Франци Бордаш испытывал отвращение к тюремной жизни, но все же начал привыкать к ней. Он понимал, что способность человека приспосабливаться к самым тяжелым условиям жизни является одним из основных признаков жизненной силы. Способность приспосабливаться он понимал не как унижение и сдачу своих позиций, а как выдержку и борьбу.

Стоит ли бунтовать против того, что здесь только два раза в день дают есть, все равно ничего от этого не изменится. На завтрак давали жидкую баланду, чуть-чуть заправленную жареной мукой, без единой звездочки жира и даже без соли, а к ней — кусок черного хлеба. На обед — тоже баланда с куском хлеба и что-нибудь из овощей. Раз в неделю приносили «мясо» — кусок каких-то сухожилий, который невозможно было ни разжевать, ни проглотить. Ужина не полагалось. И с этим ничего нельзя было сделать: оставалось только терпеть.

Людей в камере битком набито — семьдесят человек. И это тоже нужно терпеть. Кого тут только нет: бродяги, нищие, карманники, хулиганы, иеговисты, картежные шулера, несколько политических и бог знает кто еще. И у каждого свой нрав и свои привычки. В такой компании приходится быть все время начеку, нельзя давать себя в обиду, а то сразу съедят.

В первую же ночь Франци позвали к «прокурору». Он только расположился на раскладушке, на которой не было ни матраца, ни одеяла, задремал, как в темноте раздался чей-то голос:

— Арестованный Ференц Бордаш, доложить о себе!

«Что это за шуточки?» — подумал Франци. Сел на своей сетке, осмотрелся и снова лег.

— Франци Бордаш! Не слышишь?.. Встать!

Кто-то подошел к нему и потряс за плечо:

— Господин прокурор вызывает! Иди на доклад!

Франци рывком скинул со своего плеча чужую руку и, вывернув ее немного в сторону, с силой оттолкнул от себя. Потом сел на нарах и громко сказал:

— Прошу со мной дурака не валять! Если кто будет приставать, морду разобью!

В камере было тихо. Больше к нему никто не приставал.

В течение нескольких дней Франци присматривался к обитателям камеры. И сразу же обратил внимание на то, что все хулиганы и жулики сгруппировались в одну компанию, вместе старались ложиться на ночь, устанавливали раскладушки, которые днем стояли в углу, вместе держали свои вещички, за которыми всегда кто-нибудь из них наблюдал. Арестованного-одиночку, который не примкнул к какой-нибудь группе, сразу же обирали как липку. Он мог сколько угодно жаловаться — все равно оказывалось, что никто ничего не брал и ничего не видел.

Вскоре Франци обратил внимание на высокого блондина с худым лицом, который не присоединился ни к одной из групп и не принимал участия ни в каких «шуточках». Его почему-то никто не трогал, как и Франци.

— Вы давно здесь? — спросил Франци мужчину, подойдя к нему.

— Уже два месяца.

— Политический?

— Да.

— Тогда здравствуйте, — поздоровался Франци и назвал себя.

Мужчина оказался Мате Керчаи из Зугло, он состоял членом социал-демократической партии, работал в Зугло, там и был арестован. С тех пор Франци и Мате днем и ночью держались вместе. Тюремная жизнь стала легче.

Каждый день прибывали новые арестованные, камера была до отказа забита людьми.

По ночам новичков вызывали к «прокурору».

Однажды в камеру привели щегольски одетого мужчину. Оказалось, это сутенер. В первую же ночь его подвергли «обработке».

— Арестованный Йене Синчак, доложить о себе!

Синчак вскочил:

— Кому доложить?

Свои люди, выспросив заранее как следует новичка, уже доложили о нем все подробности «прокурору». Теперь тот решил покуражиться:

— Проиграл в карты денежки любовницы? Так? А потом пошел к другой, избил ее и обобрал?

— Так точно!

— Сколько у тебя денег с собой?

Синчак молчал.

— У нас здесь не должно быть секретов друг от друга. А то, сам знаешь, что бывает.

— Три сотенных.

— Гм… как ты посмел украсть вчера вечером чужую пайку хлеба?

— Есть хотелось, господин прокурор.

Синчаку и в голову не пришло, что эту пайку картежные шулера ему специально подсунули под нос.

— Ну что ж, сынок, справедливости ради, надо тебя наказать, а? Придется тебе громко поцеловать три раза зад у старосты камеры. Понял?

— Так точно, господин прокурор.

— Тогда иди и выполняй. Кругом, пять шагов вперед, потом налево.

Несчастный, дрожа от страха, пошел по камере.

— Теперь наклонись!.. — послышался приказ «прокурора».

Перед Синчаком стоял староста со спущенными штанами. Послушно запечатлев на его заднице три громких поцелуя, Синчак поплелся на свое место.

Камера надрывалась от хохота.

На следующий день староста камеры приказал провести кампанию по борьбе с насекомыми. Все разделись догола. Сосед Синчака в этот момент показывал ему новый карточный трюк, подбивал, чтобы тот сам попробовал повторить. Синчак, сложив свою одежду рядышком, потянулся за картами. Его длинные подвижные пальцы искусно тасовали карты, окружающие подбадривали его.

— У тебя уже неплохо получается!

Вдруг Синчак хватился трусов. Сердце учащенно забилось. Где же они? Ведь в них зашиты его сотенные. Ах, вот они. Он с облегчением вздохнул.

Закончив с картами, Синчак начал искать насекомых в одежде. Начал с трусов. Что же это? Место, где были зашиты деньги, разрезано бритвой. Деньги исчезли.

Он подскочил к старосте камеры, размахивая перед его носом своими трусами:

— Украли! Меня обокрали! — кричал он. — Отдайте мне мои деньги!..

— Кто украл? — холодно спросил староста.

— Вот эти картежники! Кто же еще!

Один из картежников подошел к Синчаку:

— Заткнись! Тебя уму-разуму учат, редкие трюки показывают, а ты вместо благодарности напраслину на людей возводишь?

— Воры вы! Грабители! Грязная банда! — не унимался Синчак.

Шулер не спеша развернулся и ударил Синчака по губам. Тот мигом замолчал и поплелся на свое место, вытирая кровь с лица.

После обеда Синчак подсел к Франци.

— Покурить есть? — вежливым голосом спросил он. — Вы, я вижу, не такие, как эти бандиты.

— Нет, не курю. Попал в тюрьму — и бросил.

На следующий день Синчак выменял за свой модный плащ три котелка гороха. За неделю он распродал все свои вещи.

Староста камеры, матерый жулик, оставил все-таки в покое Франци и Мате Керчаи. Иногда он даже подсаживался к ним и заводил разговор.

— Собственно говоря, — заявил он однажды, — между нами нет особой разницы. Только у вас другие методы, чем у нас. Вы хотите свергнуть капитализм, агитируете, проводите разные собрания, а я по-тихому, так, чтобы не поднимать лишнего шума, лишаю буржуев их денег и драгоценностей. Вот мы, сынок, и идем одним путем.

Франци внимательно посмотрел на морщинистое, хитрое лицо старого жулика и ответил:

— Только мы, папаша, не собираемся класть отторгнутое в свой карман. Вот тебе и разница.

Староста засмеялся:

— Вот вы боретесь за лучшую жизнь. В девятнадцатом году я носил винтовку на плече. С удовольствием бил господ. Потом вижу, все снова стало по-старому, опять господа наверху. Когда ты состаришься, то поймешь, сынок, что хорошо пожить хочется в этой жизни, а не в каком-то там далеком будущем.

Оказалось, что этот староста не просто жулик, а жулик со своей философией. Недаром «прокурор» в камере действовал по его указаниям.

Однажды в камеру ввели рыжеволосого молодого еврея в очках, стеклодува из Шальготарьяна. Арестовали его по подозрению в шпионаже, однако никаких улик против него не было. Позже признали его невиновным, но на всякий случай все же приговорили к шестимесячному тюремному заключению.

«Прокурору» удалось выведать у парня, какие мелочи он иногда таскал с завода, а за чистосердечное признание он «даровал» ему «свободу».

— Утром сложишь свою раскладушку — и марш в дежурку. Там скажешь, что тебя освободили. Сошлешься на меня, — заявил он.

Во время утренней уборки дверь камеры обычно оставалась открытой, так что можно было выйти в коридор. Попрощавшись со всеми, рыжеволосый парень, взвалив на плечи свою раскладушку, со счастливым выражением лица направился в коридор. Однако далеко уйти ему было не суждено: дежурный по коридору — полицейский отвесил парню несколько оплеух и грубо водворил его в камеру, приказав, чтобы он больше не высовывался из нее.

В углу у окна группой расположились «железногвардейцы»[12]. Большинство из них говорили только по-румынски, исключение составляли несколько парней из Трансильвании, которые понимали и по-венгерски. Все они перебежали в Венгрию, надеясь, что здешние власти встретят их с распростертыми объятиями. Однако сразу же после перехода границы они попали в руки контрразведки, которая работала по принципу: лучше засадить за решетку сотню ни в чем не повинных людей, чем дать возможность ускользнуть хоть одному преступнику.

По вечерам Франци и Мате присоединялись к их группе, так как с жуликами и хулиганами найти общий язык было затруднительно. Переводчиками в разговоре с «железногвардейцами» служили трансильванские парни. Скоро выяснилось, что все эти парни — горячие головы. Теперь они ненавидели не только Антонеску, но и Хорти.

— Мы думали, раз мы венгры, нас здесь встретят как родных, а нас — за решетку… — возмущались они.

Они ненавидели Хорти, однако никак не удавалось вбить им в голову, что «железная гвардия» — защитница румынского крупного капитала. Парни объявили голодовку. Девять дней они ничего не ели, и их забрали в тюремную больницу.

На второй неделе, в воскресенье, Франци вызвали из камеры и объявили, что к нему на свидание пришел отец. Вот чего Франци не ожидал. Отец его уже много лет сидел в тюрьме после кровавой семейной драмы. Теперь он увидит его…

Франци с трудом узнал отца: голова наголо острижена, лицо одутловатое, неестественно белое, в глазах безразличие ко всему на свете.

— Здравствуй, отец. Значит, теперь уже все позади?

— Да.

— А у меня, вот видишь, еще впереди…

— Подожди, и тебя выпустят. Береги только здоровье, смотри легкие не застуди.

Старик вручил сыну передачу. Все, что он принес, можно было съесть во время свидания. (Согласно приказу вносить передачу в камеру строго воспрещалось.) Тут было хорошо проваренное куриное мясо, мягкие булочки и чай с ромом в термосе. Франци торопливо ел.

Он глядел на отца, и в памяти всплывала та страшная ночь, когда отец задушил его мать… Он считал дни, когда, наконец, отца выпустят из тюрьмы, он так ждал его… И вот дождался. Наверное, отец уже ничего хорошего от жизни не ждет. Мать Франци не любил вспоминать. Главная его память в детстве — это отец. А для отца мать была самым дорогим существом на свете. Всю жизнь отец мучился с ней и любил ее. Это Франци знал. А мать к отцу относилась плохо, играла с ним.

Так же играла с Франци Ирен Кечкеш.

Такое сравнение впервые пришло ему в голову. Собственная обида так сильно захлестнула его, что сейчас трагедия родного отца показалась ему вдруг какой-то далекой и чужой. А ведь это несправедливо. Что значит его беда по сравнению с той, которая выпала на долю его родителей, свела мать в могилу, а отца бросила за тюремную решетку.

Время свидания пролетело быстро.

— Работаешь, отец?

— По специальности уже не могу. Пробовал один раз крышу крыть — голова закружилась, чуть было не свалился вниз. Раньше такого не было.

— Не для тебя эта работа. Оставь ее молодым. А где ты сейчас устроился?

— На складе лесоматериалов у Оноди-Кенереша. Не знаешь такого? Только начал дело. Ну ладно. Приду скоро опять.

— Хорошо, отец, приходи. Буду ждать.

Радостно стало на душе у Франци. После стольких лет одиночества у него снова есть дом, семья.

На следующее свидание отец пришел не один, а вместе с Мари Юхас. Она тоже принесла передачу: кусок сала и копченой колбасы. Он обрадовался девушке и забросал ее вопросами о ребятах и работе. Старый Бордаш был недоволен, что сын много разговаривает и так мало ест.

После этого свидания образ Мари неотступно преследовал Франци. Он вспоминал ее добрые, ласковые глаза, гладко зачесанные назад волосы. Ему нестерпимо захотелось увидеть ее. Хоть бы она пришла еще раз! Придет или не придет? Если придет, он не станет скрывать своей радости и прямо ей скажет, как он ждал ее.

Она пришла. Отец в этот раз немного опоздал, и на несколько минут Франци и Мари остались в комнате одни. Не теряя ни минуты, Франци заговорил:

— Послушай, Мари. У меня сейчас уйма свободного времени, и я много думаю обо всем. И о тебе я много думал. О тебе и о себе. Понимаешь?

— Нет, Франци.

— Ты мне очень нравишься. Может, выйдешь за меня замуж, когда я отсюда выйду?

Мари серьезно посмотрела на Франци и тихо сказала:

— Ты опоздал, Франци. Я люблю Тиби Грюна.

Оба замолчали.

В этот момент в комнату для свиданий вошел старый Бордаш. Он никак не мог понять, почему на этот раз сын даже не притронулся к еде.

Франци не был чересчур чувствительной натурой, однако тяжело перенес этот удар.

И все из-за Ирен! Совсем потерял голову из-за нее. Никого, кроме нее, не замечал. А она просто играла с ним. Для нее дороже всего была летная форма и нашивка золотого орла на груди фельдфебеля. Сейчас у нее опять новый ухажер. Какой-то богач с машиной. Ведь он же бросит ее, как только она ему надоест.

А он, дурак, годами жил рядом с Мари, видел, какая она милая и порядочная. У нее тогда не было никаких парней. А он только и думал об этой Ирен. И на руке выколол: «Люблю Ирен».

А сейчас у Мари этот Тиби Грюн. Вот не везет! У Франци было такое чувство, как будто его обокрали. Лежал у него в кармане золотой самородок, и вдруг его вытащили, и не кто-нибудь другой, а Тиби Грюн. Правда, Тиби порядочный парень, развитой. Зато некрасивый. В довершение всего приказ о евреях. Нелегко же им будет обоим.

Сначала у него отняли Ирен, а теперь Мари.

Ну ладно, сам это заслужил. Жил, как крот под землей, ничего не замечая вокруг. Теперь будет наука… А все-таки она прелесть, эта Мари. Вот счастливец Тиби Грюн! А может, еще не все потеряно? Жизнь длинна, и может случиться всякое… Поживем — увидим…

Старый Бордаш нашел неплохое место — на складе лесоматериалов у Оноди-Кенереша. Хозяин казался ему порядочным человеком, точно платил жалованье, а иногда даже давал несколько пенге сверх жалованья. Он не перегружал старика, ослабшего в заключении. Иной раз сам помогал сгружать и носить тяжеленные бревна.

Ференц Оноди-Кенереш хорошо относился к старику Бордашу. «Ничего, он здесь у меня постепенно окрепнет», — думал он. Ему нисколько не мешало, что Бордаш — убийца собственной жены; он знал, что в этой жизни всякое может случиться, что каждый несет свой крест.

Они хорошо сработались друг с другом.

Когда в полдень в ворота склада на велосипеде въезжала жена хозяина Илонка, бренча раскачивающимся на руле бидоном с супом, дядюшка Бордаш уходил за штабеля досок, чтобы никто не подумал, что он разевает рот на чужой кусок. Но хозяин подзывал его и чем-нибудь угощал. После обеда, когда Илонка уезжала домой, они садились возле конторки в тени громадной акации. Конец склада выходил к Дунаю, отсюда можно было видеть Чепель, а за ним, еще дальше, купающиеся в солнечных лучах синеющие Будайские горы. Бордаш посасывал свою самокрутку, а его хозяин молча смотрел куда-то вдаль. А порой хозяин становился разговорчивым:

— Не было бы здесь никаких бед, дядюшка Бордаш, если бы не эта проклятая война. А сейчас разве можно что-то планировать на будущее? Повестки с призывного пункта так и летят одна за другой, скоро и до моего возраста доберутся. А что будет, если меня тоже заберут в армию? Бедная жена останется одна-одинешенька, и на нее лягут все деловые заботы. А разве это женское дело — возиться на складе?

Дядюшка Бордаш согласно кивал головой.

А хозяин продолжал:

— Конечно, интересы родины — это само собой… И тут в политику лучше не вдаваться. Простым людям политика ни к чему. Я не раз видел, к чему приводило, если человек слишком распускал язык. Отец мой, которого я очень уважаю, тоже прожил бы дольше, если бы умел держать язык за зубами. Сейчас он был бы самостоятельным мастером, имел бы свое дело. В девятнадцатом году он вел себя беспокойно, да и позже любил поговорить. А зачем? Кому это нужно? Я сам был рабочим. Этот склад достался мне нелегко, немало я попотел, пока заполучил его. И я понимаю рабочего человека. Самое главное для него — накормить семью, насытить голодных ребятишек. Конечно, родина — святое дело. Кто говорит? У каждого человека есть обязанности перед родиной…

Франц Оноди-Кенереш любил иногда поговорить. Обычно он давал волю своему красноречию в какой-нибудь корчме, выбрав приятных собутыльников. Те охотно слушали его и еще более охотно пили, когда он угощал их.

Теперь он все чаще изливал душу здесь, на складе, среди штабелей досок, пахнущих смолой, а дядюшка Бордаш молча его слушал.

Около шести часов вечера, незадолго до закрытия склада, в воротах снова появлялся велосипед Илонки. Молодая женщина помогала мужу снимать кассу, закрывать склад, а потом супруги вместе направлялись домой. Ференц знал, что Илонка не любит, когда он после работы сворачивает в какую-нибудь корчму, поэтому она и сопровождает его. Лучшей жены, чем Илонка, Ференц и желать не мог: и чистоплотная, и практичная, и готовить умеет превосходно. К тому же — он отдавал себе в этом отчет — все ее приданое было вложено в этот склад.

Дома Илонка быстро накрывала на стол ужинать. На столе пиво, пей на здоровье. А о вине или палинке и не заикайся. «Зря все-таки я женился… Был свободный человек. Пил что хотел. А сейчас? Эх, выпить бы!..» — такие крамольные мысли приходили иногда Ференцу в голову.

По воскресеньям они с женой ходили на обед к теще, тетушке Энекеш, и та не упускала случая рассказать страшную историю о каком-нибудь пьянице. Дядюшка Энекеш, с головой, гладкой, как биллиардный шар, и с огромными, как у слона, ушами, молча кивал головой и с улыбкой безгрешного в этом отношении человека ел свой молочный суп.

Постепенно Ференц привык к семейной жизни. У Илонки девичьи годы прошли довольно бесцветно, кавалеров у нее совсем не было, и теперь любовь к мужу захлестнула ее. Особенно она любила, когда у Ференца было веселое настроение и он шутил с ней, рассказывал смешные истории из своего детства или байки, которые слышал от деда. В такие минуты Илонка чувствовала себя совершенно счастливой, была с мужем нежной и ласковой, и Ференцу нравилось это.

Тетушка Мартин радовалась переменам, происшедшим в жизни сына. Она помнила, сколько горя принесла ей пагубная страсть мужа к спиртному. Ференц унаследовал эту страсть от своего папаши. Какие только сумасбродства не выкидывал он раньше! Прошлой весной пропил все деньги, какие были у него в кармане, а потом и одежду и, оставшись в одних трусах, лег белым днем на виду у всего честного народа в кювет у железнодорожной насыпи.

И все-таки тетушка Мартин верила, что господь рано или поздно вразумит ее сына, сжалится над ее материнским сердцем. И вот чудо свершилось. Только Янош Мартин, приходившийся Ференцу приемным отцом, порой отравлял ее радость, приговаривал:

— Дай бог, чтобы ты оказалась права. Но погоди еще радоваться… Кто знает…

Время шло своим чередом, и тетушка Мартин совсем уже успокоилась: видела, что Ференц действительно твердо вступил на путь порядочного человека. Все понимали, что основная заслуга в этом принадлежит его жене Илонке.

И Илонка верила, что муж уже никогда не вернется к старому. Теперь ей уже не нужно было сломя голову бежать на склад, чтобы поспеть точно к шести часам. Она могла и опоздать на четверть часа, если было некогда. И если раньше она, как ангел-хранитель, сопровождала его с работы до дома, то теперь это стало для них семейной привычкой — хорошо прогуляться вдвоем после работы.

Как-то в разгаре лета Илонка, проснувшись поутру, почувствовала дурноту. Ее чуть было не вырвало. Отчего бы это? Прошло еще некоторое время, и она поняла, что забеременела.

Мужу она решила пока ничего не говорить об этом. Надо сперва показаться врачу. Какое счастье — у них будет ребенок!

— Сегодня вечером я не приду снимать кассу, Ферике, — сказала она во время обеда мужу. — Мама плохо себя чувствует, я хочу ее навестить. Видишь, какая жара стоит, а у нее сердце больное. Я прошу тебя: не выкини какую-нибудь глупость.

— Хорошо, хорошо, — ответил муж. — Только не задерживайся слишком долго…

В тот день Ференца словно черт попутал. Весь день он никак не мог отделаться от назойливой мысли, что сегодня он весь вечер — вольная птица. Жены рядом нет, так почему бы ему не выпить глоток вина? Выпьет стаканчик, Илонка ничего и не заметит. Или можно большой бокал фреча[13]. Как приятно в такую жарищу пропустить бокал холодного искрящегося фреча. Потом — несколько зерен черного кофе, и никакого запаха не останется. Да и в конце концов на что это похоже! Совсем баба села ему на шею! Верховодит, как ей захочется. А почему он должен терпеть такое? Он сам зарабатывает деньги своим трудом. Все-таки Илонка слишком много себе позволяет. Надо дай ей понять это…

Размышляя таким образом, он убедил себя в том, что лучше всего заскочить вот сейчас прямо в корчму, которая тут рядом находится. Он спокойно может положиться на старого Бордаша и оставить склад на него. Нет, пожалуй, все-таки не стоит. Лучше уж дождаться шести часов. Бокал фреча он еще успеет выпить, а больше ему ни к чему, у него на руках склад, который приносит неплохие доходы, нельзя об этом забывать.

Бокал фреча так и стоял у него перед глазами. Влажный, холодный бокал. Эх, хлебнуть бы сейчас глоточек! Нет, лучше залпом выпить весь бокал сразу.

Под вечер Ференц еле ходил — так извел себя. Очень хотелось пить, но на бутылку содовой и на вторую — с сиропом, которые стояли в ведре с холодной водой, ему и смотреть было противно. Как медленно все-таки тянется время! Но вот наконец шесть часов. Ференц снял кассу, забрал все деньги себе и вдруг как-то оробел. Знал он за собой эту скверную привычку: стоит выпить один бокал — и пойдет… Второй, третий, а потом еще и еще. И все начнется снова.

Заперев склад на замок и попрощавшись со старым Бордашем, Ференц зашагал по дороге к дому. Прошел несколько шагов, как вдруг кто-то поздоровался с ним:

— Добрый день! Что, не узнаешь бедного родственника, с тех пор как господином стал?

Подняв глаза, Ференц увидел перед собой Дьердя Гуйаша. На нем были грубые тяжелые сапоги, темно-синий помятый пиджак нараспашку, ворот рубахи расстегнут. Дьердь вытирал рукой вспотевший лоб.

— А, Дюри! — радостно воскликнул Ференц, раскрывая объятия, чтобы заключить в них родственника.

Детишками они вместе росли. Дьердь был родным младшим братом тетушки Мартин, а значит, Ференцу приходился дядей. Однако они были почти одного возраста с разницей в несколько лет.

— Я иду от Ачаи, — начал объяснять Дьердь. — И как раз сегодня решил во что бы то ни стало зайти к тебе. Не виделись с самой свадьбы. Раньше мы с тобой чаще встречались, а? Нехорошее это дело — забывать своих родственников.

— И очень хорошо сделал, брат, что решил зайти, — похвалил его Ференц и тут же решил, что эту встречу обязательно надо спрыснуть. — Зайдем-ка к «Золотому селезню», выпьем!

— Дело хорошее, да ведь тебе, я слышал, это запрещено, — съязвил Дьердь.

— Мне?! — возмутился Ференц. — Кто может мне запретить?

— Жена у тебя, говорят, больно строгая.

— Мне, брат, никто ничего запретить не может, — категорически заявил Ференц. — Особенно баба.

И они сразу же направились в корчму. Там было прохладно, вкусно пахло пивом и вином. Хозяин корчмы подошел к их столику. Он сразу же узнал Ференца.

— Приветствую вас, господин Оноди-Кенереш. Давненько вы не бывали у нас, а ведь мы как-никак соседи. Каждый вечер я вижу вас в обществе вашей почтенной супруги…

Слова корчмаря словно подлили масла в огонь.

— Дело у меня большое, серьезное, внимания требует, — оправдывался Ференц, изнемогая от жажды.

— Ваша правда, — улыбнулся корчмарь. — Чем могу служить?

— Два фреча…

— Большие бокалы или маленькие?

— Два больших фреча.

Получив вино, они мигом опустошили свои бокалы.

— Господин корчмарь, еще по одному, — распорядился Дюри Гуйаш, решив, что теперь его очередь угостить родственника. Второй бокал пили не спеша.

— Ну как тебе нравится семейная жизнь, брат?

— Все в порядке, — пробормотал Ференц, чувствуя, что захмелел: он пил на голодный желудок. — Жена попалась хорошая. Беда вовсе не в ней. Я свободный человек, брат. А свободному человеку семейная жизнь не по вкусу.

— Трудное это дело — засадить в клетку вольную птицу, — согласился с ним Дьердь.

Они допили свои бокалы. Дьердь встал.

— Ну пошли, брат. Платим — и пошли.

— Что такое?.. — возмутился Ференц. — Почему «пошли»? Сиди, говорят! Корчмарь! Принеси-ка литр «серого брата»!

— Смотри только, Ференц, чтобы беды после этого не было.

— Какой еще беды? — разошелся Ференц. — Я пью, но ума не пропиваю. И я сам себе хозяин!

Когда литр вина был выпит, Ференц совсем опьянел. А у Гуйаша — ни в одном глазу. Ференц вытащил из кармана бумажник и, размахивая несколькими банкнотами, подозвал цыгана-музыканта:

— Сыграй что-нибудь веселенькое!

— Черт бы тебя побрал, — Дьердь почесал затылок. — Заявимся домой — без скандала не обойдется.

— Никуда мы отсюда не пойдем! — заявил Ференц. — Зачем нам с тобой домой?

— А я тебе говорю, надо идти домой, — не отступался Дьердь.

Он подхватил Ференца под мышки и пытался оторвать его от стула, но тот рассвирепел и стал выкручивать Дьердю руку. Тот побледнел и закричал.

— Я человек свободный, самостоятельный, — заплетающимся языком бормотал Ференц. — Никто мне не указ…

Совсем стемнело. Гуйаш хотел было один уйти домой, но раздумал: нельзя бросать здесь брата одного, мало ли что может случиться с ним. И он тоже напился. Потом оба запели. И опять пили до тех пор, пока у Ференца не кончились все деньги.

В девятом часу Илонка вернулась домой от врача — он подтвердил, что она беременна.

Она ехала на своем велосипеде, стараясь держаться осторожно, и улыбалась. Все вокруг казалось ей теперь другим, более значительным, все радовало ее. Как обрадуется Ференц, когда она объявит ему, что он скоро станет отцом!

А потом они обрадуют деда с бабкой…

Прислонив велосипед к крылечку, она подошла к двери, которая, к ее удивлению, оказалась запертой на ключ. «Быть может, Ференц ушел куда-нибудь? — мелькнула у нее мысль. — Я слишком долго задержалась у врача. Наверное, он меня ждал-ждал и пошел погулять…»

Войдя в кухню, она увидела, что муж к еде не прикасался.

Что же такое случилось? Где его теперь искать, куда бежать? Может, он зашел к своим родителям? Значит, он скоро придет.

Прошел час. Илонка боялась даже подумать, что ее Фери снова может оказаться «там». Ведь он теперь совсем другой человек. Или его и сейчас нельзя ни на один вечер оставлять одного? Сегодня особенный для них день, и ничего плохого произойти не должно. Когда угодно, только не сегодня.

Начало темнеть, и Илонку охватило нехорошее предчувствие. Ей хотелось встать, выйти из дома, что-то делать, где-то искать Ференца, но она не могла даже подняться со стула, такое оцепенение овладело ею. Потом она услышала скрип калитки, шаги, голос Ференца, какие-то неразборчивые слова.

Раздался шум — муж натолкнулся на велосипед и грубо выругался.

Илонка продолжала неподвижно сидеть. Она слышала, как приближались неуверенные шаги мужа.

Щелкнул выключатель, и яркий свет резко ударил в глаза. На пороге стоял Ференц и криво улыбался.

— Ну что смотришь? — спросил он. — Ты что, нарочно поставила так велосипед, чтобы я запнулся и упал?.. И почему ты так смотришь на меня?..

Он подошел ближе к ней. От него несло спиртным.

— Ты кто такая? Госпожа, что ли? Вот захочу и выгоню тебя вон! — кричал Ференц.

Он, шатаясь, подошел к кухонному шкафу и стал выбрасывать из него посуду.

— Я здесь хозяин. Что хочу, то и делаю. А ты — марш отсюда!

Боже мой! Илонка бросилась к двери. Мартины жили неподалеку, и она, вся в слезах, побежала к ним.

Мартин сидел с трубкой в руках и просматривал «Непсаву».

— Ах… дядюшка Янчи, пожалуйста, скорее… Фери напился и себя не помнит, буянит!

Мартин стал напяливать на себя пальто:

— Вот тебе и на… А ведь я знал, что это когда-нибудь опять начнется!

— Он совсем обезумел!

— Я его приведу в чувство…

— Господь лишил его разума, так хоть ты его не теряй, — вставила свое слово тетушка Мартин.

Отчим и Илонка почти бегом побежали в дом к Ференцу. Еще у ворот они услышали звон разбиваемой посуды.

Ференц стоял перед пустым кухонным шкафом, а вокруг него на полу валялись черепки.

— Фери! — крикнул Мартин.

Ференц поднял налитые кровью глаза на отчима:

— Вам чего тут нужно?

— И тебе не стыдно, мерзавец? На кого ты похож?! И во что ты кухню превратил!

— Что хочу, то и делаю! И вы тут не командуйте!

Янош Мартин подскочил к сыну и влепил ему такую оплеуху, что тот сразу же свалился на пол. И тут же Мартину стало жаль сына. А Ференц, стоя на четвереньках, рыдал:

— Кто вы тут такой? Вы мне не отец, а я вам не сын!

Слова эти ножом полоснули по сердцу старика, который любил Ференца, как родного.

— Ну и пропадай тут пропадом! — выкрикнул Мартин и вышел вон.

Илонка плакала. Подняв мужа с пола, она раздела его и уложила в постель. Сама легла на другую кровать.

Только одно утешало ее. — новая, крохотная жизнь, которая зарождалась в ней.

На следующее утро Ференц проснулся поздно. Дядюшка Бордаш напрасно ждал его утром перед закрытыми воротами склада; так и не дождавшись, он сел на свой велосипед и поехал к хозяину домой, чтобы узнать, что же все-таки случилось. Илонка ничего не стала рассказывать ему, отдала ключи от склада, попросив открыть его и пообещав, что хозяин явится попозже. Старик успел заметить разбитое стекло в шкафу, не ускользнуло от него и то, что Илонка была очень расстроена.

Около десяти часов, зевая и потягиваясь, в кухне появился сам Ференц.

— Что это такое со шкафом? — удивился он.

Илонка обрушила на мужа поток упреков. Ференц несколько минут молча слушал ее, а потом мрачно сказал:

— Хорошо, хватит на эту тему!

— …А что ты наговорил отцу, который всегда относился к тебе, как к родному сыну!

— Ладно, хватит!

Ференц быстро оделся и, не завтракая, ушел. Он зашагал по направлению к складу и решил выбросить из головы все, что связано со вчерашним происшествием. Ни раскаяния, ни угрызений совести он не чувствовал.

На углу их улицы находился небольшой магазинчик, где Ференц, идя на работу, по пути покупал что-нибудь из копченостей, они были здесь особенно вкусны. Мадам Саркане развелась с мужем и жила одна, ни один человек не мог сказать о ней ничего плохого — так старательно она оберегала свое доброе имя. Это была высокая стройная женщина с волосами медного цвета, уложенными короной вокруг головы, держалась мадам Саркане с большим достоинством. Ференц замечал, что она всегда была более любезна и внимательна с ним, чем с другими покупателями. Это приятно щекотало мужское самолюбие Ференца, хотя он и не придавал вниманию лавочницы особого значения. Но сейчас в нем родилось желание как-то отомстить жене за свои собственные грехи.

Ференц открыл дверь и вошел в лавочку, ни одного покупателя в ней не было. Сарка стояла за прилавком.

— Добрый день, дорогой господин Кенереш! Вы сегодня так поздно?..

— Да вчера вечером немножко покутил. Решил встряхнуться. Вот только недавно проснулся.

— Вот и хорошо. Мужчине иногда нужно отдохнуть от жены, повеселиться. Не хотите ли сыру? Или вот мясо, совсем без жира…

— И соленых огурчиков тоже дайте.

— Понимаю, — засмеялась Сарка. — На похмелье очень хорошо! У меня такая палинка есть! Налить рюмочку?

Ференц поколебался, но не нашел в себе сил отказаться от предложения женщины.

— Пройдемте в комнату, если вы не очень спешите.

Позади прилавка находилась дверь, завешанная шторой. Она вела в красиво обставленную комнату. Фарфоровые безделушки, картины на стенах, ковры, — все говорило о том, что владелица их была совсем другим человеком, чем казалась. Хозяйка сбросила с плеч шаль, которую она постоянно набрасывала на себя, выходя в помещение лавочки. Когда она полезла в шкаф за рюмками, Ференц невольно обратил внимание на ее полные белые руки.

— Я буду пить только при условии, что и вы выпьете со мной. — Голос у Ференца при этих словах почему-то задрожал.

— Ну разве совсем немножко, а то я быстро хмелею.

Они чокнулись. Ференц опрокинул в рот рюмку, палинка огнем обожгла его. Огляделся по сторонам.

— У вас тут настоящий волшебный замок. И вы живете в нем, как заколдованная королева.

— Да, только вот короля не хватает, — засмеялась женщина.

Ференц подсел к ней, поцеловал ей руки. Потянул ее к себе, но она высвободилась.

— Господин Кенереш, так нельзя. Даст бог, когда-нибудь, не сейчас…

— Вы мне очень нравитесь.

— Я рада слышать это.

— Я не хочу отсюда уходить, — простонал Ференц.

— Минуточку!..

Кто-то вошел в лавочку, и женщина, приложив палец к губам, вышла из комнаты. Ференц слышал ее спокойный голос, она разговаривала с покупателем, отпуская хлеб, соль, сыр, подсчитывая деньги. Потом Сарка снова вошла в комнату, села рядом с Ференцем.

— Ну, так что мы будем делать? — не без кокетства спросила она.

А он даже не знал, что и сказать. Еще четверть часа назад Ференц и не подозревал, что может оказаться вот в таком положении.

— Я зайду к вам как-нибудь, — проговорил он.

— Да, только нам нужно быть очень осторожными. Вы человек не свободный. Мы оба попадем в беду, если нас заметят вдвоем. Здесь нам не стоит встречаться. Надо подумать, где это лучше делать. Вы согласны? — И она со значением пожала ему руку.

В лавочке никого из покупателей не было, и Ференц вышел никем не замеченный.

После этого они стали регулярно встречаться в маленькой корчме на берегу Дуная, которая находилась неподалеку от склада, но была скрыта от посторонних взглядов в густой зелени деревьев. Корчму эту отыскала мадам Сарка. Молчаливый, тугой на ухо старичок корчмарь за несколько пенге предоставлял им надежный приют.

На время свиданий мадам Сарка оставляла лавочку на попечение своей родственницы, а Ференц доверял свой склад дядюшке Бордашу. И тот и другой говорили, что идут куда-нибудь по служебным делам. Часы, которые они проводили вместе на берегу реки, были для них самыми радостными.

Тому, что Ференц снова не спился, он был обязан Сарке. Эта женщина не цепенела от страха перед алкоголем, как Илонка. Она трезво объясняла Ференцу, что это своеобразная болезнь, унаследованная им скорее всего от отца, в конец спившегося, и нужно стараться не поддаваться этой болезни, как и всякой другой.

С Илонкой Ференц вскоре помирился. Жена посвятила его в свою тайну, и на другой день Ференц принес ей огромный букет красных роз. Теперь его не покидала радостная мысль о том, что у него будет ребенок, что род Оноди-Кенерешей не прекратится. Он чувствовал себя гордым. Доходы их потихоньку приумножались — и это радовало. Кроме всего прочего, Ференц испытывал особое чувство внутреннего удовлетворения от сознания, что у него теперь любовница, милая, ласковая, образованная женщина, настоящая королева.

Сарка любила своего краснощекого, красивого, здорового избранника, любила по-умному, спокойно, как хороший хозяин любит доброго коня.