Каждую субботу вечером Йене проверял друга по всем предметам и давал задание на следующую неделю.

На этой неделе Лаци сумел многое сделать и теперь был доволен собой, да и Йене похвалил его. Приближалась весна, а там скоро и пора экзаменов, так что приходилось налегать на учение.

Обычно Лаци приходил с завода усталый, ужинал и на полчаса ложился на кушетку. Лежал расслабившись — это помогало скоро прийти в себя. Потом вставал, мылся до пояса холодной водой и сразу же садился заниматься. Труднее всего ему давалась математика: сказывались школьные пробелы. Алгебру и начертательную геометрию пришлось учить заново. Много времени уходило на латынь. Больше всего он любил географию и зоологию. Когда Лаци чувствовал, что устал и хочет спать, он брал газ, наливал холодной воды и, опустив в него ноги, продолжал заниматься. Он не давал себе никаких поблажек и ни на йоту не хотел отступить от плана, который они составили вместе с Йене. Лаци помнил разговор с директором гимназии, и ему во что бы то ни стало хотелось доказать этому человеку, на что он способен.

Как-то на следующей неделе Йене пригласил Лаци на вечер писателя Деже Сабо[8], который состоялся в доме профсоюзов мясников. На вечере должен был выступать сам Деже Сабо. Пестрая толпа народа спешила к подъезду дома. Среди них Лаци видел аскетически худых студентов с живыми, любознательными глазами; с веселым щебетом шли жадные до сенсаций дамы — члены общества, разодетые в вечерние туалеты; с важным видом шествовали представители среднего сословия: провинциальные учителя, столичные бухгалтеры, торговцы, врачи и просто любопытные.

Огромный зал был заполнен до отказа. Деже Сабо вышел на сцену. Дикция у него была неважная, да и усилитель был, видимо, неисправен, поэтому Лаци понял не все, сказанное Сабо. Он много слышал о нем, знал, что это писатель большого таланта, объявивший войну целому миру, но из разговора с друзьями, в том числе и Шухангом, понял, что у Сабо есть ошибки и противоречия, которые никак не позволяют причислить его к лагерю марксистских писателей.

Теперь, слушая Сабо, Лаци и сам убедился, что перед ним исключительно талантливый человек с богатым духовным миром, беспокойно ищущий истину. Такой убийственной иронией не обладал, наверное, ни один венгерский писатель. Глядя на сидящего на сцене старого седовласого писателя, Лаци вспомнил своего деда Ференца Гуйаша, неугомонного и резкого старика, очень острого на язык.

Когда Лаци последний раз был в маленькой деревушке, в которой когда-то жили его дед и его мать, от тамошних крестьян впервые услышал о Деже Сабо. Писатель долго жил в этой деревне. Засиживаясь до поздней ночи, он слушал рассказы стариков, записывал жалобы молодых. О чем говорил тогда крестьянам Деже Сабо, в точности никто из жителей села уже не помнил. Однако до сих пор о нем любили вспоминать в этом селе, чувствовалось, что он нашел тропочку к крестьянским душам. Люди просили Лаци, если судьба сведет его когда-нибудь с писателем, обязательно передать от них низкий поклон.

И вот, кажется, судьба действительно предоставила ему такую возможность.

После лекции началась распродажа книг Деже Сабо — ее устроили энтузиасты — почитатели таланта писателя. Многие из собравшихся на лекций, купив книгу, протягивали ее писателю для автографа.

Лаци вместе с Йене стоял неподалеку от стола, за которым сидел Деже, и ждал, когда очередь дойдет до него. Он заметно волновался, не зная, как лучше обратиться к писателю. Назвать его «мастером»? Слишком высокопарно. А «господином Сабо» или «господином писателем» просто смешно.

Стоявший впереди Лаци молодой человек наклонился к столу и, пододвинув к писателю книжку, которую он держал в руке, сказал:

— Дорогой брат Деже, будь добр…

Писатель расписался на книжке и бросил мимолетный взгляд на парня:

— Как поживает ваша мама? Как-то, помню, я ел у нее превосходные трансильванские голубцы.

Молодой человек покраснел от удовольствия.

— Спасибо. Хорошо.

К столу подошел Лаци.

— Дорогой брат Деже… — торжественно начал он. — Когда я последний раз был в своем селе Феню, тамошние крестьяне просили меня передать вам поклон…

Деже Сабо быстро поднял голову и с раздражением посмотрел на Лаци.

— Что такое? — возмутился он. — Почему «брат Деже»?

Теперь он уже обращался ко всем собравшимся:

— Какова современная молодежь! «Брат Деже»! Первый раз тебя видит и сразу же с тобой запанибрата. Ни скромности, ни уважения к старшим! Избалованы, циничны! Никого не уважают!

Лаци так и застыл, он хотел что-то сказать, но не мог произнести ни слова. А потом, вытерев со лба пот, в замешательстве попятился к двери.

— Черт возьми! — пробормотал он, оказавшись на улице. — И как это все получилось?..

Йене хохотал от души.

— Нужно было тебе назвать его мастером. Знаешь, у людей не от мира сего бывают всякие заскоки…

— А как же парень, который стоял передо мной, назвал Сабо на «ты»?

— Назвал, но ты не обратил внимания на такую мелочь, что старик ел у его мамы голубцы.

— Ладно, хватит об этом. Больше ты меня ни за что на свете не затащишь ни на гимназический бал, ни на лекцию Деже Сабо.

Придя домой, Лаци сразу же взялся за латынь, но вдруг позвонили. В доме все уже спали, и Лаци пошел открывать дверь.

На пороге стоял Криштоф Ач.

— Что случилось, дядюшка Криштоф? Входите, пожалуйста. У нас все спят, но…

— Нет, не будем мешать. Лучше ты сам выйди, проводи меня немного.

— Что случилось? — испугался Лаци, почувствовав по голосу Криштофа что-то недоброе.

— Сегодня вечером Магду забрали в полицию… — Голос старика задрожал. — Мы узнали, что из молодежной группы рабочих многих арестовали. Вполне возможно, что будут новые аресты. Кто-то предал, не выдержал пыток. В общем, надо быть готовым ко всему… Ты тоже… сделай выводы…

Лаци обнял старика и почувствовал, что тот плачет.

— Дядюшка Криштоф, дорогой… Для меня Магда… Вы ведь знаете… Что я могу сделать? Чем помочь?

— Пока ничем. Делай вид, что ничего не произошло. А теперь иди домой, родным об этом ничего не говори. Будет лучше, если нас не будут видеть вдвоем.

Высокая, худая, чуть согнутая фигура старика исчезла в темноте.

В начале года Яни Кором привел на завод новичка-парня. Это был высокий блондин, скромный на вид, молчаливый. Поступил он учеником к слесарю-инструментальщику. Особого внимания он на себя не обращал, тем более что в то время на заводе появилось много новичков.

Война вызвала новый подъем антифашистской борьбы. Коммунисты, проводя политику партии, стремились создать в различных рабочих организациях широкую легальную базу, привлекая на свою сторону всех сочувствующих Народному фронту Сопротивления.

Франци Бордаш не раз приглядывался к новичку, стараясь вспомнить, где он видел этого парня, но так и не вспомнил. Дел у него было по горло: он вел драмкружок, разыскивал одноактные пьесы, подбирал исполнителей, проводил репетиции, договаривался насчет помещения.

Новичка прикрепили к девушке-активистке Мари Юхас. На заводе так уж установилось, что новичка, который еще не был членом какой-нибудь молодежной организации, прикрепляли к руководителю молодежной группы: тот осторожно выяснял, что за человек перед ним, чем дышит, чем интересуется, и старался понемногу прочищать его мозги от всевозможного хлама…

Как-то вечером Франци вместе с Мари Юхас возвращались домой.

— Слушай, Мари, у тебя в группе есть высокий такой парень, блондин, что он за человек?

— Ничего особенного я про него пока сказать не могу, — пожала плечами Мари. — На семинары ходит регулярно, человек довольно грамотный. Да, он поет, у него приятный чистый голос. Можно записать его в хор. А почему ты спрашиваешь?

— Никак не могу вспомнить, откуда я его знаю. Как его фамилия?

— Не то Келепеш, не то Калапач. Нет, нет, Капаяч.

— Вспомнил! — воскликнул Франци. — Это же сын жандарма Капаяча.

— Ты в этом уверен? — испуганно спросила Мари. — Тогда нужно доложить нашему руководству.

— Конечно, уверен. Я вместе с ним ходил в школу, правда, учились мы в разных классах, поэтому я его не сразу вспомнил. После школы он часто заходил к отцу, в жандармский участок. Точно, это он!

— Тогда нам его с целью подсунули.

— Кто его рекомендовал?

— Яни Кором.

— Нет ли тут какой-нибудь пакости? Яни Кором в прошлом году здорово перетрусил. Помнишь тот случай, на улице Зрини?..

— Ты сразу же готов всех подозревать! Яни Корома мы знаем не первый год, человек проверенный. А то, что однажды струсил…

— Знаешь, — сказал Франци, — давай-ка сейчас сходим к Пиште Хамошу.

— Пойдем!

Хамош посоветовал Франци под каким-нибудь благовидным предлогом убрать Капаяча из группы.

На следующей неделе перед очередным собранием молодежной группы Франци вызвал в коридор Капаяча.

— Чтобы твоей ноги здесь больше не было! Понял? — решительно выпалил Франци, приблизив свое лицо к лицу Капаяча. — Нечего тебе здесь делать. Уматывай по-тихому, чтобы никто и не заметил этого.

Высокий блондин спокойно выдержал взгляд Франци, повернулся кругом и, не говоря ни слова, пошел прочь.

Через три дня у себя на квартире были арестованы Пишти Хамош и Шаньо Кертес. Две недели их держали в политическом отделе центральной полиции. Хамоша сильно, до крови избили. Следователи старались во что бы то ни стало узнать связи организации и фамилии руководителей. Так ничего и не добившись, обоих в конце второй недели выпустили.

Пишти Хамош в тот же день с палочкой кое-как доковылял до профсоюза металлистов, хотя жандармы строго-настрого запретили ему там появляться.

— Немедленно сожгите все документы, списки, листовки! Правда, у них уже есть список нашей организации. На столе у следователя я видел и наши листовки.

— А как все это могло попасть в полицию? — спросила Мари Юхас.

— Документы им передал Капаяч. Вместе с Яни Коромом они открыли шкаф и забрали бумаги. Мы пробовали отпираться, но было уже поздно.

— Значит, Яни Кором шпион!

— Еще во время прошлогоднего провала стало ясно, что он за тип. Наверно, на этот раз его вызвали в жандармерию, припугнули как следует — и все. Не случайно, что именно он порекомендовал нам принять Капаяча в нашу организацию.

Хамош сидел на полу, вытянув искалеченные ноги, подпирая руками бледное измученное лицо, и внимательно наблюдал за тем, как огонь пожирал брошенные в него бумаги. Тут были и переписанные от руки одноактные пьесы, и тексты песен, и революционные стихи, и нелегальные листовки, написанные еще в годы гражданской войны в Испании, и различные списки. Большой шкаф для бумаг сразу же опустел, в нем остались лишь бухгалтерские ведомости да несколько квитанций на покупку спортивного оборудования.

— Ну, мне пора! — проговорил Хамош и хотел было встать, но застонал и повалился на пол. Франци Бордаш обнял его за плечи, помог встать.

— Я провожу тебя, — предложил он.

— Не надо, лучше сообщите обо всем товарищам.

В тот же день, когда Яни Кором возвращался с работы домой, на пустыре его догнали какие-то люди, он и оглянуться не успел, как его избили до полусмерти. Он начал кричать, из соседних домов прибежали люди, но незнакомцев уже и след простыл.

В тот же день, когда Франци вернулся домой, у двери позвонил полицейский инспектор.

— Надевайте пальто, молодой человек. Мне приказано проводить вас в центральную полицию.

Франци надел плащ.

— Не знаете, в каком доме живут Ачи?

— Не знаю, господин инспектор.

— На меня не обижайтесь, не я все это заварил, — пробормотал инспектор, закуривая.

Это был пожилой человек с серым усталым лицом. И занимался он в маргитварошской полиции делами, связанными с кражами и драками в общественных местах. Ему осталось совсем немного до пенсии, и он предпочитал уголовные дела политическим. Его начальник полицейский судья Вадаш тоже отличался либерализмом и не раз предупреждал старого Такача, секретаря металлистов, о готовящейся облаве. Франци уже не раз приходилось беседовать с Вадашем по поводу нарушения каких-нибудь полицейских правил. Когда Франци доставили в полицейское управление, Вадаш сидел за шахматной доской — решал очередную шахматную задачу. Он взглянул на Франци.

— Что прикажете с вами делать! Я должен отправить вас в пересыльную тюрьму, — заявил он.

— Не делайте этого, пожалуйста, — оттуда трудно вырваться обратно, — попросил Франци.

— Трое суток ареста здесь, в полиции, достаточно будет? — почесав затылок, спросил Вадаш.

— Благодарю, — сказал Франци.

Трое суток прошли быстро. Франци помогал полицейским рубить дрова, выполняя за день две нормы.

Вадаш ненавидел начальника полиции Вари. Вадаш здесь родился и всю жизнь прожил в этом рабочем районе. Бывая по делам своей службы в доме профсоюзов, он слушал выступления ораторов на собраниях, смотрел самодеятельные спектакли и спрашивал самого себя: «А что преступного они делают?» Выступая, социал-демократические руководители, секретари профсоюзов делали полезные замечания и предложения, касающиеся интересов широких слоев населения. Вадаш лучше других знал хитроумные маневры и махинации «отцов города». Городские власти утвердили проект постройки дороги, ведущей к вилле бургомистра, в то время как в центре города стояла непролазная грязь. В последние годы он слышал разглагольствования нилашистов и уже давно почувствовал, что человечество находится на пороховой бочке, что война с каждым годом приближается. А Вадаш не так давно построил себе уютный домик и хотел в нем тихо и мирно дожить остаток лет.

В полиции маргитварошского района оказались помимо Франци Бордаша Магда Ач, Йоцо Надь и Ими Пинтер. Отсюда всех четверых увезли в тюрьму на улицу Зрини, а на рассвете перевезли в Алаг. Там они увидели Тони Фонтоша — дирижера самодеятельного хора. Тони сильно били, все лицо у него было в кровоподтеках и сильно распухло.

Магду вызвали к следователю, высокому человеку с серо-желтым от злоупотребления табаком лицом и тонкими насмешливыми губами.

— Хочешь посмотреть свое новое жилище? — спросил он.

— Прошу вас не называть меня на «ты», — резко ответила она.

— Заткнись-ка лучше! Ты не со своим миленком в городском парке! — услышала она в ответ.

Следователь пошел впереди, Магда — за ним. Спустились в подвал. «Наверное, сейчас начнут бить», — подумала Магда. Она уже подготовилась к этому.

Они остановились в конце длинного коридора, по обе стороны которого располагались обитые железом двери с «волчками». Следователь остановился у первой двери, вынул из кармана портсигар. Длинными костлявыми пальцами достал сигарету и закурил. Жадно затянулся и кивнул Магде:

— Загляни! Знакомься!

Магда заглянула в «волчок». Увидела узкую маленькую камеру с забранным решеткой оконцем почти под самым потолком. На полу камеры, поджав под себя ноги калачиком, сидела какая-то женщина. Магде захотелось получше рассмотреть женщину, она приблизилась к двери и задела ее. Услышав шум, женщина подняла голову и посмотрела на «волчок»…

У нее было разбитое, опухшее лицо, а глаза такие молодые… и в них застыл ужас. Кто эта женщина?

Следователь загремел засовом.

— Это жена Лукача, — сухо бросил он, раскрыв дверь. — Она тебе, конечно, знакома?

— Нет, я ее никогда не видела, — тихо ответила Магда.

— Скоро и ты у нас размякнешь. — Следователь закрыл камеру и проследовал дальше. Остановился перед дверью соседней камеры. Открыл ее. Там на сером бетонном полу вверх лицом лежал мужчина. Нар в камере не было. Босые ноги мужчины страшно распухли. Волосы на лбу слиплись от запекшейся крови. Он лежал без движения, лишь судорожно поднималась грудная клетка. Казалось, дышит умирающий, которому не хватает воздуха.

Так они прошли через весь коридор, заглядывая в каждую камеру. В глазах у Магды стояли слезы. Обессилев, она прислонилась к стене, сердце билось неровно, перед глазами пошли черные круги.

— Не могу больше, — простонала она. Следователь привел ее в чувство, несколько раз ударив ладонью по щекам.

Поднялись в комнату для допроса.

— Прошу вас, мамзель… — следователь грубо втолкнул девушку в комнату.

За письменным столом сидел розовощекий блондин.

— Додо! Что это за стиль! — весело закричал он. — Ты же знаешь, что у нас так не делают!.. Прошу вас, подойдите ближе, — обратился он к Магде. — К сожалению, не могу предложить вам сесть, это запрещает этика.

Магда сделала несколько шагов вперед. На стене, над головой блондина, висел арапник, на столе лежал кнут, под столом — резиновые дубинки. Он перехватил ее взгляд.

— Не обращайте на это внимания, — заметил он, вставляя в пишущую машинку чистый лист бумаги. — Ничего страшного, уверяю вас, — всего-навсего формальности, нужно вас допросить. У нас в руках уже имеются все доказательства.

И начал печатать общие данные о Магде.

— Когда вы встречались с Лукачем? — спросил блондин, уставившись на Магду своими голубыми глазами.

— Я не знаю никакого Лукача.

— В организации он известен под фамилией Секереша, по профессии инженер-инструменталист. Он выступал с докладом о Народном фронте в профсоюзе кожевенников. Среднего роста, черноволосый, носит очки. Вспомните.

Магда в самом деле не знала Лукача, но даже если бы и знала, то все равно отрицала бы это.

— Я вам ничего другого сказать не могу, я такого не знаю.

— Между прочим, в показаниях Хамоша сказано, что вы вместе ходили на нелегальные семинары.

Магда сразу же решила, что это ловушка, — Хамош не мог такого сказать.

— Можно посмотреть его показания?

— Уж не обвиняете ли вы нас во лжи? Когда вы в последний раз разговаривали с Лукачем?

В комнату вошел Додо.

— Ну как дела, Рекси? Малышка заговорила?

— Упрямится. А я-то еще думал, что с ней можно договориться по-хорошему.

— Ах так!..

С перекошенным от злобы лицом Додо подскочил к Магде и, схватив ее за волосы, начал бить головой о стену. Рекси помогал ему. Магда почувствовала невыносимую боль. Голова, казалось, раскалывалась на части.

Она помнила, что ей что-то нужно сказать, чтобы прекратились эти мучения… Ее продолжали бить, пинать ногами. А перед ней проходили картины прошлого: свидания в кондитерских, поцелуи, пение в хоре, листовки… А вот теперь ее искалечат, убьют…

По правде сказать, она пока еще ничего не успела сделать, а ее все равно бьют. Сейчас, когда они перестанут бить, она им расскажет, что ничего не сделала…

Кровь течет по лицу Магды. Вот Хамошу они изуродовали ноги, а он все равно так ничего и не сказал им.

Оба палача так увлеклись истязанием своей жертвы, что, казалось, не слышали ни ее стонов, ни криков. Потом они все-таки прекратили бить девушку. Додо вышел из комнаты, а Рекси подошел к умывальнику, вымыл руки и снова сел за машинку.

— А сегодня хорошая погода. Настоящий весенний день… Ну ладно, продолжим беседу. Так когда же вы встречались с Лукачем?

У Магды кружилась голова, и она прислонилась к стене, чтобы не упасть. Самое главное — она перенесла первую пытку…

Рукой она вытирала с лица слезы, ей так не хотелось плакать, а слезы помимо ее воли текли из глаз. Когда она начала говорить, то сама не узнала своего голоса, он был совсем чужой.

— Я не знакома с Лукачем.

— Он писал листовки с требованием возвратить северные районы страны чехам, а вы и Йожеф Надь распространяли их на площади Сент-Маргит и на улице Петефи.

В прошлом году Магда действительно занималась распространением листовок. Но теперь она, конечно, все отрицала.

Через стенку послышался шум, вопли, крики. Один голос показался Магде знакомым. Да это же Йоцо Надь!

— Пойдем посмотрим, — кивнул девушке Рекси, выйдя из-за стола.

— Нет…

— Нужно, — весело подмигнул Рекси.

Магда пошла за ним.

В соседней комнате на полу плашмя лежал Йоцо Надь, босой, со связанными руками. Один полицейский придерживал парня за плечи, другой резиновой дубинкой бил по лиловым ступням Надя.

Йоцо крепко стиснул зубы и тихо стонал.

— Признался? — спросил Рекси.

— Ничего, еще заговорит, — отозвался полицейский, державший Надя.

— Ну, мы пошли работать, — вздохнул Рекси.

Магду допрашивали часа два. Она отвечала только на те вопросы, которые и без ее показаний были хорошо известны полиции.

Около полудня дежурный полицейский, появившийся по вызову Рекси, отвел девушку в подвал и втолкнул в камеру.

Магда заметила, что это не тот коридор, по которому утром ее водил Додо. Окно в камере находилось гораздо ниже, чем в тех камерах, и стекло в нем было простое, а не матовое. Если немного приподняться, можно увидеть тюремный двор, отгороженный высокой стеной. В камере у самой стены сидела женщина.

— Будем знакомы, — сказала она протягивая девушке руку. — Эстер Шарлош, из Мункача. Преподаю математику в женской гимназии.

Магда назвала себя. Голова у нее сильно болела. На Эстер она смотрела с подозрением: знала, что в тюрьме к арестованным, которые отказываются давать показания на допросе, часто подсаживают шпиков.

— Давайте условимся не говорить ни о чем конспиративном, хорошо? — предложила сама Эстер.

— Хорошо. А как вы сюда попали из своего Мункача? — поинтересовалась Магда.

— В прошлом году, когда северные районы присоединили к Венгрии, местные коммунисты стали искать связей с Коммунистической партией Венгрии. Жандармерия всю зиму гонялась за коммунистами. Многих арестовали. Напасть на меня было нетрудно, так как в то время, когда Мункач был в руках чехов, я работала на легальном положении, и в Мункаче все хорошо знали, что я коммунистка. — Немного помолчав, она продолжала: — Здешние полицейские ищут партийный центр. Разыскивают Лукача. Жену его они избили до неузнаваемости, хотя она и на самом деле ни о чем не знает. Тебе ее тоже показывали?

Магда кивнула.

— Здесь не только бьют дубинками, но еще и действуют на психику, — заметила Эстер, с трудом сделав несколько шагов по камере.

— Тебя били? — спросила Магда.

— Дважды.

— А как ты перенесла пытки? — спросила Магда.

— Нужно переносить. Не думай, будто стоит им только что-нибудь рассказать, и они оставят тебя в покое. Еще больше бить будут. Поймут, что ты сдаешься, и еще больше начинают звереть, готовы разорвать тебя на части, лишь бы только вывернуть тебя наизнанку. — Эстер задумалась на миг и продолжала: — Правда, иногда можно сказать какую-нибудь мелочь, чтобы не прикончили тебя на месте… Я кричу, когда меня бьют. Становится легче. Однажды мне повесили на спину целый мешок кирпичей и заставили бегать по двору. Казалось, что сердце вот-вот лопнет… А как это унизительно! Я упала на землю и думала только о том, чтобы смерть поскорее пришла.

— У тебя, наверное, есть муж, ребенок… Подумай о них.

— Никого у меня нет. Я одна. У меня есть только партия, да мои ученики, да математика.

В полдень им принесли похлебку и по куску хлеба. После обеда Магду снова вызвали на допрос. Допрашивал ее на этот раз новый следователь, молодой мужчина в очках. Он все время потел и то и дело платком вытирал себе лицо и лоб.

— Признаете, что в 1938 году вы распространяли большевистские листовки, которые призывали поддерживать республиканское правительство в Испании? Такие листовки вы передавали Йожефу Надю, помощнику слесаря, — строго проговорил следователь.

— Не признаю. Никаких листовок я не знаю.

— Йожеф Надь во всем сознался. Я вам устрою очную ставку с Надем.

И он провел Магду в соседнюю камеру, где на полу сидел Надь. Его так избили, что человека с трудом можно было узнать.

— Встать! — рявкнул стоявший рядом Додо. Парень попробовал было приподняться, но тут же рухнул на землю. Додо принялся бить его ногами.

— Встать!

Парень с большим трудом поднялся с пола.

— Ну, говори!

Йоцо бросил на Магду испуганный взгляд и произнес:

— Она передавала мне листовки… когда была война в Испании…

Магда остолбенела от неожиданности. И тут она вспомнила слова Эстер: «Иногда можно сказать какую-нибудь мелочь, чтобы тебя не забили до смерти…» Хорошо еще, что он рассказал о листовках, в которых коммунисты призывали к поддержке республиканцев, а не о листовках, в которых они писали о положении внутри страны.

— Я не помню, — сказала она.

Больше ее не били и сразу же после допроса отвели в камеру, в которой уже не было Эстер. По-видимому, ее куда-то увели.

Магда свалилась на пол, у нее даже не хватило сил присесть на корточки. Понемногу она успокоилась, лишь в голову лезли разные мысли, одна назойливее другой.

Прошел всего-навсего один день с тех пор, как взяли, а ей уже казалось, что она давным-давно здесь, а тот мир, в котором она жила до этого, где-то далеко-далеко.

Другая жизнь… все другое… Работа у вязальной машины при ярком электрическом свете… Милые человеческие заботы и радости… А о Роби Радаи… И ее мечта о несбыточной любви… Ведь у нее закружилась голова от одной только мысли, что она может стать женой Роби Радаи. С какой покорностью она пошла с ним к его матери, чтобы быть представленной ей как невеста, как будущая жена ее сына. Она хорошо запомнила эту высокую худую женщину с водянисто-голубыми глазами, длинным тонким носом и упрямым ртом. А как безжалостно эта женщина дала понять им, что все их планы на будущее — это воздушные замки. «Я желаю своему сыну такую невесту, как вы, такую же красивую, умную и скромную… Но ведь вот в чем дело: на что вы будете жить?»

Ага, значит, дело в том, что ее отец — бывший поденщик, в тридцать лет ставший учеником каменщика, не может выделить ей приданого… «Ведь у вашего отца нет диплома мастера» — так сказала мать Роби. А она, Магда, ничего не смогла ей на это ответить — так растерялась. Надо было сказать этой женщине правду в глаза о том, что ее отец и без диплома мастера больше стоит, чем иной господин, что у него больше чести, совести, человечности, чем у некоторых господ, которые кичатся своей культурой и благовоспитанностью, что такие люди, как ее отец и мать, гнут спину с утра до вечера на таких вот господ. Пусть почитают за честь, если такая девушка войдет в их семью, войдет в их дом… Надо было высказать все это и хлопнуть дверью, а не так пассивно уйти со сцены.

Роби сейчас в Дьёре. Марио и Оси сидят себе, наверное, опять на террасе «Гранд-отеля» на острове Маргариты… А что сейчас делает Лаци?

Магда встала и подошла к окошку.

Тюремный двор заливали лучи заходящего солнца. Вдоль стены, шатаясь и спотыкаясь от усталости, плелась Эстер. Руками она держалась за ремни рюкзака, набитого кирпичами. Ноша была слишком тяжела, и ремни больно врезались в тело. На лице выражение полной отрешенности. На какой-то миг она остановилась, и в тот же миг раздался громкий пронзительный крик:

— Марш… бегом!

Эстер быстро пошла.

Не в силах наблюдать за этой картиной дальше, Магда отошла от окошка. Прислонившись головой к стене, она закрыла глаза.

Вскоре загремел засов двери, и в камеру вошла Эстер. Сделав несколько шагов, она медленно опустилась на бетонный пол. Магда присела рядом, погладила ее по волосам.

— Надо отдохнуть, — прошептала Эстер. — Вечером всех нас переведут в тюрьму, в Дунакеси. Надо передохнуть немного. Если я не смогу встать, меня прикончат…

На ужин дали жидкую баланду. Потом на девушек надели наручники. Магда поддерживала Эстер. Разговаривать было строго-настрого запрещено.

Их вели по мостовой мимо домиков, от которых пахло чем-то уютным. У ворот одного дома стояла влюбленная парочка. Когда колонна арестованных поравнялась с ними, они замолчали. Парень затянулся сигаретой, и маленький огонек выхватил из темноты рыжие усы и крупное лицо юноши. До Магды долетели его слова:

— Черт их знает, что это за сброд такой…

Заведя всех арестантов во двор управы, мужчин затолкали в большой сарай, а Эстер и Магду втолкнули в крошечную каморку. До самого утра их не беспокоили. И Магда и Эстер были так измучены, что долго не могли заснуть.

— Я не думаю, чтобы тебя долго стали держать. Хотя я вот сижу уже целый месяц… — заметила Эстер.

— Целый месяц! — воскликнула Магда. — Страшно сказать!

— Тебя взяли последней, следствие по делу Лукача идет к концу. Лукача, видимо, им так и не удалось схватить… Ты любишь математику, Магда?

— Нет. Мне она кажется скучной, — призналась Магда. — Ты уж извини меня.

— Ты где получила аттестат зрелости?

— У меня нет аттестата зрелости. Я закончила только восемь классов. Работаю в вязальной мастерской.

— Ах да, ты же говорила. — Эстер села на нарах. — Ужасно болят ноги, мо́чи нет.

— Давай я сделаю компресс, — предложила Магда, отрывая край от своей сорочки. Подойдя к окну, она намочила тряпку в миске с водой и положила ее на ноги Эстер.

— Как хорошо! Спасибо! — проговорила Эстер, натягивая на себя одеяло. — Знаешь, Магда, надо вот в такие моменты, как сейчас, в промежутки между пытками, полностью занять чем-то свой мозг. Конечно, не теорией государства и права. Если бы я была историком, то с удовольствием перебирала бы в памяти различные исторические события, вспоминала бы жизнь героев истории. А я математик. И мне нравится решать в уме различные математические задачи… Ты еще не спишь?

— Нет. Я слушаю тебя. Это интересно.

— По-настоящему я поняла, что такое математика, только в университете. Хотя с детства увлекалась наукой чисел. Отец мой работал в одной страховой компании, а искусство страхования — это своеобразная высшая математика. Отец создал мне все условия для учебы, я учила языки, увлекалась литературой, музыкой. С жадностью читала книги. Повзрослела — стала интересоваться геометрией. Потом получила аттестат зрелости, и тут встал вопрос: кем быть, по какому пути мне идти. Я не могла ответить на этот вопрос.

Дома у нас бывало много интересных людей — мама любила это, хотя отец всегда ей внушал, что нам при наших скромных возможностях поддерживать широкие знакомства явно не под силу. Бывал в нашем доме один математик. Как-то они с мамой посоветовали мне пойти в университет на лекцию профессора Липота Фейера. Наш знакомый считал его одним из самых выдающихся математиков мира.

Эстер села на нарах, спустив ноги на бетонный пол.

— Болят? — сочувственно спросила Магда.

— Вот так, на холодном полу, им лучше. — Эстер прислонилась спиной к стене и продолжала: — Мы отправились на лекцию вдвоем с этим знакомым. Аудитория до отказа была набита студентами. Кому не досталось места, стояли у стен. Тут были студенты с разных курсов и с разных факультетов. Были даже юристы и медики. Они сбежали со своих лекций, чтобы послушать профессора Фейера. Это был человек маленького роста, лысый, некрасивый. Он говорил о дифференциальных уравнениях, о которых я уже слышала в школе, но его объяснение показало мне, что это за наука такая — математика и для чего она существует.

Когда лекция кончилась и мы вышли из аудитории, мой спутник спросил:

— Ну как, понравилась лекция?

В ответ на это я заявила:

— Теперь я знаю, чем мне заниматься, — математикой. Я буду учиться у профессора Фейера.

В этот момент электричество неожиданно погасло. Было слышно, как где-то устало пыхтел паровоз. Магда живо представила себе длинный ряд вагонов с освещенными окнами. Она с детских лет полюбила поездки в поезде с укачивающим перестуком колес и плавным покачиванием. Отец не раз возил детишек в Тёрёксентмиклош на летние каникулы; новые впечатления, новые люди… Вот и сейчас едут в поездах люди, едут по своим служебным делам, едут влюбленные, едут матери с детьми… А они сидят вот тут в темноте, и неизвестно, что их ждет… И все-таки хорошо, что она сейчас не одна, что с ней рядом Эстер!

— С товарищами мы часто разговаривали о том, как должен вести себя человек в тюрьме. Рассказывали, что коммунисты поют в тюрьме революционные песни, вспоминают товарищей по борьбе и тем самым укрепляют свой дух… — Эстер помолчала. — А у меня нет никакого желания петь. Мое пребывание в тюрьме кажется мне трудным партийным заданием, которое во что бы то ни стало нужно выполнить. И вот теперь мы сидим здесь и разговариваем о лекциях профессора Фейера. Порой мне кажется, что все это происходит не со мной… что во мне два человека, и один внимательно наблюдает за другим. Один бегает с кирпичами за спиной по тюремному двору, а другой удивляется, почему это так: собственно говоря, Эстер Шарлош сейчас положено быть в Мункаче, в школе, ведь швейцар уже дал звонок на урок. Настоящая шизофрения, а?

Магда подошла к Эстер, присела на край нар и обняла ее за плечи. Эстер дрожала мелкой нервной дрожью.

— Успокойся, Эстер. Нельзя так…

— Иногда мне становится так страшно…

— Это просто нервы. Это пройдет, вот увидишь, пройдет. Ты ведь смелая. И потом, ведь самое страшное и тяжелое позади. Хуже того, что было, уже не будет. Попробуй лучше сейчас уснуть.

Эстер прижалась к Магде и постепенно успокоилась.

— Все равно я не усну, очень болят ноги. Мне лучше, когда я говорю. Не сердись на меня, Магда. Мне хочется рассказать тебе дальше. А когда захочешь спать, скажи мне об этом.

Магда легла на свое место:

— Я тебя слушаю.

— Когда я говорю о своей профессии, я забываю обо всем другом. Математика и техника перевернут мир, как теория относительности Эйнштейна перевернула все наши старые представления о мире.

Магде захотелось возразить: мир перевернет революционный пролетариат — но она не осмелилась. Эстер говорила так увлеченно, с такой верой, и чувствовалось, что эта вера придает ей силы, помогает снова обрести себя.

— Незадолго до моего ареста состоялся международный конгресс математиков, на котором выяснилось, что почти половина математиков мира являются учениками этого маленького согбенного старичка с невероятно голубыми глазами.

— Видимо, это замечательный человек, — заметила Магда.

Спать ей не хотелось. Все, что она слышала сейчас, она слышала впервые, и это было интересно.

— После окончания университета я вернулась к себе на родину, в Чехословакию. Отец к тому времени умер, меня забрала к себе в Мункач тетушка. Я с таким ужасом думала о работе в провинциальной школе, ведь я мечтала заниматься наукой в чистом виде. Но стоило мне дать несколько уроков, как я поняла, что лучшей работы для меня быть не может, что я попала на место, которое как будто создано для меня. Работа в школе заполнила всю мою жизнь.

— Эстер, расскажи мне о теории относительности. Что это такое?

— Обязательно расскажу, — тихо рассмеялась Эстер. — А сейчас давай все-таки попытаемся заснуть. Согласна?

Разговор на эту тему они смогли продолжить только в воскресенье вечером. В полдень арестованных передали жандармам, которые доставили их в Дунакеси. Там их опять поместили в одну камеру, и Магда напомнила Эстер о ее обещании посвятить ее в тайны теории относительности.

Эстер заговорила, и на Магду обрушился целый каскад никогда не слышанных ею ученых слов и непонятных терминов.

Эстер заметила, как нахмурилась Магда.

— Я, наверное, непонятно объясняю? — спохватилась она.

— Эстер, я прошу тебя, не забывай, что ты сейчас не на университетской кафедре, — взмолилась Магда.

— Да, ты права, прости меня. Ну вот такой пример… Представь себе, что в одном грамме какого-то вещества содержится столько энергии, сколько можно получить от сжигания двухсот тысяч тонн лучшего каменного угля. Это значит, что энергия одного грамма этого вещества равна энергии двухсот тысяч тонн каменного угля. Следовательно, четыре килограмма вещества потенциально содержат в себе столько энергии, сколько можно получить от сжигания всех земных запасов угля. Эта энергия скрыта в материи вещества, то есть в самом атомном ядре. Будет время, когда люди смогут высвободить эту энергию. Представляешь, каким великим благом это может стать для человечества?

Магда во все глаза смотрела на маленькую худую женщину, раскрывавшую перед ней неизвестные тайны природы.

— Для меня ты сейчас то же самое, что профессор Фейер для тебя, — произнесла Магда.

Долго еще они говорили в тот вечер. Свет в камере погас. Незаметно они перешли на другую тему.

— Ты любишь кого-нибудь? — спросила Эстер.

— У меня была странная история. Любила одного парня, казалось, что по-настоящему любила, и не замечала, кроме него, никого на свете. Звали его Роби. Высокий, стройный, красивый. Окончил гимназию. Предложил мне стать его женой. А мать его все расстроила. И он сдался, уступил ей. Правда, в знак протеста ушел в солдаты.

— И отказался от тебя?

— Да. И как это случилось — не знаю: в моей жизни появился Лаци. Я и не думала, что полюблю его вот так… как полюбила. Простой, незаметный парень. Маляр. Идет после работы, краской от него пахнет, костюм ему мал. На ногах ботинки, забрызганные краской… Он искренний, честный и добрый. Я его очень люблю. И он меня. Нам было так хорошо вместе! Иногда мне казалось, что никогда ни у кого не было ничего такого, как у нас. Вот закрою глаза, представлю его лицо, склонившееся надо мной, сразу же чувствую себя такой счастливой!

— Я завидую тебе, Магда, — тихо произнесла Эстер.

Утром на завтрак принесли кружку разбавленного водой молока и два куска черствого черного хлеба.

— Евреям молока не даем, — объяснил дежурный жандарм. В ответ на это Магда заявила, что отказывается от молока.

На следующий день обе арестованные получили молоко.

Через пять дней арестованных юношей и девушек отпустили по домам. Эстер к тому времени перевели в тюрьму на улицу Марко.

Франци Бордаша вскоре вызвали в полицию и объявили ему, что он приговорен к месячному заключению за нарушение правил прописки.