Конец октября принес легкие туманы. В доме профсоюзов уже начали топить. Рабочим-строителям, целый день простоявшим на лесах на сильном ветру, было приятно посидеть вечером в хорошо натопленном помещении. Лаци Мартин иногда даже на неделе забегал в помещение профсоюзной группы: после напряженного рабочего дня хотелось побыть среди каменщиков и плотников, поговорить о том о сем. То выяснялось, что среди рабочих обнаружен доносчик, засланный начальством, и с ним нужно теперь держать ухо востро, то кто-нибудь сообщал об очередном провале партийного работника.

Обсуждали положение на фронте. Колар, как обычно, рассказывал о сообщениях московского радио. Старый Рабиц любил при этом вспоминать девятнадцатый год, когда он сам был красноармейцем. Лаци как губка впитывал все услышанное. Вскоре он уже совсем другими глазами смотрел на происходящие в мире события. Он заметил, что с тех пор, как начал работать в библиотеке, рабочие стали больше читать. Ему же самому доставляло большое удовольствие поговорить с кем-нибудь о книге, рассказать о жизни писателя, порекомендовать читателю ту или иную книжку. Во время таких бесед Лаци вел себя умно и логично, говорил с убеждением и жаром, свойственным молодежи.

Однажды вечером он, не дожидаясь остальных товарищей, вместе с которыми обычно возвращался домой, ушел пораньше, чтобы зайти к Йене Риго и поговорить с ним о покупке новых книг для библиотеки.

В этот вечер Колар решил провести собрание нелегальной партийной ячейки, которой он руководил. На столах разложили счета, бухгалтерские книги, квитанции, так что постороннему человеку показалось бы, что здесь обсуждают служебные дела. До сих пор Колару везло, он еще ни разу не проваливался и так хорошо владел искусством партийной конспирации, что его не могли выследить. Он был маргитварошским секретарем «Мемоса», так что никто не удивлялся, что он занимается профсоюзной работой. А о том, что он был секретарем парторганизации нелегальной компартии области Южный Пешт, никто из окружающих даже и не подозревал.

На собрании обсуждался вопрос о том, как лучше проводить линию партии в профсоюзной работе, где найти людей, которых можно подключить к партийной работе.

Криштоф Ач назвал Лаци Мартина.

— Вы знаете, это искренний и неглупый парень. Он недавно включился в профсоюзную работу, раньше были у него клерикальные настроения, и он этого не скрывал, — говорил старик.

— Клерикальные настроения… — перебил его Шуханг. — У него даже профашистские взгляды были.

— Нет, этого не было, — возразил Криштоф. — И отец у него старый кадровый рабочий, активный член профсоюза.

— Это еще ничего не значит, — гнул свое Шуханг. — А как он к хортистам относился? Вам это известно? Да и в поповской пропаганде по уши увяз… Сколько с ним пришлось повозиться! Уж кто-кто, а я-то знаю.

— Товарищи, — вмешался в спор Колар, — ведь никто не родится сознательным пролетарием. Всем это известно. Давайте выслушаем Криштофа.

— Вот мы говорим о создании Народного фронта, такого, как во Франции. В этой работе нам надо опираться прежде всего на молодые, свежие силы. Поэтому нам нужны такие люди, как Мартин.

— Если бы это зависело от тебя, то ты завтра же принял бы его и в партию, — съязвил Шуханг.

— Завтра еще рано, но, может, придет и такой день. Товарищи, когда я в свое время был наивным парнишкой…

— Это мы уже не раз слышали от вас, Криштоф, — заметил старый Рабиц, покуривая самокрутку, неподвижно глядя на пол. — Не будем уходить от сути дела. Я предлагаю ввести Мартина в состав правления профгруппы, — закончил Ач.

— Кто еще хочет выступить? — спросил Колар, повернувшись к Шухангу.

— Я хотел бы, — начал Шуханг. — Я не согласен с Криштофом. Мартин действительно неглупый и совестливый парень, и его можно использовать в работе. Я его хорошо знаю. Но ему еще нужно учиться и учиться. Он слишком наивен, даже сентиментален. Мартин не борец. Он еще только-только приобщился к нашим взглядам. И боюсь, что при первых же трудностях, при первом же провале наплюет на все на свете.

Стало тихо. Все задумались. Потом заговорил Колар:

— Это хорошо, что мы заботимся о своей организации, о ее крепости и единстве. Но, думаю, что Криштоф вовсе не собирался выбирать Мартина в центральный комитет. Наши организационные дела и связи мы должны держать в тайне… Но здесь идет разговор о легальной работе. Я тоже давно приглядываюсь к этому парню. Вы заметили, как энергично взялся он за работу в библиотеке? И люди стали больше интересоваться книгами, больше читать. Я думаю, его можно избрать членом правления. Да и мы все будем рядом. В чем нужно — поможем. Как ваше мнение, товарищ Фюлеп?

Йошка Фюлеп в детские годы был мальчиком на побегушках у стекольщика. Однажды, когда мальчик нес большое стекло для витрины новой хлебной лавки Брауна, на него налетел пьяный велосипедист. Стекло порезало Йошке руку, изуродовав два пальца. Недавно Фюлеп закончил курсы пропагандистов, которыми руководил один из доверенных лиц партии, журналист из газеты «Непсава».

— Я вполне согласен с тобой, Колар. Ведь что будет с профсоюзной работой, если вдруг однажды всех нас сразу накроют? Не должна же она останавливаться. Именно для этого важно, чтобы у нас была легальная база. А если будет арестован и этот ваш парень, то его на следующий же день выпустят, ведь он все равно ничего не сможет показать, даже если бы и захотел.

— А вы как думаете, дядюшка Лайош? — обратился Колар к Рабицу.

— Все правильно говорите. А библиотекарь из этого парня вышел хороший. Лучше, чем был я…

— Ну а ты, Карчи? — спросил Колар Шуханга.

— Я свое сказал…

— Тогда голосуем.

Все члены партийной ячейки единогласно проголосовали за предложение Ача.

— Мне нет необходимости говорить здесь о том, что товарищ Шуханг обязан и дальше воспитывать товарища Мартина. Видимо, он и сам чувствует себя ответственным за это, — сказал в заключение Колар, прежде чем перейти к другому вопросу повестки дня.

Через две недели, в воскресенье, на общем профсоюзном собрании Лаци тайным голосованием единогласно избрали членом правления профсоюзной организации.

Лаци направился к своему школьному товарищу Йене Риго, который жил в маленьком домике, переоборудованном из летней кухни. Все стены домика были заставлены книжными полками.

Лаци, в школе плохо разбиравшийся в математике, с помощью Йене «успевал». Сидели они за одной партой, и Лаци незаметно списывал у друга. Учительница долго ни о чем не догадывалась. Катастрофа разразилась незадолго до экзаменов, когда Йене заболел и Лаци провалился на контрольной работе.

Жили они недалеко друг от друга, но после окончания школы встречались редко. Причина заключалась не только в том, что Йене был протестантом, а Лаци католиком. Просто разошлись их дороги. Через общих знакомых они все же кое-что знали друг о друге. Лаци знал, что Йене успешно поступил в гимназию, что перед самыми экзаменами на аттестат зрелости у него неожиданно умер отец. Работал он вагоновожатым трамвая. Вел трамвай, вдруг ни с того ни с сего остановил его, не доведя до остановки, вышел и замертво свалился на землю.

— Ох, что было бы, если бы он остался в вагоне! Трамвай бы все мчался и мчался до самой остановки и врезался бы в стоящий там тридцать второй. Сколько жизней он спас! — обсуждали это событие люди.

Мать Лаци рассказывала, что на похоронах было столько народу, словно бургомистр умер. Все кладбище было заполнено людьми.

Смерть отца не могла не отразиться на дальнейшей судьбе Йене. В ту осень он собирался поступать в университет на философский факультет. А теперь не приходилось и думать об этом: ведь он остался единственным кормильцем в семье — у матери и сестренки.

На звонок Лаци дверь открыл сам Йене.

— Ого! — обрадовался Йене. — Давай заходи.

— Не знаю, вовремя ли я пришел. Хотел поговорить с тобой…

— Конечно, вовремя. Пожалуйста, не беспокойся.

Оба вошли в комнату.

— А у тебя холодно, — заметил Лаци, дотронувшись до печки.

— Я уже привык. Все равно ночью я сплю с открытым окном, вот и не разрешаю матери, чтобы она понапрасну топила печь.

— А я люблю тепло, — признался Лаци, усаживаясь на стул. — Так что плащ снимать не буду.

— Как хочешь.

— Давно мы с тобой не виделись, с тех пор как отец у тебя… — Лаци смолк, заметив на лице товарища гримасу боли. — Извини меня.

Оба помолчали, думая каждый о своем.

— Ну, расскажи, как ты живешь, — нарушил тишину Йене.

— После школы пошел на завод в ученики. Теперь вот работаю у барона Ачаи.

— А как же рисование? Ты же в школе прекрасно рисовал. Даже на конкурсе победил. Хотел стать художником.

— А я и стал маляром, — невесело улыбнулся Лаци, — чтобы быть поближе к живописи.

— Ну что ж, в руках у тебя хорошая специальность, а это большое дело. Несколько лет ничего не значат, захочешь — добьешься своего.

— Захочешь — добьешься… Нет. Одного желания мало.

И друзья разговорились так, как будто они и не расставались никогда.

— Я кое-что слышал о тебе. От общих наших знакомых, — сказал Йене.

— Самое главное ты не знаешь. Я вступил в профсоюз.

Йене не удивился этому:

— Рабочему человеку это необходимо.

— Да, знаешь, от моей религиозности ничего не осталось.

— Я так и подумал, когда услышал, что у тебя любовь… с замужней женщиной…

— Черт возьми!.. Откуда ты знаешь? — удивился Лаци.

— Мой двоюродный брат живет по соседству с Такачне и видел, когда ты ночью уходил от нее. Я его как-то спросил, не знает ли он что о тебе: живете все-таки на одной улице… Вот он и рассказал мне, а вообще он не трепач.

— А ты как живешь, Йене?

— Работаю. Университет пока оставить пришлось…

— Много читаешь? — Лаци показал на книги.

— Не могу сказать, что много, но читаю, конечно. Вот до марксизма еще не добрался. Работаю у братьев Шварц, они торгуют бечевкой, а я у них счетоводом.

— По-моему, лучше уж на заводе.

— В какой-то степени я тебе завидую, — сказал Йене. — Ты вращаешься среди рабочих, среди людей, которые что-то создают. О работе на заводе у меня есть представление. Знаю, что это тяжелая, грязная работа, но… в ней есть какой-то смысл.

Лаци кивнул.

— Для меня завод стал настоящей школой. Школой жизни. Теперь я знаю, как клевещут на… — Лаци хотел сказать «на коммунистов», но после небольшого колебания сказал: — …организованных рабочих.

— Я часто думал о том, — произнес Йене, — что в жизни все идет не так, как нас учили в школе… Учителя пичкали нас идеями о великой Венгрии, о ревизии Трианонского мирного договора. Убеждали, что соседние страны и их народы не имеют законных прав на территорию вокруг Дуная. Только венгры якобы имеют это право. Что это такое, как не оголтелый национализм? И вообще, знаешь, после школы такие понятия, как «право», «свобода», «равноправие», для меня зазвучали совершенно по-новому. Пришлось переоценивать ценности. В школе от нас требовали заучивать все, что нам говорили, и все принимать на веру. Нас, по-моему, старались отучить мыслить самостоятельно, собственной головой.

— А мне пришлось пересмотреть и такое понятие, как «бог», — сказал Лаци.

— Религия — это совсем другое. Если хочешь знать, среди крупных ученых с мировым именем немало верующих людей. Религия — это не проблема рационального ума, а внутренняя потребность. Давай не будем сейчас об этом говорить.

— На заводе я столкнулся с совершенно новыми для меня идеями. Помнишь, Йене, как нам прививали в школе каждый день ненависть к социал-демократии, к большевикам? И во мне это здорово засело. Сколько пришлось повозиться со мной моим товарищам, прежде чем я почувствовал в их словах правду!

— Ты что, вступил в социал-демократическую партию?

— Нет, что ты! Социал-демократы — это партия предателей и оппортунистов. Я работаю у строителей. Мне доверили заведовать библиотекой. Я для того и зашел к тебе, чтобы ты посоветовал, какие нам книги лучше купить. У нас есть двести пенге на покупку художественной литературы.

— Ого, хорошая сумма! Это мы с тобой еще обговорим.

— Знаешь, — заметил Лаци, — я себя сейчас так чувствую, как в далекие детские годы, когда мы с тобой придумывали разные машины: каждую неделю новый проект вечного двигателя, или подводная лодка, или летательный аппарат…

Оба засмеялись, потом Лаци серьезно произнес:

— Иногда мне кажется, что наша страна похожа на развалившуюся на части скалу, которую, как ни старайся, уже невозможно скрепить никакими обручами.

— Да, нам нужны реформы. Думаю, Ласло Немет[6] прав в том, что преобразования необходимо проводить под руководством людей, занятых духовным трудом, интеллигенции…

— Сначала нужно разрушить старое! — с жаром перебил друга Лаци, не заметив, что заговорил словами Шуханга. — Прежде чем строить, нужно расчистить место для стройки!

— Что ты собираешься разрушать? — удивился Йене. — Страну? Общество?.. Нацию? Уж не хочешь ли ты создать на старом месте государство анархии? Или устроить свободную пустыню?

— Ты меня не понял! — проговорил Лаци.

— Ты думаешь, только тебя одного беспокоит судьба родины? Те, кто собираются разрушать старое, построят новое общество, и поверь, чувство национальной чести и национального достоинства у рабочих выше, чем у нашего школьного учителя господина Барты.

Йене встал и, молитвенно сложив руки, зашептал слова молитвы, которую они выучили еще в школе и читали после очередной ссоры в знак примирения.

— А теперь мне хочется сказать тебе о двух вещах. Во-первых, мыслящая личность не должна бесповоротно связывать себя с какой-нибудь одной идеей. А вдруг завтра появится новая идея, более совершенная? Понимаешь?

— Понимаю, но…

— Подожди. Вот еще что. Это касается тебя. Я хорошо помню твои рисунки и школьные сочинения. Ведь эти сочинения учителя нам часто читали вслух. Ты бросил рисование. А писать ты не пробовал?

— Ты что мелешь!.. Мне даже странно это слышать…

— Почему странно? Если есть какие-то задатки для творчества, надо их в себе развивать. Ведь тебе есть о чем писать — о рабочих, о положении на промышленных предприятиях…

«Ох и фантазер же этот. Йене! И всегда им был», — подумал Лаци.

— А ты сам-то почему ничего не пишешь? Все только читаешь, что другие написали.

— У меня нет к этому таланта.

— А у меня нет образования. Я ведь в гимназии не учился. Стал рабочим, а не интеллигентом. А после восьмичасового рабочего дня на заводе писать не тянет. Сил не остается. Моя судьба отныне связана с судьбой рабочего класса.

— Выпьешь чаю? А то холодно, — предложил Йене.

— Нет, не беспокойся. Я скоро пойду домой.

— Подожди, я скажу матери. Она нам приготовит такой чай!

Йене вышел и вскоре вернулся.

— Сейчас будет. Ты, конечно, прав, это тяжело: работать на заводе и заниматься всерьез чем-то еще. Для этого нужно много энергии, а еще, конечно, нужны образование и смелость…

— Нет, ты уверен, что из меня что-нибудь получится? — явно волнуясь, спросил Лаци.

— Я хочу только сказать, что человек, у которого есть к чему-то способности, должен стараться проявить их во что бы то ни стало, испытать себя.

В это время в комнату вошла тетушка Риго, тихая и добрая женщина, неся на подносе две чашки с чаем и несколько кусков хлеба, намазанных смальцем и густо посыпанных красным перцем.

— Ну, зачем вы беспокоились? — смущенно заметил Лаци.

— Какое это беспокойство, кушайте на здоровье, Лацика. В такую погоду хорошо попить горячего чайку.

Старушка добавила в чай рому. Друзья с удовольствием пили горячий чай и с аппетитом ели бутерброды.

— У тебя еще есть какие-нибудь наставления для меня? — усмехаясь спросил Лаци друга, когда они снова остались вдвоем.

— Есть. Тебе нужно сдать экзамены на аттестат зрелости. Сдашь экзамены экстерном и будешь самостоятельно заниматься. За четыре года ты свободно сдашь за гимназический курс.

— У меня и без того дел хватает.

— Ничего. Другие дела можно отложить. Если сейчас запишешься в школу, к лету сможешь сдать экзамены экстерном.

— Скажи, тебе обязательно надо сегодня разозлить меня? Может быть, правда, я тебя послушаюсь в одном: завтра же куплю себе огромный глобус и начну заниматься географией. Я ее всегда любил больше всех других наук. А сейчас скажи-ка лучше: пойдешь ты со мной покупать книги или нет?

— Конечно, пойду. Да, у меня есть еще одно предложение для тебя.

— Только одно? Почему? — Лаци встал, протянул руку. — Пожалуй, надо бежать, пока не поздно.

— Постой, не спеши. В субботу гимназия организует бал. Приходи, я тебя представлю директору. Тебе не повредит, если ты заранее с ним познакомишься.

— Мне это ни к чему. Я, брат, рабочий человек.

— А я хочу, чтобы в тебе проснулось классовое сознание.

— Если для этого надо только одно — сходить в субботу на вечер в гимназию, я не возражаю. Пойдем, так и быть.

В субботу вечером, вырядившись в темно-синий костюм старшего брата, сшитый им на свадьбу, и черные замшевые полуботинки, купленные специально, Лаци пошел на гимназический бал. Подойдя к зданию, Лаци услышал музыку: играл духовой оркестр. В окнах мелькали танцующие пары, у дверей стояли гимназисты в форменных фуражках, с повязками на рукавах. Тут же торчала цыганка в пестрой шали, она торговала цветами и назойливо просила гимназистов пропустить ее в здание…

Лаци предъявил пригласительный билет — его пропустили.

В большом зале помимо гимназистов старших классов были их родители и кое-кто из отцов города, в том числе его высокопреподобие господин прелат Ковальски. Его красивый широкий пояс выделялся в толпе. Узнал Лаци и седого, краснолицего, сгорбленного бургомистра Сантоди-Чукаша, которого он не раз слушал на мартовских торжествах[7] у памятника Кошуту. Был тут и начальник полиции Вари в мундире с золотыми аксельбантами. О его зверствах Лаци много слышал от Шуханга. На сцене играл духовой оркестр призывного пункта, по паркету скользили танцующие пары. Лаци осмотрелся, но никого из своих старых школьных товарищей не увидел. Значит, кроме Йене, никто из них не попал в гимназию, да и не удивительно: все они были из рабочих семей.

«Зачем я послушался этого Йене и пришел сюда?» — подумал Лаци. Его так и подмывало выкинуть какой-нибудь номер: взять сейчас и во всеуслышание заявить: «А я вот самый обыкновенный рабочий. Член профсоюза строителей, заведую рабочей библиотекой. По убеждениям — интернационалист. Предлагаю: барона Ачаи — повесить, а его завод — национализировать. Есть у меня собственное мнение и о других…» — Фантазия Лаци разыгралась. Вот сам начальник полиции Вари, звеня саблей, отдает распоряжение, и Лаци уводят в участок, где долго и жестоко бьют. На следующий день барон Ачаи выгоняет его с завода. За учиненный в общественном месте скандал и подрыв существующего порядка его упрячут в тюрьму на несколько лет. А ведь это всего лишь простой гимназический бал, на который собрались отпрыски маргитварошских мелких промышленников и канцелярских служащих.

Кто-то тронул Лаци за плечо.

— Привет! Хорошо, что ты здесь, — сказал Йене. — Пойдем выпьем чего-нибудь.

Друзья сходили в буфет, выпили по рюмочке вишневого ликера.

— Пойдем разыщем директора гимназии, — предложил Йене.

В небольшом зале они увидели несколько важных господ, среди них был старичок в пенсне, с белым пушком на голове. Он по-менторски что-то объяснял толстоватому лысому мужчине, который крутил мясистыми пальцами сигару.

Йене и Лаци остановились поодаль от мужчин, поджидая, когда господин директор закончит говорить.

— Господин Хайагош, я убежден в том, что вы ошибаетесь. И берусь вам доказать, что место новой женской гимназии — на одной из центральных улиц города. Во-первых, установилась добрая традиция сосредоточивать все культурные учреждения в центре города. Во-вторых, испокон веков церковь и школа были связаны между собой. Предположим, что вы решили строить женскую гимназию где-нибудь на окраине города, тогда необходимо там же строить и церковь. А это, как вы знаете, невозможно.

— Скажите мне, пожалуйста, господин директор, — заговорил мужчина с сигарой. — Почему у нас центром города является площадь Сент-Маргит и улица Петёфи? Географически оба эти места находятся всего в нескольких сотнях метров от границы Пешта. Все городские учреждения непременно стараются войти в район Пешта. Однако сам город начинает расти в южном направлении, районы которого не имеют никакого сообщения. Теперь представьте себе гимназисток, особенно в зимнее время, когда они шлепают по лужам и снегу, а потом с промокшими ногами садятся за парту. Разве не целесообразнее разместить гимназию в географическом центре города? Между нами говоря, господин советник Беренди уже давно хотел освободиться от земельного участка, лежащего во впадине, и потому всегда залитого водой — это на улице Петёфи.

— Эти слухи дошли и до меня, — заявил директор, — но я лично сомневаюсь в их достоверности. Это свидетельствует о том, что господин советник Беренди готов пойти на большие жертвы, поскольку цены на земельные участки в центре города растут с каждым годом.

Хайагош встал, считая, видимо, что продолжать спор не стоит.

— Пойдемте посмотрим, чем там занимается молодежь. Мы еще вернемся к этой теме…

Директор только сейчас заметил обоих парней. Йене подошел к нему:

— Господин директор, я хотел бы представить вам моего друга, о котором я как-то говорил вам… Ласло Мартин.

— Как же, как же, помню.

Он встал и, бросив на Лаци внимательный взгляд через пенсне, протянул ему руку:

— Здравствуйте, в понедельник между пятью и шестью жду вас у себя в кабинете. Хорошо?

— Хорошо, господин директор, я приду, — благодарно вымолвил Лаци. — Спасибо.

Директор дружески кивнул ему и удалился.

— Пойдем-ка и мы танцевать, — предложил Йене.

В этот момент музыка смолкла, и танец кончился. Какой-то мужчина подошел к Йене.

— Привет, Йене, рад тебя видеть.

— Добрый вечер, господин доктор. Разрешите представить вам моего друга Ласло Мартина. Он интересуется социологией…

Лаци покраснел как рак:

— Ну чего ты мелешь…

Доктор с любопытством посмотрел на парня и протянул руку:

— Радаи, главный военный врач. А кроме того, тоже интересуюсь социологией. Приветствую, рад познакомиться.

Лаци пожал доктору руку.

— Вы не слушайте Йене, — заметил он. — Он вам тут наговорит…

— Ничего я не наговорю, — возразил Йене. — Работает он, доктор, на местном заводе. Простой рабочий человек. Прошу прощения, вот и Цуци. — Йене повернулся к высокой темноволосой девушке, которая подошла к ним. Познакомьтесь. Впрочем, с Лаци вы и так знакомы. Помните, как мы в детстве играли вместе?

— Ну как же, — улыбнулась девушка.

— Целую ручку, — вежливо сказал Лаци, совершенно ошеломленный тем, что эта красивая, элегантно одетая особа и есть та самая соседская девчонка Цуци, с которой они когда-то даже дрались.

— Думаю, что умнее ничего не придумаешь, — обратился доктор к Лаци, угощая всех сигаретами и закуривая сам. — Рабочий класс — самый интересный класс. В ходе работы мне приходилось встречаться с очень интересными людьми. К сожалению, я уже не смогу потратить несколько лет на составление социологической карты незнакомых мне районов страны.

— Из всего, что здесь сказал Йене, правда только то, что я работаю на заводе. У барона Ачаи.

— Это можно только приветствовать. Лучшей формой познания является опыт, — не унимался доктор Радаи. — Если бы я мог начать свою жизнь сначала, я бы несколько лет проработал на заводе… Так как именно там можно собрать такой богатый статистический материал по нации, о котором не может даже мечтать социограф — ученый с университетским образованием, работающий в каком-нибудь научно-исследовательском институте.

— Господин доктор, как поживает Роби? — поинтересовался Йене. — После экзаменов я его больше так и не видел. И здесь я его не вижу.

— Он здесь и не будет, — ответил доктор. — Потому что служит в саперной части в Дьёре.

Йене удивился:

— А разве он не поступил в политехнический?

— Нет, задурил парень, — усмехнулся доктор. — Ну что ж, молодые люди, я, пожалуй, вас оставлю, веселитесь как следует, — сказал доктор и, обращаясь к Лаци, добавил: — Буду рад вас видеть. Заходите ко мне, когда у вас будет время.

— Благодарю вас, с удовольствием зайду, — растерянно проговорил Лаци.

Доктор исчез в толпе.

— У меня есть подозрение, что вы хотите танцевать, — обратился Йене к Лаци и Цуци.

Девушка мило пожала плечами, а Лаци ничего не оставалось, как улыбнуться и пригласить ее на танец. В школе танцев он выучил несколько хороших фигур, но сейчас инстинктивно чувствовал, что может привлечь к себе ненужное внимание. Отказавшись от желания блеснуть своим искусством — а оркестр, надо признаться, играл очень хорошо, — Лаци осторожно вел свою партнершу.

— Расскажите, что было за это время с вами? — спросила его девушка.

— Ничего особенного. Приобрел специальность, теперь работаю на заводе.

— Вам там нравится?

Вопрос показался Лаци наивным, он улыбнулся и вместо ответа утвердительно кивнул головой.

— А как у вас идет учеба?

— Экзамены на носу. Лучше об этом не говорить.

Вдруг Лаци заметил, что в дверях зала показалась Магда. Что такое? Почему она здесь? Да еще в таком виде, отнюдь не подходящем для бала?

…Вязальная мастерская Хайагоша находилась в соседнем доме. В тот вечер Магда осталась на сверхурочную. Ей позвонила Эвике, дочка Хайагоша, и сообщила, что неожиданно заболела мать и надо передать отцу, приглашенному на бал, чтобы он как можно скорее ехал домой. Набросив на себя пальто, Магда побежала в здание гимназии. Она пробилась сквозь кордон гимназистов, стоящих у входа, быстро взбежала по лестнице и заглянула в зал.

Танец как раз кончился, и Магда увидела в толпе Лаци Мартина, который, осторожно поддерживая под локоть, вел высокую красивую девушку. Вскоре к девушке подошел другой молодой человек и пригласил ее на танго. Лаци пристально смотрел на Магду. Почему-то она показалась ему одинокой и заброшенной, и ему стало жаль ее.

После своего возвращения из Дьёра Магда редко вспоминала Лаци. Сейчас, увидев его здесь, она удивилась и обрадовалась. И сразу же вспомнила, как они стояли на площади Дамьянич, смотрели на горящий самолет и вдруг неожиданно для себя самих взялись за руки… Потом он обещал зайти к ней, а она укатила в этот Дьёр. Может, подойти к нему сейчас, поздороваться и снова пригласить в гости? А вдруг он тогда обиделся? Конечно, обиделся. Совсем после этого пропал из виду.

А вот и Хайагош. Увидев Магду, он сразу же направился к ней. Оба вышли на улицу.

— Мастерскую закроешь сама, Магдушка. Наверное, у жены опять сердечный приступ…

Подняв воротник пальто, он быстро пошел вперед.

Магда закончила работу, закрыла мастерскую, а ключ отдала привратнице.

Вышла на улицу и пошла в сторону дома. Остановилась и решила, что лучше поехать на трамвае, будто почувствовала, что на остановке ждет трамвая Лаци, который почему-то не выходил у нее из головы, после того как она увидела его на гимназическом балу.

Встреча на трамвайной остановке удивила и обрадовала обоих. Они вошли в вагон, радуясь счастливому случаю, который свел их.

— Почему вы так поздно едете домой? — спросил Лаци.

— Задержалась на работе.

— А я был на вечере в гимназии. Пришли туда с другом, но он вдруг куда-то исчез. Мне стало скучно, и я сбежал.

— И очень хорошо сделали. Иначе ведь мы бы не встретились с вами. Я уже давно хотела объяснить вам… В прошлый раз пригласила вас, а потом… Не сердитесь, что так получилось… Неожиданно пришла телеграмма. Нужно было срочно выехать.

— Я знаю об этом от вашей мамы.

— Меня так мучила совесть.

— Напрасно… Сейчас я рад, что снова вижу вас.

— Я тоже рада этой неожиданной встрече.

Оба рассмеялись.

«Какая же она прелесть! — подумал Лаци. — Как просто держится!»

— Вы разрешите проводить вас? — спросил Лаци, когда они вышли из трамвая.

— Очень хорошо, мне не придется одной пробираться в такой темноте.

Лаци взял девушку под руку. Когда они дошли до ворот ее дома, она спросила:

— А чем вы занимаетесь завтра вечером?

— Читать собирался…

— Знаете, братишка принес мне два билета в театр на «Гамлета». Можно вас пригласить?

— Хорошо. Только уж на этот раз без обмана. А то я вам верить перестану.

На следующий день вечером они смотрели в театре имени Мадача «Гамлета». После спектакля долго бродили по улицам, все говорили, говорили и не могли наговориться. Расставаясь, решили встретиться снова в четверг.

В понедельник после работы Лаци пошел в гимназию.

— Что вы хотите? — спросил его директор.

— Мы с вами разговаривали в субботу на балу, меня представил вам Йене Риго…

— А, Йене Риго. Очень хорошо. В чем же дело? — Чувствовалось, что он ничего не помнит.

— Я хотел бы сдать экстерном экзамены.

— Для какой цели?

— Хочу получить аттестат зрелости. Мои родители бедные люди и не могли дать мне образование. Я пошел работать на завод. Сейчас захотелось учиться самостоятельно… Я бы хотел попытаться…

— Ах, вот как… Хотите стать интеллигентом?

— Я хочу учиться.

— У вас же есть специальность. Что же вам еще нужно? Что же, по-вашему, будет, если дети рабочих вдруг начнут рваться в интеллигенты?

Лаци показалось, что он ослышался или чего-нибудь не понял.

— Как вы изволили сказать?

— Я сказал, что у вас в руках уже есть ремесло.

— И все же я хотел бы учиться дальше.

— А вы хорошо подумали?

— Да.

— Тогда заполните вот эти анкеты, приложите необходимые марки. Вот вам программа, в ней все подробно расписано. В июне можете являться на экзамены.

— А раньше нельзя?

— Не спешите так, мой друг! Я потом посмотрю, как у вас будут идти дела…

Жаль, что Йене не слышал этого разговора. Неисправимый идеалист Йене!