Настал июнь. Всего несколько дней отделяли Лаци от экзаменов. Для сдачи их пришлось взять отпуск. Теперь он с раннего утра до позднего вечера сидел в прохладной комнате, зубрил математику, латынь, химию и ботанику, делая короткие перерывы минут по двадцать. И тогда ложился на диван и лежал без движения. Никогда еще Лаци не чувствовал в себе столько сил, энергии, никогда еще ни одной цели не добивался он с таким упорством, как это было сейчас. С гордостью и нескрываемым уважением относились теперь к нему и отец и младший брат. А мать была по-прежнему заботливой и ласковой.

К семейной жизни Мартинов приспособился и дядюшка Дюри Гуйаш. Жил он тихо и скромно. С завода сразу же шел домой, ужинал, потом выходил в крохотный садик, садился, закуривал. Иногда пытался осилить книгу, которую ему давал почитать Лаци, но ему это с трудом удавалось. От книг его сразу же начинало клонить в сон.

Дядя вступил в профсоюз, вместе с Лаци ходил в дом профсоюзов, регулярно платил членские взносы, внимательно слушал, что говорят люди о немцах, о войне, иногда высказывался сам.

— Знаешь, Фюлеп, — услышал как-то Лаци разговор дяди с одним рабочим, — а ведь эти немцы допрыгаются… Вот схватятся с русскими и сразу же получат свое. До сих пор с русскими никто не слаживал.

Лаци был поражен. Откуда только его дядя мог набраться таких мыслей?

В свободные вечера Йене Риго помогал Лаци готовиться к экзаменам, они засиживались до поздней ночи. Сквозь распахнутые окна в маленькую комнатку Йене, где сидели друзья, лился аромат распустившейся сирени, доносился протяжный звонок последнего трамвая на повороте, а западный ветер доносил с Чепеля шум авиационных моторов — там проводили испытания. Иногда в комнату неслышными шагами заходила тетушка Риго, ставила на стол холодный чай с лимоном и хлеб, намазанный смальцем и густо посыпанный красным перцем, и, не говоря ни слова, бесшумно выходила.

Возвращаясь от друга домой по тихим безлюдным улицам с тяжелой от усталости головой, Лаци вспоминал стихи любимого поэта Аттилы Йожефа. Казалось, поэт сам жил здесь, в одном из маленьких домиков с облупившейся штукатуркой и полуразвалившейся оградой или в убогой будке, сколоченной из старых листов жести, дыры в которых заделаны кусками толстого картона. Тяжелый сон изможденных дневной работой людей и мертвую тишину улиц нарушают только пыхтение паровозов да их пронзительные гудки. Кажется, что именно на этой окраине жил поэт, дышал ее воздухом, чтобы потом перенести увиденное из жизни в поэзию, в литературу.

Несмотря на сильную занятость, Лаци все же урывал время для того, чтобы встречаться с Магдой. Дни ее ареста, дни отчаяния и одиночества позади. Теперь она дома, и он может ее увидеть, когда захочет.

Как только Магду выпустили и она вернулась домой, тетушка Ач тотчас же послала Эржи к Лаци. Он сразу же помчался к Ачам. Всю дорогу бежал по железнодорожному полотну, не чувствуя под собой ног от радости.

Магда, бледная, похудевшая, лежала в постели. Лаци склонился над ней, поцеловал, присел рядом.

— Натерпелась наша бедняжка!.. — запричитала тетушка Ач. — Вот изверги!..

— Ну что ты такое говоришь! — возражала тетушка Кечкеш. Ничего страшного с ней не случилось, разве что побледнела. Еще бы, сидеть в камере без воздуха! Ну да ничего, дома быстро поправится. Я вот ей сейчас принесу свежего молочка. Главное — отпустили. И на том спасибо…

Ирен тоже была в этот вечер около Магды. На ней было новое шелковое платье, на руке кольцо с крупным рубином. Лицо ее, познакомившееся с косметикой, стало еще более привлекательным, волосы были уложены в лучшей парикмахерской на улице Ваци.

— Марио очень беспокоился, когда узнал о твоем аресте, — шепнула Ирен подруге. — Он тебя не забыл! Обещал поговорить о тебе с каким-то начальником…

Как-то тетушка Кечкеш похвасталась соседке Ачне:

— Девка совсем с ума свела какого-то итальянского маркиза. А у него свой дворец в Буде, большая черная машина…

— Я бы ей посоветовала, — ответила ей тетушка Ач, — с этим маркизом ухо держать востро. Не пришлось бы расплачиваться дорогой ценой за это колечко!..

— Зачем во всем видеть только плохое? — не сдавалась Кечкешне. — Молодые они и любят друг друга. Иногда богатому нужнее бывает бедная девушка…

— Не девушка таким нужна, а кое-что другое… — отрезала Ачне.

— Не стоит об этом говорить, — заявила Магда матери, когда та стала выкладывать ей свои соображения насчет поведения Ирен. — Она человек взрослый, у нее своя голова на плечах.

Все дни после возвращения Магды домой Лаци был с ней очень нежен, она казалась ему как будто тяжелобольной. Он чувствовал, что его Магда сильно изменилась, что мысли ее все еще бродят где-то далеко от дома. Она стала молчаливее, о днях пребывания в тюрьме рассказывала неохотно, видимо, это причиняло ей боль. Только об Эстер она вспоминала часто и охотно рассказывала о ней.

Лаци понимал, что лучшее лекарство для Магды — поскорее забыть все ужасное, что пришлось ей видеть и пережить. Однажды вечером Магда разговорилась:

— Помню один вечер. Его запахи и звуки. Запах воды — его принес ветер с Дуная. Уютный запах от маленьких домиков, стоявших на улице. Повозки стучат по дороге — люди возвращаются с полевых работ. А мы идем колонной, сопровождаемые жандармами. Я поддерживаю Эстер, которая еле-еле поднимает ноги. На тротуаре какой-то парень стоит со своей девушкой. Молодой, здоровый. Затягивается сигаретой. Посмотрел он на нас и сказал: «Черт их знает, что это за сброд такой…»

— Мерзавец!.. — не выдержал Лаци.

— Но ведь он не виноват. Это мы виноваты. Наш голос до народа не доходит. В тюрьме пытают наших товарищей, и они молчат, сжав зубы. За народ страдают! За этих самых крестьян, которые возвращаются с полевых работ, за парней, которые у ворот шутят с девушками. Сколько раз по той дороге водили арестованных, водили у них на глазах, а они только смотрели, даже жалости у них не было никакой. Им была безразлична судьба этих людей. «Черт их знает, что это за сброд такой…» И парень тут не виноват! Откуда он знает, кто мы такие? Чего хотим? Что делаем? А ведь я уверена в том, что в селах много честных людей, которые хотят знать правду. Свои лозунги мы писали на стенах домов мелом да углем, а привратники тут же стирали их. Сколько человек могло прочитать эти лозунги в тихих переулках?

— Успокойся, дорогая, — уговаривал Магду Лаци. — Я понимаю тебя… Но ты же знаешь, в каких условиях приходится нам работать. Полиция, жандармерия, шпики… С ними приходится считаться. И все же, несмотря ни на что, в Венгрии есть профсоюзы, существует социал-демократическая партия, рабочее движение…

— Не знаю… Иногда у меня появляются такие мысли, от которых мне страшно становится. Я знаю, что нет другой правды на свете, чем правда революции. Мне иногда кажется, что для огромных масс народа… я говорю о Народном фронте… часто один социал-демократ бывает опаснее фашиста… Понимаешь?

— Видишь ли, — проговорил Лаци, — когда я хотел было вступить в социал-демократическую партию, Шуханг отговорил меня. Он говорил, что это партия оппортунистов…

— Плохо мы еще работаем, — перебила его Магда. — Не могу сказать точно, почему плохо, но плохо…

А как-то вечером она обратилась к Лаци с просьбой, показавшейся ему странной.

— Лаци… когда сдашь экзамены, поможешь мне в одном деле?.. Я хотела бы получше познакомиться с математикой.

— Зачем это тебе? — удивился Лаци. — Ты же всегда говорила, что не любишь этот предмет.

— Мне столько о ней рассказывала Эстер…

— Конечно, обязательно займемся математикой.

И вот наконец наступила пора экзаменов. Сдавали их в гимназии Святой Маргит. Лаци больше всего боялся математики, наиболее уверенно чувствовал себя в латинском.

И вот уже все экзамены сданы. Два часа ждал Лаци объявления результатов.

По ботанике, географии и химии Лаци отвечал без сучка и задоринки. На математике у него не все прошло гладко, но в конце концов обошлось, а вот на латыни он завалился.

Перед зданием гимназии его ожидала Магда.

— Ничего не понимаю… В латыни я был абсолютно уверен… Может быть, хотели нарочно завалить меня?.. Недаром Шуханг все время твердил, что ничего у меня не выйдет с учебой, что все равно мне не разрешат учиться в гимназии. Как видишь, он оказался прав… Что теперь делать?

— Сдашь дополнительно.

— Заниматься все лето, а осенью снова идти к этому зверю сдавать латынь…

— Встретил первое препятствие — и сразу же пятиться назад? — упрекнула его Магда. — А не ты ли сам говорил, что не сдашься? Скорее всего тебя намеренно завалили, ну и что? Уж раз взялся за дело, так доводи его до конца. Тебе нужно учиться.

— Ты, конечно, права. Вот только… Знаешь, когда человек столько энергии тратит — и все попусту… Как я теперь заявлюсь домой, что скажу своим родителям? — И, горько улыбнувшись, спросил: — Интересно, что скажет на это Йене?

— Можешь мне поверить, что он скажет тебе то же самое, что и я.

Магда стихла и нахмурилась. Лаци дотронулся до ее руки:

— Не расстраивайся. Ты так мило утешаешь меня, а у самой такой вид…

— А у меня такой вид по другой причине, — резко сказала Магда.

— Что-нибудь случилось?

— Да как сказать?..

— Расскажи…

— Не хотелось бы об этом говорить.

— Расскажи, Магда, прошу тебя. Или у тебя есть какие-то тайны от меня?

— Собственно говоря, это пустяк. Но очень противный пустяк. Брр… Господин Хайагош вдруг воспылал… В общем, начал меня сегодня обнимать и целовать.

Лаци окаменел.

— Самое скверное в том, — продолжала Магда, — что я работаю у него. Сейчас, когда я побывала в полиции, меня никуда больше не возьмут на работу. Да и он в любой момент может выбросить меня на улицу. И он, видно, хочет на этом сыграть.

— Но ведь ты сама не раз говорила, что он хороший человек, честный, добрый, трудяга. А выходит?..

— Наверное, он привык к тому, что девушки не отказывают ему, особенно те, кто у него под началом. Я, конечно, сразу же потребовала у него отдать мне мою трудовую книжку. Он притих и попросил прощения. Обещал, что больше подобное не повторится. Ты прав, я действительно считала его порядочным человеком. Он неплохо обращается со своими подчиненными. Сам много работает. Еще помню, как он напился в день взятия Бастилии. Нам это тогда понравилось. И вот вдруг такое. Хуже всего в этом то, что он мой хозяин, а я его работница. Мне теперь противно ходить на работу.

— Эх, размозжу я голову этому старому юбошнику!.. — вскипел Лаци.

— Нет, нет! Только не это. Не хватало только, чтобы тебя посадили. Я и сама сумею постоять за себя. Но почему так получается? Всегда нам с тобой что-нибудь мешает. Мой арест. Теперь твой провал на экзаменах. И даже это… А вдруг все наши силы уйдут на борьбу со всем этим? А лучше не станет? Ведь целое поколение людей — наши отцы — боролись за лучшее будущее. А что в результате? Ничего. Вдруг то же самое случится и с нами?

Лаци не нашелся, что ответить Магде, — слишком он был подавлен всем, что произошло.

Проводив ее до ворот, он пошел домой, и, чем ближе подходил к нему, тем тяжелее ему было. Что сказать дома? Все так надеялись на его успех, а он провалился. Ему стало невыносимо горько и стыдно.

В этот момент из дома Такача донеслись какие-то крики. Лаци остановился и прислушался. Такач ругался со своей женой.

— Черт бы тебя побрал! Человек после дежурства приходит домой, а ему даже поужинать не дают!..

— Я тебе не прислуга! Без конца одно и то же! Кухня, штаны, пеленки! Если тебе не нравится, можешь катиться на все четыре стороны! — шумела его супруга.

Послышался звон разбитой посуды.

Лаци повернул в сторону от дома, к озеру.

На душе было тяжело. И опять вспомнились стихи:

Крикливый голос Такачне слышался даже отсюда.

Тошно жить! Как было бы хорошо уйти сейчас из этой жизни…

Лаци услышал далекое дыхание паровоза. Вдали показался товарный состав. Медленно и спокойно приближалась длинная вереница вагонов, а Лаци стоял на железнодорожном полотне, не шевелясь. Что будет, если он вот так и будет стоять и не сдвинется с места? Машинист занят делом и не заметит его.

Лаци стоял между рельсами, и мысли одна мрачнее другой мелькали в голове. Изо дня в день он напрягал все силы, чтобы заставить себя, уставшего после рабочего дня, сесть за книги. Все это время он жил надеждой сдать экзамены, и вот провалился. Вернее, его провалили. Магду избили в полиции, ее оскорбил Хайагош. Чем ответить на все это? Сколько поколений людей надеялось, что при их жизни произойдут какие-то перемены, а перемен никаких не было, нищета похоронила все надежды людей. Освобождение? Когда оно придет? Да и придет ли вообще? Не лучше ли вот сейчас одним махом покончить со всем?

Шипя и вздыхая, приближался поезд. Два огромных глаза освещали шпалы желтым дрожащим светом.

А Лаци неподвижно стоял на шпале. Он уже чувствовал горячее дыхание приближающегося паровоза, ноги, казалось, приросли к земле. Еще момент — и конец всему. Но этого не случилось. В какую-то долю секунды могучий инстинкт жизни оторвал его от шпалы и бросил под откос. Оглушительный грохот вагонов заполнил, казалось, все пространство вокруг.