Когда Петер Хайагош, вернувшись с бала, пришел домой, жене его было уже лучше. У постели больной он застал врача, который убирал в свой саквояж шприц.

— Все в порядке, — сказал врач, обращаясь к Хайагошу. — Сейчас госпожа успокоится и заснет.

Хайагош наклонился к жене и поцеловал ее в щеку.

— Что с тобой, дорогая?

Три года назад его жену приковал к постели паралич. С тех пор он все время чувствовал угрызение совести за то, что он такой подвижный и живой, а она не может даже пошевелиться.

— Прошло… Я тебе потом все расскажу… — со вздохом произнесла жена, бросив косой взгляд на Каролинку, которая стояла у спинки кровати, прижимая к покрасневшим глазам носовой платок.

Хайагош проводил врача. Доктор Кертеш был в доме своим человеком, так как в течение многих лет лечил хозяйку.

— Что с ней, доктор, на сей раз? — спросил Хайагош у врача.

— Ничего серьезного, приступ истерики. Это довольно часто бывает у подобных больных. Если я понадоблюсь, звоните мне домой в любое время, — доктор протянул руку.

Хайагош вернулся в комнату больной. Подошел к кровати и сел на край, положив ладонь на безжизненную руку жены.

— Что делает Эви?

— Я послала ее к портному, чтобы она не слышала всего, что тут было… Это такое безобразие! Больше я не могу… Я не могу ее видеть. И она ненавидит меня!

— Ты все преувеличиваешь, Ида. Наверное, скандал произошел из-за какого-нибудь пустяка…

— И ты на ее стороне! — вырвалось у больной.

Хайагош беспокойно посмотрел на жену, взгляд его скользнул по покрытому одеялом беспомощному телу, по ногам, которыми она не могла даже пошевельнуть. Он все еще никак не мог привыкнуть к этому и часто, глядя на жену, которую раньше очень любил, с трудом сдерживал слезы.

Как трудно им приходилось в первые годы совместной жизни. Он тогда арендовал у одного богатого торговца вязальную машину и установил ее в почти не отапливаемом деревянном помещении. Машину получил с условием, что будет работать только на этого торговца. Долгие годы прошли в напряженной работе, пока удалось стать независимым. Жена целыми днями простаивала у вязальной машины, а по вечерам садилась за швейную. А как горячо обсуждали они свои планы на будущее! Ида была ему верным и надежным помощником в любом деле. И вот теперь, когда они достигли всего, о чем мечтали, на жену свалилась эта беда. Ни врачи, ни больницы, ни санатории не смогли остановить болезни — паралич, сковавший сначала только ноги, прогрессировал. Хайагош с трудом узнавал в этой исхудавшей, больной женщине свою Иду. Только на старых фотографиях вставало перед ним ее красивое лицо с умными спокойными глазами.

Чтобы жена не чувствовала себя обузой, Хайагош, как и раньше, советовался с ней обо всем, держался всегда ровно — спокойно и ласково.

— Расскажи мне все-таки, что у вас тут произошло?..

— Она так себя ведет, как будто не она моя, а я ее прислуга… Издевается надо мной… Я попросила ее вскипятить чаю. Захотелось согреться. Я все время мерзну, как будто подо мной лед. Так она скорчила такую мину!.. Я ее попросила остудить чай, ведь не пить же кипяток! Сам посуди! Лимона она сразу не принесла. Когда же я попросила лимон, она подала такой, который есть нельзя. Толстокожий, зеленый, весь в буграх! Неужели я это заслужила? Я попросила ее принести вместо лимона рому. Тут она взорвалась и закричала, что она не рабыня! При чем тут «рабыня»? Разве это не обязанность ее? Грубиянка! — На глазах у больной показались слезы. — Вот вам и благодарность за то, что я взяла ее в дом! Кормила, поила, одевала, учила всему! Она только того и дожидалась, когда я заболею, чтобы прибрать к рукам весь дом! Неужели трудно обращаться со мной по-человечески?..

— Хорошо. Я завтра же рассчитаю ее, — заявил Хайагош.

— А что мы тогда делать будем? — Госпожа явно испугалась. — Ведь она уже все в доме знает, может вести хозяйство… До глупости честна. Где ты еще найдешь такую? Но я не могу допустить, чтобы она надо мной издевалась. Каждый день она меня толкает все ближе и ближе к могиле.

Хайагош тяжело вздохнул.

— Я не позволю ей так обращаться с тобой! Я с ней строго поговорю, — пообещал он.

— Да, пожалуйста, — согласилась жена.

Выйдя на веранду, Хайагош остановился. На дворе стоял густой туман. Со стороны Пешта сквозь густую пелену еле-еле виднелись огни города.

Каролинка жила во дворе. В ее окне еще горел свет.

Хайагош невольно вспомнил, как он впервые пересек темный двор и зашел к ним на огонек.

Отец Каролинки умер в войну. Они с трудом сводили концы с концами. Мать приходила к Хайагошам стирать белье. Худенькая Каролинка носила ей воду, помогала выжимать белье. А потом умерла мать. Вот тогда-то Хайагош с женой и разрешили девочке жить у них в крохотной комнатушке, окно которой выходило во двор.

Первое время Каролинка помогала кое в чем по дому, но вскоре для нее нашлось дело в мастерской. Она окрепла, поправилась. Хайагошу стало приятно наблюдать за ней, разговаривать о том о сем. Каролинка расцветала прямо на глазах. Все чаще во время работы он вспоминал, что у него в доме живет длинноногая девушка, и от этого становилось радостно на душе.

Как-то поздно вечером он возвращался из кафе. Во всем доме светилось только окно Каролинки. Он постучал к ней в комнату и вошел — дверь не была заперта. А вышел от нее только на рассвете. С тех пор прошло почти двадцать лет. Каролинка привязалась к нему, все терпит и молчит. Как будто чего-то ждет.

С тех пор как супруга заболела, Хайагош стал чаще наведываться к Каролинке. «Не может быть, чтобы Ида ни о чем не догадывалась. Но ведь она никогда ни о чем таком не говорила. Вот только эти сцены стали повторяться все чаще. По-видимому, она что-то чувствует…» С этими мыслями Хайагош направился в комнату Каролинки.

Она сидела за столом и тихо плакала.

— Ну что там у вас опять? — спросил он, усаживаясь в кресло. — Почему вы не можете жить мирно, спокойно?

— А что я могу сделать? — проговорила сквозь слезы Каролинка. — Она мне всю душу истерзала.

— Потерпи, милая. Представь себя на ее месте.

— Сколько можно терпеть? Выполняю все ее желания. Понимаю, что больной человек привередлив. Тут как-то включила радио, как раз передавали вальсы Штрауса. А я так люблю Штрауса. Она просит выключить радио, оно действует ей на нервы. Хорошо, я выключаю. Начинаю вслух читать ей вечерние газеты. То я читаю слишком тихо, и она ничего не слышит, то я, видите ли, чересчур кричу, а она не глухая. То ей мешает свет, и я гашу верхний свет, то она недовольна, что у нее в комнате темно. Кипячу чай, так как она хочет пить. Приказывает остудить чай, так как он слишком горяч. Просит положить в чай лимон, нет, лучше налить немного рому. Вдруг требует еще и поджаренного хлеба. Я объясняю, что электрическая печка у нас неисправна. «Ничего, — говорит она, — хлеб можно поджарить и на углях». Значит, мне нужно идти колоть дрова. Я ей предложила сухарей — так нет, она во что бы то ни стало хочет поджаренного хлеба. Хорошо, я зажигаю плиту и поджариваю хлеб. Она берет кусок, подносит его ко рту, обнюхивает со всех сторон и кладет на тарелку. Я спрашиваю, в чем дело. Отвечает, что хлеб воняет дымом. И начинает кричать, что в доме хотят ее смерти. Я пытаюсь успокоить ее, а она все больше и больше расходится. Начинается припадок. Вызываем врача. Нет, больше так не могу. Лучше я уйду.

— Это глупо. Зачем тебе уходить? Она по-своему тебя любит. Бедняжку нужно понять.

— Делаю, делаю, и все я плохая!

Каролинка горько разрыдалась.

— Не принимай все так близко к сердцу, — сказал вставая Хайагош. — Все утихомирится. — И, погладив Каролинку по голове, пошел к жене.

— Я поговорил с ней, — сказал он больной. — Теперь все будет в порядке.

Хайагош прошел в кухню, разыскал холодное мясо и стал есть. Потом нашел ветчину и принялся за нее. «Черт знает, что за жизнь!» — подумал он устало. Поел и отправился спать. «Бедная Ида! И бедная Каролинка! И у Эви трудный год: приближаются экзамены на аттестат зрелости. А тут еще этот Кефалви ходит к ней…»

На дворе стоит густой туман; кажется, он заползает в комнату через щели в дверях и окнах. Хайагош чувствует, как туман забирается к нему под одеяло… А сотни тысяч людей лежат под открытым небом в окопах, в этом промозглом тумане. Ох, эта война…

«Ну, друг, Петер Хайагош, как у нас идут дела? — спрашивает он самого себя. — А как же на самом деле обстоят дела? Жена больная, стонет, дочь надо замуж отдавать, а тут еще спор с этими идиотами о женской гимназии… Каждый год стакан коньяку в день взятия Бастилии… Великая французская революция… Так как же идут дела, Петер Хайагош?»

Он застонал и повернулся на другой бок.

Настала пасха. В вязальной мастерской Хайагоша заканчивался весенний сезон. Правда, люди иногда еще оставались на сверхурочные часы, но уже все реже и реже. Раз в неделю Магда пораньше заканчивала работу, спешила домой и с нетерпением дожидалась прихода Лаци. Юноша стал частым гостем в доме Ача. Криштоф всегда радовался приходу молодого человека. Он и раньше чувствовал симпатию к этому парню, а теперь привязался к нему всей душой. Глядя на него, он вспоминал свою молодость.

Криштоф был намного старше Лаци, когда ему удалось стать учеником мастера, обучавшего его ремеслу. К книгам пристрастился поздно. Сколько времени было зря потеряно! А этому парню еще нет и семнадцати, но он уже квалифицированный рабочий, перечитал все книжки у себя в библиотеке, с пожилыми рабочими может поговорить на любую тему.

Мамаша Ач тоже полюбила Лаци. Ей нравилась его скромность и аккуратность. Никогда он в доме допоздна не засиживался: как только било десять часов, он тут же вставал, прощался и уходил домой. Правда, в глубине души она считала, что ее дочь достойна лучшего жениха. Ведь за Магдой ухаживали и такие парни, которые окончили гимназию. А этот — простой рабочий. Зато сразу видно: порядочный, скромный и такой рассудительный…

Лаци нравилось бывать у Магды, за разговорами время бежало незаметно. Иногда они ходили в кино или в театр. У них сложились простые, хорошие отношения. Как будто никогда и не было того воскресенья, когда он не застал ее дома, не было тогдашней обиды и разочарования.

Чем дальше, тем острее он чувствовал, что ему все больше и больше не хватает ее. В конторке у начальника цеха Оласа был телефон, по которому в случае крайней необходимости можно было позвонить в город. Когда Олас уходил в другой конец завода, Лаци иногда заходил в его конторку и быстро набирал номер вязальной мастерской, чтобы только услышать голос Магды и сказать ей несколько слов. Если во время работы позвонить не удавалось, он звонил после четырех из телефонной будки, стоявшей за воротами проходной.

Его все больше тянуло к ней в дом. Он любил сидеть с Магдой в передней, где тетушка Ач установила чугунную печку, обогревавшую и комнату и кухню, чувствуя близость этой девушки. Их взгляды часто встречались, Лаци брал руку Магды и подолгу держал в своей руке. Магде нравилось, что в Лаци нет грубости и развязности, как в других парнях. Он не шептал ей на ухо банальные слова о безумной любви и своем страдании, не лез целоваться. Иногда у Магды даже появлялось к нему чувство, похожее на материнскую нежность. Он казался ей одиноким, ищущим понимания. О любви она почему-то не думала. Ей было с ним хорошо, интересно. Когда они встречались, то не замечали, как летели часы.

Как-то вечером они остались в доме одни. Лаци вдруг встал и молча привлек девушку к себе, обнял и поцеловал.

— Магда, я тебя люблю. И радуюсь этому. У меня сейчас такое чувство, будто большая и чистая река подхватила меня и несет на своих волнах, и я не ощущаю собственного веса. Так легко и хорошо.

И Магда почувствовала себя счастливой. Обоим теперь казалось, что всю свою жизнь они только и делали, что ждали вот этого, готовились к нему.

Молодые люди гуляли по безлюдным улицам города, вдыхали весенние запахи. Потом пошел дождь.

Дождь… Какое настроение навевал теплый весенний дождь! Как он им нравился… Магда пряталась под зонтик, и они медленно брели по улицам, окруженные длинными сверкающими струями дождя, словно плотной сеткой. Дождь мягко пронизывал землю, обливал ветви деревьев, кусты, все-все, обещая богатый урожай. Он успокаивал, навевал сон, сливал все вокруг в нечто единое: и небо, и землю, и дома, и улицы, и людей, и деревья.

Они остановились на углу улицы и, забыв обо всем на свете, забыв, что дождь льет как из ведра, целовались.

Наступили сухие, но холодные дни. Ударили заморозки, покрыв кустарник серебряным инеем. Лаци и Магда ходили на курган, где юноша, сняв с себя зимнее пальто, расстилал его на молоденькую травку. Потом они усаживались на пальто и, тесно прижавшись друг к другу и не говоря ни слова, смотрели на луну, чувствуя, как свежий ветерок продувает их.

После воскресенья они подолгу бродили по улицам, напевая вполголоса какую-нибудь модную песенку. Разговаривали, строили планы на будущее. Лаци рассказывал, что он успел на прошлой неделе выучить по латыни, математике, химии. Магда не всегда понимала то, о чем он говорил, но терпеливо и внимательно слушала. Лаци рассказывал ей о своем друге Йене Риго, который в субботние вечера занимался с ним. И еще о том, что Йене заставляет его написать что-нибудь о заводе, о рабочих. И о том, что, может быть, с Востока придет сюда Советская Армия, тогда и у них в стране рабочий класс станет полным хозяином. И Лаци, может быть, выучится на географа. Будет много ездить по свету… Посмотрит различные страны и города…

Стоило одному из них прочитать какую-нибудь интересную книгу, как за нее жадно принимался другой. Читали они много, чуть ли не соревнуясь друг с другом. Тайно достали роман Шолохова «Поднятая целина», который ходил по рукам. Впечатление от книги было необыкновенно сильное.

Душевный подъем, который они испытывали, временами то у одного, то у другого сменялся спадом и каким-то страхом перед будущим.

Оба боялись потерять друг друга, и им иногда начинало казаться, что жизнь где-то расставила для них ловушки. Магда плакала беспричинно, а у Лаци больно сжималось сердце.

— Я чувствую, что нашему счастью скоро придет конец… — ревела девушка. — Такая уж я несчастливая. Ты слишком красив для того, чтобы остаться со мной.

— Почему ты так думаешь?

— Вот увидишь, что-нибудь да случится…

В такие минуты обоим казалось, что над их головами опускается какая-то железная завеса, лишающая их и света, и воздуха. Оба были чувствительными натурами, болезненно переживающими все превратности судьбы, так как жизнь тысячью примеров убеждала их в том, что беды и невзгоды подстерегают на каждом шагу и лишь чистая случайность спасает их от серьезной жизненной катастрофы.

Расставались они тяжело, но когда на следующий день Лаци звонил Магде, слышал в трубке ее веселый, как ни в чем не бывало, голос.

Как-то вечером Магда зашла к Хайагошам проведать больную супругу хозяина мастерской. С госпожой Хайагош она была знакома давно, с тех пор когда та еще не болела. Магда оценила честность и справедливость в отношениях хозяйки с учениками и сезонными рабочими.

На площади перед собором Магда купила букетик фиалок, зная, что хозяйка любит цветы. Издалека увидела, что перед домом Хайагоша стоит автомашина.

«В будний день доктор… — подумала Магда. — Видно, что-то серьезное…»

Через маленькую домработницу Хайагошей Ютку в мастерской знали, что творится в доме хозяина. Дочь Хайагошей Эвика была девушкой в самом соку. В четырнадцать лет она выглядела совершенно сформировавшейся, а через год врачи уже прописывали ей, чтобы охладить чересчур горячую кровь, успокоительное и настоятельно рекомендовали принимать холодные ванны. Доктор Кертеш по-дружески советовал родителям поскорее выдать дочку замуж, объясняя, что рано созревшие и слишком чувствительные девушки легко могут попасть в беду со своим горячим темпераментом. Следуя этим советам, родители Эвики отнюдь не имели ничего против ухаживаний Имре Кефалви, у которого была своя контора и небольшое имение под Будапештом. Тридцатилетнего Кефалви привлекало не только приданое, которое он надеялся получить за Эвику, но и ее не вызывавшие никаких сомнений чисто женские достоинства. Правда, до Кефалви у Эвики уже было два жениха: первым был фельдфебель Яки, который ухаживал за девушкой в течение нескольких месяцев и даже по секрету подарил ей перстень с аквамарином в знак нелегальной с ней помолвки, вторым — провинциальный ветеринар. Однако доктор Кефалви довольно легко устранил обоих соперников со своего пути, поставив их в безвыходное положение.

Когда Магда вошла в дом, горничная Ютка сидела в чисто убранной кухне, сложив руки на коленях.

— Ты что здесь сидишь? — спросила ее Магда. — Пошла бы погуляла, воздухом чистым подышала…

— Нельзя. Мне велено сидеть здесь и наблюдать. У Эвики сидит этот Кефалви…

— Ну и что?

— Они у Эвики в комнате. Вот получит она аттестат зрелости, и будет помолвка. А чтобы не случилось какой беды, господин Хайагош приказал по стене за диваном провести кнопку электрического звонка… Если Кефалви слишком осмелеет, Эвика позвонит — слово дала отцу, что позвонит. А я вот сижу и жду. Один раз она уже сегодня звонила. Я сразу же подбежала к двери, громко кашлянула и спрашиваю:

— Изволили вызывать, барышня?

— Что за ерунда! — не поверила ей Магда.

— Истинная правда! Сегодня уже был один звонок. Подожди немного, сама увидишь.

— А госпожа наверху? Спроси, могу ли я ее видеть.

— Хорошо, только ты отсюда не уходи, а если зазвонит — беги!

— А что я там должна делать?

— Покашляешь у двери, заглянешь, скажешь «пардон».

Оставшись одна, Магда молила бога, чтобы никакого звонка не было. К счастью, Ютка очень скоро вернулась.

— Иди, госпожа ждет тебя, — сказала Магде вернувшаяся Ютка.