из богатой семьи. Еще будучи студентом, он вместе со своим старшим братом был приверженцем крайне левых взглядов. Этот человек — один из трех депутатов, которые голосовали в парламенте против вступления Венгрии в войну. Когда же он потребовал провести тщательное расследование кровавой расправы в Нови Саде, его объявили предателем. Он ясно видит угрозу фашистской опасности и сотрудничает с нами. Он не маневрирует, не ведет двойной игры, а откровенно разделяет интересы Народного фронта. Или взять такой общеизвестный факт. Советский Союз ведет переговоры с Англией и США о создании антигитлеровской коалиции.

Я еще вспомнил кое-что. Одно время у меня на квартире скрывался Ласло Райк, по ночам мы часто разговаривали, спорили. Он всегда доказывал, что только коммунисты по-настоящему защищают интересы нации в целом. Это ясно на примере Советского Союза. А мы живем в католической крестьянской стране, и общие интересы нации в наших условиях — это сложное переплетение интересов самых разных слоев населения. Наша задача — объяснить людям задачи Народного фронта, чтобы они поняли, что борьба за коммунистические идеи — это не только борьба за повышение заработной платы, не только стачки и распространение листовок, не только организация сил пролетариата, но и воспитание всего народа, борьба за исполнение его вековых чаяний…

Хочется привести еще один пример, хотя, может быть, я немного отклонился от темы.

Одно время я вел в доме профсоюзов семинар. Помню одного участника семинара, старого каменщика. Однажды разговорились мы с ним по дороге домой. Он мне и говорит, что придет сейчас домой, а старуха устроит ему скандал за то, что он ходит на «какие-то там собрания». Жил он в Маргитвароше и после тяжелого рабочего дня посещал дом профсоюзов. Оттуда до самого дома, чтобы не тратить на дорогу денег, шел пешком, а это ни много ни мало — километров восемь. Старик сказал мне тогда: «Если бы я нетвердо придерживался своей линии, меня бы давно сбили разными разговорами. А моя линия такая: нельзя сидеть сложа руки и ждать, когда другие завоюют для тебя лучшее будущее. Святой долг каждого — вносить свой вклад в общее дело борьбы за это будущее».

— А как звали старика? — спросил Франци.

— Ах да, ты ведь тоже из Маргитвароша. Может быть, знаешь этого старика. Это Криштоф Ач.

— Знаю, как же! Они живут напротив нас, через улицу. Это он и вовлек меня в рабочее движение.

— Вот как рассуждает старый каменщик. Святой долг каждого человека — вносить свой посильный вклад…

— А немцы тем временем наступают на Москву и к рождеству возьмут ее, — ехидно заметил Горчик, отбывающий наказание за какие-то темные дела.

Ходили слухи, что этот туповатый, похожий на боксера парень увлекался малолетними девочками-цыганками, за что и посажен за решетку. Здесь, в камере, он всех сторонился, а во время общих бесед обычно сидел на нарах, курил и со скучающим видом слушал, о чем говорили.

Франци перебил Горчика:

— И все-таки далеко не всех можно привлечь на нашу сторону. Поэтому надо быть очень осторожными в выборе людей. Не всякому можно доверять.

Лицо Пилара стало растерянным. В этот момент он вспомнил свою жену. Она странно улыбнулась, когда Пилар прощался с ней. На руках у него уже были наручники, и он не мог обнять ее. Марта подошла к нему, поцеловала, улыбнулась. Увели его два жандарма, а один остался в квартире. Когда Пилар спускался по лестнице, ему в голову пришла страшная мысль, от которой он содрогнулся: не Марта ли выдала его жандармам? Вот уже сколько месяцев он ломает себе голову над этим. Спорит сам с собой, а подозрение его все растет, как снежный ком: Марта — тайный агент политической полиции…

Слава богу, он мало во что посвящал жену, не называл имен товарищей и потому стал единственной жертвой. Из тюрьмы он написал ей, что не хочет ее никогда больше видеть… Пилара увели тогда, а с ней остался тот, третий. Кто он? Ее любовник? Как же он был так слеп, ничего не подозревал раньше? Наверное, потому, что сильно любил ее. Сейчас ему было очень тяжело.

Семинар закончился.

Пилар взял с полки кусок хлеба, разломил пополам и протянул половину Франци. Каждый день он отдавал юноше половину своей пайки.

В тюрьме арестованные голодали. На воле с питанием тоже было худо — продукты выдавались только по карточкам. Пилар видел, что Франци больше всех страдает от голода, несколько раз перехватывал его жадный взгляд, когда он украдкой смотрел, как едят другие. Сам Пилар всегда ел мало и теперь голода особого не чувствовал, поэтому стал делиться с Франци своей пайкой. Тот сначала упрямился, краснел и не хотел слышать о том, чтобы брать у кого-то хлеб.

— Пайка здесь у всех одинаковая! Я такой же, как и все. Мне чужого не надо.

— Пайка, конечно, одинаковая. Только вот мы-то не одинаковые, — доказывал Пилар. — На дереве и то не бывает двух одинаковых листьев. Из тебя одного можно выкроить трех Пиларов. Так что бери и ешь.

В конце концов Франци взял хлеб.

Как-то Пилар и Франци разговорились о том, почему чаще всего происходят провалы. Говорили шепотом. Юноша рассказал, как к ним в организацию с помощью Корома попал сын жандарма Капаяча, которого он узнал потому, что они учились когда-то в одной школе. Но узнал он его слишком поздно, время было упущено, и предатель успел сделать свое черное дело. А ведь достаточно было хоть немного поинтересоваться его личностью раньше — и никакой беды бы не произошло.

— Ты говоришь, что в организацию этого типа ввел Кором, который уже не один год числился в ней? Значит, если бы у полиции ничего не вышло с Капаячем — узнай ты его сразу, — она бы завербовала Корома. Так что ты тут ни в чем не виноват… Иногда полиция идет по другому пути. Стоит этим ищейкам узнать, что ты безумно любишь жену, как они тут же воспользуются твоей слабостью. В их распоряжении имеется множество способов, чтобы скомпрометировать женщину, а потом завербовать. Они могут впутать несчастную в любовную интригу, потом сфотографируют ее незаметно вместе с любовником… Дли подошлют к ней своего торгового агента, у которого она наберет в долг всякой всячины — не каждая женщина устоит перед таким соблазном. Способы у них различные. Ты и представить себе не можешь, что в твоей собственной семье живет предатель, доносчик…

Франци заметил, что при последних словах Пилар изменился в лице и будто окаменел. Франци тоже молчал.

— Есть одна замечательная книга, — спустя некоторое время прервал молчание Пилар. — Называется она «Божественная комедия»… В этой книге Данте описывает ад. И знаешь, самую страшную кару в аду поэт назначил предателям.

И Пилар стал припоминать и произносить вслух отрывок из «Божественной комедии», в котором говорилось о предателях. Отрывок произвел на Франци большое впечатление.

— Черт возьми, до чего здорово написано!

— Да, — согласился Пилар. — Знаешь, меня мучает мысль, что моя жена, которую я так любил, была агентом полиции.

— Что ты говоришь! И у тебя есть доказательства?

— Вещественных доказательств у меня нет, да они, наверное, и не нужны. Просто я стараюсь сейчас припомнить все, как было, и мне многое становится понятным.

Соседи по камере легли спать, электрическая лампочка под потолком погасла. Франци лег на свое место на нарах и тихо сказал Пилару:

— Дядя Дюри… Я знаю по себе: стоит начать думать о чем-то, как фантазия разыгрывается и ее уже нельзя унять. И память в таких случаях может подсказывать самые невероятные вещи. Не мучай себя, вот выйдешь на волю, тогда обо всем и узнаешь.

— Не могу я не думать об этом, — с болью произнес Пилар.

— Тогда нужно поговорить с товарищами, которые на свободе. Пусть они наведут справки…

После этого Пилар больше не заводил разговора о своей жене.

В середине августа в камере появился новенький. Это был семидесятилетний садовник из Мако дядюшка Сабо, которому спокойно можно было дать сто лет, таким старым он выглядел: скрюченный, худой, в лице ни кровинки, с огромными пожелтевшими усами, как у императора Вильгельма, и постоянно слезящимися глазами.

— Весной в воскресенье зашел я в «Общество», чтобы узнать, почем покупают лук, — начал он объяснять Пилару причину своего ареста. — Оказалось, очень дешево. Так и своих трудов не оправдаешь. Вместе с другом Диоши зашел я к Берко — мы с ним вместе воевали на Пьяве, — чтобы выпить по стаканчику и забыть все печали. Сели, значит, мы. На стене прямо перед нами висел портрет его сиятельства господина регента Миклоша Хорти в морской форме. Посмотрел я на портрет и подумал: сколько безобразия у нас в стране происходит, а он все это молча терпит. Я сказал об этом Диоши, а он мне и отвечает, что Хорти наверняка ничего не знает, ведь дел у него по горло. А я говорю: конечно, ты, Диоши, будешь защищать регента, коли сам получил от него звание витязя и земельный участок в придачу. Посмотрел еще раз на этот самый портрет и совсем рассердился: почему управитель терпит такие безобразия, когда честный человек не может получить деньги за собственный труд? Ведь сколько забот с этим самым луком! Это только может понять тот, кто сам лук сажает. Вот нынешней весной напал на лук червь — сердце болит, как посмотришь. А тут такую цену дают… Совсем совесть потеряли! А разве не для того правительство в стране, чтобы заботиться о народе? Кто накормит моих голодных внуков?

— И вы все это там сказали, дядюшка Сабо? — поинтересовался Пилар.

— Сказал, конечно! Да еще так разошелся, что себя уже не помнил, не заметил, как в корчму вошел жандармский патруль. Тут они мне оплеух надавали и увели.

— За оскорбление личности регента тебя?..

— Да. Упекли на два года.

Денеш Сабо довольно скоро приспособился к установившемуся в камере порядку. Днем он обычно сидел на нарах и листал библию или просто молчал и смотрел прямо перед собой. Пилар взял старика под свою опеку и временами подолгу разговаривал с ним о правде, о справедливости, о том, каким путем можно ее добиться. Пилар был неутомимым и терпеливым воспитателем. Он сумел растолковать старику марксистскую теорию классовой борьбы.

Горчика старик Сабо почему-то раздражал, и он всякий раз придирался к нему. Франци едва сдерживался, чтобы не съездить Горчику по нахальной физиономии. В камере Франци уважали за физическую силу. Горчик часто нарочно ходил по камере полураздетым, показывая свою мускулатуру. Спортом он никогда не занимался, но действительно походил на боксера. Франци не раз просил Горчика, чтобы тот оставил в покое старика Сабо. Горчик неохотно отступал, а однажды бросил:

— Если бы мы с тобой были не здесь, показал бы я тебе…

Его сдерживало только то, что он в тюрьме.

— А если бы я тебе показал? — спокойно спросил Франци. — Что было бы тогда? Мне не раз приходилось утюжить таких, как ты.

— Я из Ференцвароша. Не дай бог тебе попасть мне в лапы, — не отступался Горчик.

— А я из Маргитвароша. И у нас есть такие же горлопаны, как ты. Знаешь, нам отец в детстве говорил, когда мы ему уж очень досаждали: «Не ори, щенок, а то как шлепну!» И это были не просто слова — мы хорошо знали. А я, учти, весь в отца…

Приближался праздник короля святого Иштвана. Горчик заявил, что в этот день каждый заключенный получит по полкило жареного мяса и килограмму вареного картофеля. Пилар, услышав это, махнул рукой и сказал, что все эти разговоры — голодный бред. Однако Горчик настаивал на том, что слышал эту весть от одного рабочего на кухне и что мясо уже заказано на бойне.

— А почему бы этому и не быть? — поддержал Горчика Резек. — Раз в году они могут раскошелиться на нас, к тому же этим кое-чего добьются… Может, они надеются, что, получив полкило мяса, некоторые изъявят желание поехать на фронт?.. Откровенно говоря, мне лично все равно, с какой целью они нам его дадут, лишь бы дали…

— Только нельзя съедать все полкило сразу. Нужно будет разделить его на порции, — стал предлагать Келенеш.

— Шиш под нос вы получите, а не мясо… — разозлился Франци. — А на фронт вас и без того могут погнать в любую минуту…

— Однажды священник, — вмешался в спор старый Сабо, — обещал цыгану целого поросенка. Пришел цыган к себе, рассказал родственникам, а детишки тут же бросились бутузить друг друга — спорили и кричали, кому есть кровяную колбасу, а кому обычную…

Настал праздничный день. На завтрак заключенным дали кофе из цикория, а на обед целое ведро вареной фасоли. Все бросились наполнять фасолью имеющуюся посуду. Это было большим благодеянием — по крайней мере первый раз за все время удалось поесть досыта. Дядюшка Сабо, медленно разжевывая фасоль, приговаривал:

— Вот тебе и мясцо… Да еще какое…

— Заткнись, старый осел! — И Горчик с силой толкнул дядюшку Сабо.

Подскочивший к Горчику Франци влепил ему такую оплеуху, что тот ударился о стену. Горчик бросился на Франци и опять получил оплеуху, ударился о нары и разбил ухо. Франци, схватив Горчика левой рукой за куртку, поднял его на ноги, а правой начал бить по щекам. Горчик сначала только стонал, а потом начал дико выть. Лицо его распухло.

— Хватит! — тронул Франци за плечо Пилар.

Франци отпустил противника — тот мешком свалился на пол.

— Хорошая работа! Словно молотом бил по наковальне, — восхищенно заметил Резек.

— Что тут был за крик? — В дверях камеры показался надзиратель.

— С Горчиком истерика, — начал объяснять Келенеш. — Он думал, мясо дадут, а принесли фасоль, вот и взбеленился. Он сегодня все утро как-то странно себя вел, а сейчас вот упал на пол и начал биться.

— Смотрите у меня, чтобы никаких происшествий не было! Сегодня праздник! — Надзиратель захлопнул дверь.

На следующий день после утренней прогулки Франци вызвали в надзирательскую. Увидев на столе газету «Дельвидеки хирлап», Франци сразу все понял. Начальник тюрьмы смерил его взглядом и сухо сказал:

— Сегодня мы проверяли в камерах порядок и нашли на твоих нарах эту газету, она была спрятана. Ты знаешь, что тюремный устав строго-настрого запрещает заключенным вносить в камеры газеты и распространять их. Как эта газета попала к тебе?

— Сегодня утром кто-то подсунул ее под дверь. Я знал, что мне следовало заявить об этом надзирателю, но я хотел прочесть ее…

— Врешь как собака! Но мы поймаем и твоих друзей.

— Господин начальник, во всей камере я один знал о газете. Это первый случай, и больше такого никогда не повторится. Я один виноват в этом.

— Четверо суток темного карцера!

Франци понял: это ему отомстил Горчик. Шепнул надзирателю — и все. Про других не сказал ни слова, хотел насолить только ему одному.

Появление газеты в камере было большим событием. Проносили газеты арестованные, которых посылали на работы. В камере Франци взял на себя обязанность прятать газеты, чтобы их не нашли. И вот Горчик выдал его.

В карцере стояли старые деревянные нары, на них было брошено дырявое одеяло. Под самым потолком крохотная электролампочка. Кормили не одинаково: один день арестованному давали только кусок хлеба и кружку воды, на другой день какую-то баланду. Свет в камере зажигали только на время еды, затем сразу же тушили. Оправляться нужно было в парашу.

Карцер не пугал Франци. Темная камера, и только. Хоть выспаться можно вволю. Четверо суток — это не так уж много. Представлю себе, что ослеп на четыре дня. Франци вспомнил, что, когда он был еще ребенком, у них на улице жил слепой. Слепой Мишка. Франци удивлялся тогда, что Мишка даже ночью ходил к колодцу за водой…

Темная одиночка — психологическое оружие тюремщиков. Франци это знал и решил противостоять испытанию изо всех сил.

Как только он вошел в камеру, свет моментально погас, и наступила кромешная тьма. На ощупь Франци нашел нары, осторожно сел. Такой темноты Франци еще никогда не встречал. Он поднес ладони рук к самому носу, а глаза все равно их не видели.

Вдруг он услышал бой часов, они висели в коридоре перед камерой. Пробило четверть часа. Франци обрадовался: по крайней мере он будет знать время.

Он сидел и ждал, когда пробьет следующую четверть. Но что же это такое? Прошло уже не менее получаса. А может, даже целый час. Видно, остановились часы. Только этого и не хватало…

Ладно, не нужно думать о времени, нужно думать о чем-нибудь другом. О Мари, например. Мари Юхас. До чего же она красива! Глаза глубокие, рот крупный, волосы черные, тяжелые. Как странно, что она связала свою жизнь с этим Тиби Грюном. Он такой маленький, щуплый. А вот взял и увез ее. Что-то она сейчас делает, Мари? И вспоминает ли его, Франци? Нет, наверно. А как там сейчас отец и брат? Не думает ли старик снова жениться?..

Пишти Хамош. Хорошо, что есть такие твердые люди, как он. Для него партия и ее интересы — самое главное.

А фашисты, видать, застряли на Дону. Зимой их от Москвы отогнали. Этот негодяй Горчик говорит, что они якобы снова наступают на Москву. Врет. Красная Армия нанесла им хороший удар. Какая же огромная эта Россия! Посмотришь на карту — и диву даешься. Сколько земли за Уралом — ни конца ни края! Так что войне еще не скоро конец будет.

Интересно, когда англичане высадятся в Европе и докуда они дойдут? Может, дойдут до Балкан? Что тогда будет в этих странах? В Англии Коммунистическая партия на легальном положении, хочешь — пой «Интернационал» во все горло, хоть на улице.

Который сейчас час? Наверное, полдень. Как-то теряешь себя в этой темноте. Вот-вот, наверное, принесут еду. Интересно, сегодня «сухой» день или дадут баланду?

Неожиданно часы ожили и пробили четверть часа. Неужели прошло всего только четверть часа? Не может быть!

Франци лег на нары. Странно: закроешь глаза или откроешь — одно и то же.

Тихонько, словно про себя, он начал напевать «Интернационал». Песня бодрила. Он начал по очереди петь все революционные песни, какие только знал. Потом пел, что приходило на ум.

Часы снова пробили четверть.

Значит, время все же не стоит на место, а идет своим чередом. Вскоре Франци вообще потерял чувство времени. Немного задремал, а когда проснулся, то не знал, день сейчас или ночь.

В этот момент загорелся свет, до боли ослепив глаза. Принесли миску баланды: ага, значит, полдень.

После обеда Франци начал вспоминать, как он работал вместе с дядюшкой Криштофом. Потом вспомнил, как два года назад на международной выставке в Будапеште впервые открылся советский павильон. Все устремились к нему, чтобы посмотреть своими глазами, как живут люди в Советском Союзе, а рядом был почти пустой немецкий павильон, туда мало кто заходил.

А в прошлом году, в августе, какая интересная встреча молодежи состоялась в Геде! Со всей Венгрии из городов и сел съехались парни и девушки. Весь берег Дуная так и кишел молодежью. Немало, конечно, было в толпе и шпиков. Парни и девчата сами себе готовили обед, жили в палатках, разговоры и песни не умолкали весь день. Светило солнце, вода в Дунае была такой теплой. Все мечтали о том времени, когда не только этот берег, но и вся страна будет принадлежать людям труда. К вечеру пошли слухи о том, что жандармы перерезали дороги и у Дунакеси проверяют документы. Те, у кого документов не было, переплывали на другой берег Дуная, связав одежду в узелок и пристроив его себе на голову. Франци и его друзья сначала доплыли до острова, там немного отдохнули — и дальше, на тот берег, к Сентендре. Там сели на электричку и поехали. А билеты купить не успели. Проводник всех арестовал. Штраф платить было нечем, тогда их ссадили на ближайшей станции. Не дожидаясь, пока на них обратит внимание жандармерия, ребята пошли в поле, нашли там большую яму, выспались в ней, а утром на попутных машинах добрались до Обуды.

Потом в голове Франци начали мелькать какие-то бессвязные обрывки мыслей, воспоминаний.

Когда принесли ужин, у Франци было такое ощущение, что он провел в этом карцере несколько суток.

Ночью он спал, а проснувшись, с тоской подумал о том, что предстоит просидеть в этой темной дыре еще семьдесят два часа. А тут еще никакого завтрака сегодня не будет, в обед дадут кусок хлеба да кружку воды.

И нужно же было ему ввязаться в эту драку с Горчиком! Все-таки он поступил опрометчиво. Зато этот мерзавец получил свое сполна.

Затем Франци стал вспоминать содержание прочитанных книг, но вскоре ему это надоело. Почему человек всегда должен о чем-нибудь думать? Почему всегда нужно чем-нибудь себя занимать?

Оказалось, что действительно ни о чем не думать невозможно. Темнота давит на сознание, угнетает. Хочется куда-то сбежать, избавиться от нее — хотя бы уйти в воспоминания или заснуть. Но темнота от этого не исчезает, она все равно преследует тебя.

Пробили часы в коридоре. Напрасно Франци старался не обращать на них внимания. Его все время занимал один вопрос: а сколько сейчас времени?

Прошли вторые сутки. На третьи, утром, Франци услышал какой-то странный шорох. Шорох был слабый и доносился откуда-то из-за стены. Франци решил, что это крысы, а он до отвращения их боялся.

Снова послышался шорох, затем к шороху прибавился визг.

Неужели в стене есть дыра? И эта мерзость может попасть в камеру? Вдруг они накинутся на него? Может, их много?

На свете нет более омерзительного животного, чем крысы: усатая острая морда, острые уши и длинный хвост. Однажды Франци увидел огромную крысу, которая, видимо, что-то съела и отравилась. Вылезла она из трубы и долго, медленно ползла по мостовой. Франци не осмелился подойти ближе и издалека смотрел, как мальчишки бросали в нее камнями, а крыса на это никак не реагировала, только смотрела прямо перед собой воспаленными глазами. А потом сдохла.

В тюрьмах полно крыс. Правда, на верхних этажах их нет, зато в подвале и на первом этаже — сколько хочешь. Есть им тут нечего, и они, наверное, вполне могут напасть на человека.

Если закричать, услышит кто-нибудь? Часовой стоит далеко… А стоит ли кричать? Ведь будут смеяться, когда я скажу, что испугался крыс. Говорят, они набрасываются на грудных детишек. А на взрослых? Черт его знает. Здесь может произойти что угодно, и никто ничего не узнает. Арестованные в камерах все время меняются. Разве поймешь, кто куда делся?

Снова послышался шорох. Напрягая зрение, Франци тщетно вглядывался в темноту. На лбу у него выступил пот. Теперь не оставалось никакого сомнения: это крысы.

Он взял себя в руки, с шумом поднялся и пошел вдоль стены, громко топая, чтобы распугать крыс.

Остановился, вытер со лба пот. Страшно. Каким же трусливым может быть человек, когда он остается один-одинешенек!

Вернувшись к нарам, Франци лег лицом кверху.

…И нужно мне было связываться с этой газетой! Читали ее все, достал Пилар. А он, Франци, просто спрятал — и все. А отвечать за всех приходится ему. Пилар бы, конечно, не отказался от газеты. Не такой он человек. И смело пошел бы в темную одиночку. Но это еще хуже. Он здесь со своими мрачными мыслями о предательстве жены мог бы вообще сойти с ума. Вспоминал бы «Божественную комедию», а потом ему начали бы мерещиться всякие чудовища… Нет, лучше уж Франци самому здесь посидеть.

Быть может, Данте тоже сидел когда-нибудь в тюрьме? Иначе он не смог бы так описать всевозможные ужасы. Может, и на него нападали крысы?

А может, никаких крыс здесь вовсе и нет и все это просто истерика?

Кончился день — это Франци определил по бою часов. Он закутался с головой в тюремное одеяло, чтобы крысы не могли коснуться его тела.

На завтрак дали горячую баланду. Надзиратель изучающе заглянул ему в глаза:

— Ну как, нравится?

— Хороший суп, господин надзиратель.

— Да я не о супе, а о темной камере спрашиваю.

— Если это вас так интересует, попробуйте сесть сюда на четверо суток, тогда узнаете.

— Молчи, идиот!

До самого обеда Франци просидел на нарах, поджав ноги под себя и ожидая появления крыс, но крыс не было.

Вспомнил сон, который он видел ночью. Самолет падает на улицу Эстергом. В кабине сидит Ирен. Но самолет на этот раз не врезался в мостовую площади, а, пролетев над головами людей, застрочил по ним из пулеметов. Франци спрятался в сарае. Сидел и слышал, как где-то совсем рядом, в этом же сарае, Ирен разговаривает с фельдфебелем. Франци громко сказал ей: «Ирен, измену нельзя простить!» «Я тебе говорил, что его нужно прикончить…» — произнес фельдфебель. Потом он каким-то образом оказался в самолете, сидел позади Ирен, и они летели высоко над домами. Ирен делала различные фигуры, чтобы он выпал из самолета, а внизу, на земле, сидела огромная стая больших крыс и жадно смотрела на него. И Франци чувствовал, что спасение для него теперь только в одном: самому превратиться в крысу. Ирен направила самолет прямо на огромную гору, чтобы оба они разбились, тогда он выбросился из самолета и заболтался в воздухе.

Утешало только то, что пошел последний день его пребывания в одиночке.

На обед принесли капусту. Один заключенный подал ему котелок, и в тот момент, когда Франци взял его в руку, другой заключенный выбил у него котелок и тут же крикнул:

— Держи, а то уронишь!

Надзиратель захохотал.

— Этот трюк нужно было проделать с чем-нибудь повкуснее, — заметил Франци. — Я с детства терпеть не могу капусту.

Как только Франци сделал уборку в камере, свет погас. Он сел на нары.

«Какие мерзавцы! И это надзиратель натравливает их на нас!»

Теперь его уже не пугали крысы, так как он знал, что страшнее крыс может быть человек.

На следующий день Франци перевели в общую камеру. Когда он вышел на свет, глаза пронзила ужасная боль, пришлось закрыть их руками. Войдя в камеру, Франци увидел надпись на стене: «Твои товарищи приветствуют тебя!» Горчика не было: его перевели в другую камеру. Перед Франци, словно по волшебству, появились несколько хлебных паек, куски колбасы и сала, полученные из дома. Франци обвел взглядом товарищей и подумал: «Ради этого стоило терпеть…»

На следующий год, в конце января, у Франци кончался срок заключения, но еще в начале месяца в тюрьме из заключенных началось формирование штрафных рот. Франци был зачислен в одну из них.

В тюрьме ходили слухи, что ни один человек из ранее сформированных и посланных на фронт штрафных рот живым не вернулся: все погибли.

В начале февраля стали поговаривать о времени отправки на фронт.

Однажды утром во время утренней переклички Франци вышел из строя и подошел к подполковнику, который прохаживался вдоль стены.

— Господин подполковник, покорнейше докладывает гонвед Ференц Бордаш. Срок наказания я отбыл и желаю вернуться в свою часть. Меня же по ошибке включили в штрафную роту.

На следующий день Франци и еще семерых таких же, как он, вычеркнули из списков штрафной роты, направляемой на фронт.

Через месяц Франци выпустили на свободу.

Последнюю ночь в тюрьме он провел в одиночке. Утром в шесть часов за ним должен был прийти жандарм, чтобы сопроводить его в Пешт, а потом его должны были тут же выслать из столицы. Неизвестно почему, но утром никакой жандарм за ним не пришел. Франци начал бить в дверь и кричать, чтобы его выпустили. Жандарма за ним так и не прислали, в надзирательской ему вручили бумагу об освобождении и предложили поскорее убраться отсюда.

Франци вышел из тюремных ворот и остановился. На нем был старый, сильно пахнущий дезинфекцией костюм, голова острижена наголо, а в душе росло ни с чем не сравнимое чувство свободы.

Весь день он ходил по окраине города, боясь, что его снова могут схватить и арестовать безо всякой причины. Вечером он купил билет на поезд и поехал в Будапешт.