Тиби Грюн проснулся рано. Ночь он спал беспокойно, часто просыпался, потом забывался ненадолго и опять просыпался. И вот сейчас лежал, и сон никак не шел. Тиби Грюн уж и считать начинал: досчитал до тысячи, бросил. Старался ни о чем не думать, а мысли назойливо осаждали его. В конце концов ему надоело мучиться, и он, повернувшись на спину, лежал на нарах и смотрел через окошко во двор, залитый чистым, слегка подсиненным светом луны.

«Сон придает силы, — подумал Тиби. — До сих пор на сон я не жаловался, а если теперь спать перестану, то долго не протяну». Лунный свет не попадал в это барачное помещение, и оно походило на настоящую тюрьму.

Тиби вспомнил чистенькую комнатку учителя Васила Казинова.

Год назад они вместе с Мари провели ночь в его домике, засыпанном снегом. Через окно в комнату вливался поток лунного света, расцвечивал узоры домотканой скатерти на столе. В комнате было тепло, возле натопленной печки безмятежно спала Мари. А он лежал и думал о том, что сейчас встанет, поправит подушку под головой у Мари и полюбуется на нее спящую. Три года они уже были вместе. Он любил ее еще больше, чем раньше, и любил смотреть на нее, когда она спала.

Вот уже целых три месяца он не виделся с ней.

Свадьбу тогда они справили в Селенче, а Васил Казинов был у них свидетелем во время обручения. Нотариус за плетенку вина взялся совершить все необходимые формальности. Надев через плечо ленту цвета национального флага, он торжественно провозгласил: «Вы явились передо мной, чтобы…» Как раз в этот момент под окнами раздались громкие пьяные крики, и нотариус, не закончив своей торжественной речи, выскочил на улицу, чтобы узнать, в чем дело. Ужинали они у Васила.

В семье Васила все были православные. Отец его, Питер Касаш, плотник по профессии, женился на русинке, да и сам Васил взял себе в жены русинку; дети его были похожи скорее на русских, чем на венгров. В небольшом закарпатском селе, затерявшемся среди поросших густым лесом гор, мирно жили русины и евреи, а потом там появились и венгры. Это было не так уж глупо, когда они с Мари три года назад, опасаясь преследования, которым подвергались евреи, сбежали в это село. Там жил единственный двоюродный брат матери Тиби — Изидор Кахан. Он торговал лекарственными травами. Старик ладил с крестьянами, и ему без особого труда удалось договориться со старым нотариусом насчет оформления брачного контракта.

Что это было за время! Они с Мари бродили по горам, вместе с местными девушками собирали различные травы, которые дядюшка Изидор высушивал и продавал своим постоянным клиентам. Из березового сока они приготовляли туалетную воду. Здесь, в патриархальной сельской глуши, вдали от взбудораженного войной мира, все эти манипуляции дядюшки Изидора казались делом простым и естественным. В каморке дядюшки Тиби нашел несколько специальных книг по ботанике и занялся изучением флоры Венгрии. Мари охотно поднималась в горы вместе с Тиби, туда, где раскинулись пышные альпийские луга.

А теперь Тиби сидел в этом концлагере и не мог поверить, что все это было на самом деле. Было лето, когда они с Мари бродили по горным пастбищам, опьяненные запахом скошенных трав. Была зима, когда маленькая деревушка, казалось, утонула в глубоком снегу, а они в теплом уютном домике Васила садились за стол и пели песни — венгерские, грузинские и русские. Васил любил петь «Сулико», удивительно задушевную песню, совершенно не похожую на их венгерские песни, но такую красивую…

Васил Казинов — двухметровый гигант с чистыми голубыми глазами, добрый и искренний человек. Носил он тяжелые туристские ботинки с шипами, потому что ему приходилось много бродить по каменистым горным дорогам. Васил водил в горы своих учеников, показывал им, рассказывал много интересного.

Дядюшка Изидор жил на другом конце села. В ту ночь в горах дул сильный ветер, и сосны, росшие на склонах гор, жалобно стонали. Васил не выпустил их в такую погоду из дома.

Потом Тиби получил повестку. Тринадцатого октября тысяча девятьсот сорок первого года их батальон вошел в Кашшу. Тиби служил в подразделении, состоящем преимущественно из евреев. Они отпускали себе пейсы и одинаково хорошо изъяснялись по-чешски, по-русински, по-еврейски и по-венгерски и даже кичились своей интеллигентностью. Венгров они недолюбливали, так как при чехах жилось свободнее, никто не обзывал их жидами. Стоило северным районам Венгрии снова отойти к Венгрии, как их жизнь стала адом. Целых два года Тиби прослужил в этом подразделении, где на каждого нацепили шестиконечную желтую звезду, а пейсы приказали отрезать. Издевательства над людьми стали нормой.

Рассвет пришел вместе с сигналом подъема. Луна спряталась, первые солнечные лучи коснулись горных вершин. Дежурный будил тех, кто не проснулся сам, кричал и толкал спящих ногой.

Тиби встал в очередь у крана, чтобы умыться. Снял рубаху, по пояс вымылся холодной водой и почувствовал себя бодрее. Так хотелось вынести все это, выжить… ради Мари и ради тех изменений, которые могут произойти.

Через несколько минут с котелком в руках он уже стоял в очереди за баландой. Где-то в горах раздался выстрел как напоминание всем этим людям о том, что в лесах живут партизаны; они не выпускают из рук оружия, не прекращают борьбы с врагом. А здесь живешь в лагере смерти. С каждым днем лагерное кладбище все увеличивается. Человек, попадающий сюда, обычно не находит в себе силы, чтобы выстоять.

Кто хочет выжить, должен бежать отсюда, бежать в горы и с оружием в руках сражаться с врагом, а если и погибнуть, то в борьбе, погибнуть бойцом. Тиби это было ясно. Когда он сидел в полиции на улице Зрини, стойко перенес побои и унижения, он поверил в себя, в свои силы, в свою способность к сопротивлению. Но там он был не один. Рядом были товарищи, которых так не хватало ему сейчас. Верные и стойкие, с ними можно выдержать все. И пойти на любой риск.

Крутом вооруженная охрана, состоящая из эсэсовцев. И все же побеги случаются. Правда, всех, кто бежал, поймали и вернули в лагерь — кого живым, кого мертвым. Живых публично казнили.

Большинство людей в лагере — больные, измученные постоянными истязаниями. Их судьба предопределена. Тиби искал себе товарищей, которые, как и он, хотели во что бы то ни стало вырваться отсюда. Кое-кого нашел. Они вместе строили планы побега, жили надеждой: если другим не удалось, может быть, им повезет…

После завтрака раздавалась команда — и роты с лопатами и кирками отправлялись на работу. Работали в долине, насыпая железнодорожное полотно. Одни носили камни и щебень, другие рыли туннель, третьи рыли канаву. Весь склон горы усеян людьми. Казалось, они могли бы перенести эту гору на другое место.

Там-то у Тиби и его товарищей родилась идея бежать. Было их четверо — Грюн, Беркович, Штайнер и Удварди. Все четверо работали на вагонетке, нагружали ее землей, камнем, а она под действием собственной тяжести медленно спускалась по канату в карьер. Все четверо притормаживали катящуюся вагонетку, чтобы она, чего доброго, не сбила опору, на которой крепится канат. Каждый раз, когда вагонетка приближалась к опоре, всех охватывал страх: остановить вагонетку нужно вовремя, а внизу бездна. Все четверо, напрягая силы, старались тормозить: скрипели жалобно колесики, на которых ходила вагонетка, бревно, подставленное под колеса, трещало, и вагонетка останавливалась на самом краю. Потом пустую вагонетку тянули снова наверх. На обратном пути у них бывала свободная минутка, чтобы наскоро перекурить.

Удварди вытащил из кармана сигарету, прикурил, и сигарета пошла по кругу. Все с удовольствием затягивались. На какой-то миг Тиби показалось, что никакого концлагеря нет. А есть горы, чистый сосновый воздух и работа. Быть может, когда-нибудь после войны он приедет сюда вместе с Мари… Когда поезд будет проходить по этой насыпи, он расскажет ей, как когда-то работал здесь…

Тиби невольно следит глазами за вагонеткой. Она как раз проезжает у них над головой и, все ускоряя свой бег, удаляется к опоре, которая со стороны выглядит как огромный лыжный трамплин. Тиби заметил, что на этот раз вагонетка движется быстрее, чем следовало бы. Но, быть может, это только так кажется. Весь путь вагонетка проделывает за какие-нибудь три-четыре минуты. Повсюду работают люди, раздаются крики, слышны скрежет и стук лопат и кирок. Если смотреть издали, картина внушительная, но посмотри с близкого расстояния — и увидишь, как измучены эти люди, как медленно они шевелятся.

Взгляд Тиби словно магнитом притягивает к себе движущаяся вагонетка. Вот четверо затормаживают ее ход. Пора уже идти на смену. И в этот момент одно из бревен, которым тормозят вагонетку, с треском ломается, и человек, который подкладывал это бревно под колесо, поддетый им, летит в бездну. А трое других все еще пытаются затормозить вагонетку, хотя их сил для этого явно недостаточно. Все это происходит в считанные секунды. Человек обычно в таких случаях не успевает сообразить, что еще можно сделать, чтобы предупредить аварию. Единственное спасение сейчас для этих людей — спрыгнуть с вагонетки и каким-нибудь чудом уцепиться за опоры, бросив вагонетку на произвол судьбы. Но все трое словно окаменели, гибель товарища как будто парализовала их. Они понимают, что катастрофа приближается с каждым мигом, но не способны даже пошевельнуться.

Тиби Грюн слышит, как кто-то громко кричит им:

— Прыгайте!

Вагонетка срывается с рельсов и, несколько раз перевернувшись в воздухе, выбросив из себя людей, с треском и грохотом врезается в насыпь.

Эхо повторяет этот треск и грохот, потом неожиданно наступает такая тишина, что становится страшно.

Люди подбирают исковерканные тела узников, кладут их на носилки и несут в лазарет.

А стражники уже кричат:

— Продолжать работу!

Скоро становится известно, что все пострадавшие при аварии умерли. Во время короткого отдыха Тиби глазами подзывает к себе Удварди, они отходят в сторонку. Беркович и Штайнер молча присоединяются к ним.

— Послушайте, ребята. Сегодня ночью нужно попытаться, — решительно говорит Тиби. — Дальше откладывать побег нельзя. Пока нас здесь еще не угробили… Давайте уточним кое-что…

Удварди подавлен. Он не может прийти в себя после только что виденной страшной картины. Ведь то же самое могло произойти и с ними!

Беркович испуган:

— Избавьте меня от этой затеи! Я передумал. Все равно поймают и затравят собаками!

— Вспомни Келлера, — тихо говорит ему Тиби.

— Меня это не интересует. Я никуда не пойду.

— Знаешь, ты кто? — меряя колючим взглядом Берковича, говорит Удварди. — Трусливое дерьмо. Вот кто!

— Уж не думаешь ли ты, что все здесь передохнут, а ты останешься в живых? — спрашивает Штайнер.

— Оставьте его, ребята! Не хочет идти с нами — пусть остается, — отмахивается от него Тиби, и Беркович отходит в сторону.

Друзья уже не раз ломали себе голову над тем, как лучше бежать из лагеря, и пришли к одному мнению: бежать нужно в том месте, где лагерь соприкасается с лесом. Это северная сторона лагеря, и охраняется она двумя часовыми. Тиби предложил бесшумно напасть на одного часового, обезоружить его, потом так же обезоружить другого.

Договорились, что после отбоя, когда все будут спать, они с интервалом в десять минут втроем выйдут в уборную.

Начинать решили час спустя после отбоя.

Тиби Грюн вспомнил Келлера.

Из Кашши их перевели в Хуст, затем они строили укрепления под Лутаса, на плечах носили кирпичи, камни. Через год их перевели в Ньиредьхазу, где к ним прибыл новый командир — старший лейтенант Келлер. Распространился слух, что Келлер католик и добрый человек. До армии он работал на каком-то химическом заводе инженером и был призван в армию как офицер запаса. По воскресеньям он разрешал навещать солдат их знакомым и родственникам, пропускал их в казарму. Во взвод, где служил Тиби Грюн, попал некто Гофман, который до армии работал хирургом в клинике. Это был высокий толстый мужчина с очень белой кожей, светлая голова и золотые руки. На своем небольшом веку он сделал уже много труднейших операций и был известен в лучших клиниках Европы. Гофман очень любил поесть, и все деньги, какие у него имелись, тратил только на еду. При всем том он был непрактичен, как ребенок.

Когда Гофман в первый раз появился в части, вместе с ним приехала жена, элегантная, старше его по возрасту женщина. Приехали они на такси. Муж вышел из машины с сундучком в руках, набитым банками с консервами, и вещмешком за спиной. Жена принялась разыскивать командира. Ее провели к старшему лейтенанту.

— Господин старший лейтенант, мой муж, несмотря на молодость, один из лучших хирургов Европы. Его руки — национальное богатство. Известные профессора подписали прошение о том, чтобы его не забирали в армию. Они заверили нас, что этому прошению не сегодня-завтра будет дан ход и муж сможет вернуться к своей работе.

— Понимаю вас, — кивал Келлер.

Женщина улыбнулась и продолжала:

— Хочу просить вас, господин старший лейтенант, будьте снисходительны к нему. У него есть некоторые странности. Не будьте к нему слишком строги.

Старший лейтенант понимающе кивал:

— Будьте спокойны, я побеспокоюсь о нем.

Госпожа Гофман встала и протянула Келлеру руку:

— Я знаю, что вы, господин старший лейтенант, верующий человек, католик. Я тоже католичка. И теперь я буду спокойна за мужа.

— Никто не виноват, что один человек католик, другой иудей, — заметил старший лейтенант.

Успокоенная супруга удалилась.

Их часть направили на Украину. Когда они пересекли государственную границу и покинули родную землю, начались невиданные строгости. Келлер показал, на что он способен. Как выяснилось, он ненавидел евреев за то, что они распяли Христа. В лаборатории, где он работал до войны, в его подчинении было несколько евреев, и он избавился от них при первой же возможности. Здесь, в армии, он распоясался. Когда они проехали Польшу и поезд перевалил на восточные склоны Карпат, состав остановился. Было разрешено выйти из вагонов, чтобы сходить по нужде, но далеко расходиться запретили. Гофман, которому вечно хотелось есть, увидел неподалеку виноградник и направился к нему. Сам наелся винограду и товарищам принес в шапке. Тут паровоз засвистел, все солдаты уже были на месте, а Гофман, задыхаясь, бежал за составом. Келлер наблюдал за ним из окна офицерского вагона. В конце долгого пути, когда часть прибыла на фронт и дальше нужно было двигаться пешком, Келлер построил роту и приказал Гофману выйти из строя:

— Король святой Иштван в свое время издал приказ, согласно которому вору отрубали руку. Ко мне как-то приходила супруга Гофмана и умоляла меня, чтобы я поберег золотые руки ее мужа. Теперь я вижу, на что способны эти руки. Я обещал вашей жене позаботиться о вас, и я сдержу свое слово. Я сделаю все для того, чтобы отбить у вас желание воровать.

Из строя вышли четверо солдат с ореховыми прутьями в руках и подошли к Гофману.

— Начали! — скомандовал им Келлер.

И солдаты начали бить Гофмана по рукам. Келлер остановил их только тогда, когда руки Гофмана были исхлестаны в кровь.

Спустя две недели после этого произошел новый инцидент: Гофман съел неприкосновенный запас консервов. И на этот раз Келлер построил роту и приказал виновнику выйти из строя.

— В первую мировую войну тому, кто съедал неприкосновенный запас консервов, полагался расстрел! Я считаю себя вправе расстрелять Гофмана, но мне просто жаль пулю на него.

Из строя вышли четыре солдата с палками в руках.

— Начали! — скомандовал старший лейтенант.

Солдаты начали бить несчастного. Он упал. А когда Гофман уже недвижимый лежал на земле, старший лейтенант приказал:

— Добейте его!

Глядя на искаженное злобой и ненавистью лицо командира, Грюн понял в тот момент, что их командир ненормальный. Сейчас, вспоминая об этом, Тиби чувствовал, как по его спине ползут мурашки.

Лежа на нарах, Тиби то и дело поглядывал на часы. Время тянулось медленно.

…А потом было рождество. Вся рота готовилась к праздникам. Келлер предоставил им двое суток отдыха. Целый день его не было видно. Удварди тогда тоже был вместе с Тиби.

Под вечер начали раздавать посылки, полученные из дому, солдаты стали примерять новые свитеры, шарфы, теплое белье. Ели домашнее печенье, сало, пересказывали друг другу содержание полученных писем.

Когда стемнело, все стали готовиться ко сну, располагаясь в длинном сарае, служившем когда-то конюшней. В тот рождественский вечер Тиби впервые откровенно разговорился с Удварди. Выяснилось, что он имел в Пеште собственную ювелирную мастерскую, изготовлял серебряные украшения. Жена работала машинисткой на заводе медицинских препаратов, была спортсменкой, отлично каталась на коньках и лыжах и мечтала о том, чтобы поехать в отпуск в Альпы, жить там в бревенчатом туристском домике, окруженном елями. Юдит очень любила зиму, любила спорт. И очень любила мужа. Чувствовала себя совершенно счастливой и делала счастливым его.

После рождения второго ребенка она располнела, но стала еще прелестнее. Удварди, не стесняясь, рассказывал разные интимные подробности о жене. Тиби слушал его, а сам в откровения не пускался. Он любил Мари, но говорить о ней и о своей любви к ней казалось ему кощунством.

Их прервал стук в дверь. В конюшню вошел капрал Шанта, охранник, неплохой парень. Кто-то скомандовал «Смирно!». Шанта только махнул рукой. Подошел поближе к Тиби и Удварди, наклонился и, растирая замерзшие пальцы, тихо сказал:

— Беда, ребята. Наш старик, видать, тронулся. Выставил на стол все свои семейные фотографии, зажег свечи, пьет и плачет.

— Плачет? — удивился Удварди.

— Точно, — подтвердил Шанта, — горько плачет, видно, тоскует по семье.

— Мы тоже тоскуем, — тихо заметил Тиби.

— А он запил! Пристал ко мне и спрашивает, умею ли я играть на скрипке. Уж не свихнулся ли? На всякий случай имейте в виду.

— Благодарим вас, господин капрал.

Шанта пошел к двери. Удварди, который как раз был дневальным, скомандовал «Смирно!». Шанта козырнул ему и, повернувшись, сказал:

— Спокойной ночи. Приятного вам рождества.

После ухода капрала в конюшне поднялся невообразимый гвалт — все стали обсуждать новость.

Кто-то посоветовал на всякий случай быть наготове тем солдатам, которые умеют играть на каких-нибудь инструментах.

— Пусть ему палач играет на скрипке, — проворчал Удварди.

— А если этим можно облегчить положение всех остальных? Почему бы не поиграть на скрипке? — бросил Шингер.

Дверь конюшни снова распахнулась. На этот раз на пороге показался фельдфебель Бойтош.

— Кто из вас умеет петь рождественские песни? — спросил он, оглядывая собравшихся.

В роте было много католиков, которые неплохо пели. Вызвалось несколько человек.

— Чтобы через десять минут все были готовы петь! Танцоры среди вас есть?

Все молчали.

— Танго, чардаш или что-нибудь?..

Все продолжали молчать.

— Дневальный, отобрать двадцать человек! И чтобы через десять минут все были построены во дворе, перед квартирой господина старшего лейтенанта. Я их обучу сам.

Фельдфебель еще раз суровым взглядом оглядел всех и вышел из конюшни. Гвалт среди солдат усилился. Возмущению их не было предела.

— Садист! Чтобы у его детей было такое рождество, как у нас!

Удварди с большим трудом навел порядок:

— Да заткните же вы наконец свои глотки! Лучше оденьтесь потеплее! Кто умеет петь, пусть начинает, другие будут подпевать!

— А зачем ему понадобились танцоры? — с беспокойством спросил Тиби.

— По-моему, он просто валяет дурака. Это как в анекдоте: «Кто умеет играть на рояле? Ага, вы! Тогда марш на кухню чистить картошку!» Задумал что-нибудь в этом же духе.

— Но ведь нужно набрать целых двадцать человек!..

С трудом удалось отобрать двадцать человек. В это число попал и Шингер.

Старший лейтенант, набросив на плечи меховую шубу, сидел у открытого окна и смотрел во двор. Горящие свечи освещали его лицо и расставленные на столе фотографии родственников.

Фельдфебель приказал развесить по деревьям фонари, и двор стал похож на большую сцену. Позади стоял хор, а на переднем плане — двадцать человек, отобранных для танцев.

— По моему счету «раз, два, три» хор запевает рождественскую песню, а танцоры начинают танцевать. Понятно?! — гаркнул фельдфебель. — Раз, два, три! Начали!

Песня еще как-то удалась, а танец явно не получался. Тогда унтер-офицеры начали направо и налево раздавать солдатам оплеухи.

Старший лейтенант, то и дело отхлебывая из бутылки, с любопытством поглядывал на происходящее во дворе. Потом жестом подозвал к себе фельдфебеля и что-то тихо сказал ему.

— Грязный сброд! Свиньи! — закричал на солдат фельдфебель. — Убийцы Христовы! Все вы ленивые псы! Танцорам снять с себя рубашки и штаны! Живо!

— Мы же замерзнем! — вскрикнул Шингер.

— Молчать! Застрелю! — пригрозил Бойтош.

Люди начали сбрасывать с себя одежду, запрыгали, закружились, как одержимые, чтобы хоть немного согреться.

— Снять ботинки! Начали петь! Раз, два, три!

Вновь зазвучала рождественская песня, а танцоры запрыгали на снегу. Унтер-офицеры хохотали до упаду.

Через час старшему лейтенанту наскучило это зрелище, он захлопнул окно, и Бойтош приказал солдатам идти в конюшню.

Шингер умер на следующее утро, а через четыре дня скончалось еще девятнадцать человек.

Вспоминая ту страшную зиму на Украине, Тиби думал о том, есть ли предел человеческому терпению и покорности, как долго может сносить человек самые чудовищные издевательства. Чего только не пришлось вынести ему и его товарищам! Были, конечно, попытки сопротивления, но их топили в крови. Значит ли это, что и сейчас следует уступить, сдаться фашизму без борьбы? Нет! Тиби содрогнулся от этой мысли.

Он взглянул на часы: стрелки показывали десять. Настало время действовать. Он тихо взял свой вещмешок и направился в уборную, чувствуя, что десять минут в ожидании следующего товарища будут для него самыми мучительными.

Встав в темный угол, он ждал. Услышав чьи-то шаги, вдруг вспомнил, что они не договорились о самом главном: кто же будет убивать часового? Достаточно одного крика часового или одного его выстрела, чтобы поднять на ноги всю охрану лагеря.

Самый сильный среди них — Удварди. Значит, ему нужно будет душить часового, чтобы тот даже не пикнул. А он, Тиби, в этот момент всадит часовому нож в грудь. Интересно, кто сегодня стоит на посту? Ну, да все равно!

Правда, еще есть путь к отступлению: вернуться в барак, лечь на свои нары, а утром начать все сначала…

Но вот пришел Удварди. Десять минут прошли быстрее, чем думал Тиби. Вдвоем ждать было уже легче. Они тихонько перешептывались, прислушиваясь, не идет ли кто. Прошло десять минут, а Штайнера все еще не было. Они подождали еще десять минут, надеясь, что вот-вот из темноты появится Штайнер, но его все не было. Не может быть, чтобы он уснул.

— Вот тебе и раз, а еще ругал Берковича! — проговорил Удварди.

— Ладно, попытаемся без него.

— Раз уж мы с тобой вдвоем остались, давай попробуем незаметно пролезть под проволокой.

— Да, но тогда у нас не будет оружия.

— А так нас скорее обнаружат. Через два часа придет смена, найдут труп часового и бросятся в погоню. Если же удастся пролезть под проволокой, до утра мы далеко уйдем.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Тиби. — Пошли.

Было темно, луна еще не взошла. Друзья легли на землю и медленно поползли, часто останавливаясь и вслушиваясь в ночную тишину.

Место они выбрали удачно, часовые их не заметили. Под изгородью проползли незаметно и поползли в сторону леса, все еще не отваживаясь встать. Потом пошли шагом. До опушки леса добрались вовремя. Как раз из-за леса показалась луна и осветила окрестности.

— Что бы с нами ни случилось, стоило рисковать, — проговорил Удварди.

— Надо спешить. Утром за нами вышлют погоню.

— До утра мы далеко уйдем, в нашем распоряжении целых семь часов. В лесу нас искать — как иголку в стоге сена.

— Может, нам повезет и мы встретим партизан… Вот тогда уж мы будем в полной безопасности. А пока радоваться еще рано.

Они перевалили через холм и стали спускаться вниз, избегая тропинок и дорог. В долине нашли ручей и долго шли по воде, чтобы запутать следы на случай, если по следу пустят собак. Потом стали подниматься в гору. На ней рос такой густой кустарник, что идти было трудно, одежда у них порвалась, руки кровоточили.

— Давай повернем обратно, — предложил Удварди.

— Жалко, зря потеряли время…

— Пропадем здесь, если не повернем обратно.

Идти было все труднее и труднее, но вскоре кустарник кончился. Удварди посмотрел на часы:

— Половина четвертого, черт возьми! Скоро рассветать начнет.

Опять двинулись вперед. Скоро вышли на какую-то дорогу.

Небо стало бледнеть, уже можно было разглядеть близлежащие предметы. Дорога сначала спускалась в долину, затем снова уходила в гору, до половины заросшую лесом; выше ни леса, ни кустарника не было, тянулся один сплошной луг с вкрапленными кое-где огромными камнями. В долине возле самой дороги одиноко стоял домик лесника. На заборе сушилось белье, значит, в домике жили люди. А вот из собачьей конуры вылезла собака и, далеко выставив передние лапы, лениво зевнула.

— Прежде чем взойдет солнце, нам нужно успеть перевалить на другой склон, — заметил Удварди. — Если застрянем на лугу, нас сразу же заметят внизу.

— Перевалим… По прямой тут не больше километра.

Они пошли дальше; оба очень устали, но ни один не хотел показывать этого. Сойдя с дороги, сделали большой крюк, чтобы подальше обойти домик лесника.

— Не знаю, не рискнуть ли нам?.. — начал Тиби. — А что, если этот лесник связан с партизанами?..

— А что, если он связан с гитлеровцами?

— Тоже верно.

Они уже поднимались в гору, когда Удварди снова заговорил:

— Подождать бы, пока лесничий выйдет из дому. С хозяйкой его было бы легче договориться. Может, молока бы дала…

Тиби ничего не ответил на это, и они молча шли дальше. Оба чувствовали, что ушли от лагеря не ахти как далеко.

— Если бы знать, где находятся партизаны! — произнес Тиби.

— Может, они совсем рядом… и откуда-нибудь следят за нами… А может, до них не один день ходьбы…

— Да нет, они где-нибудь поблизости… Сейчас вся Югославия борется против фашистов.

— Теперь уж ничего не поделаешь. Раз решились, нужно набраться терпения. Отойдем подальше, там где-нибудь поговорим с крестьянами. Они ненавидят фашистов и помогут нам.

— Правильно, — согласился Тиби. — Важно сейчас уйти подальше.

В семь часов солнце вылезло из-за горы и залило светом всю долину.

Они остановились и огляделись, не зная, куда идти дальше.

И вдруг где-то внизу залаяли собаки. Тиби и Удварди уже вышли из леса, и их было нетрудно заметить снизу.

— Быстрее через хребет! — крикнул Удварди и побежал в гору.

Тиби последовал за ним. Они бежали, уже ни на что не надеясь, задыхались и спотыкались все чаще и чаще.

Вдруг Удварди упал, в тот же миг донесся звук выстрела. Через несколько секунд послышалось еще несколько выстрелов, потом короткие очереди из автоматов. Пули поднимали маленькие фонтанчики пыли. Тиби бросился на землю и пополз к Удварди, который лежал на спине, широко раскинув в стороны руки. На груди у него расплылось небольшое пятно крови. Тиби поднял его, взвалил себе на плечи и понес к обломку скалы, до которой было несколько шагов. В это время в Удварди попала еще одна пуля.

Укрывшись под скалой, Тиби снял Удварди с плеча, положил на землю.

— Ты слышишь меня, старина? Отвечай!

Удварди медленно открыл глаза и посмотрел на Тиби.

— Скоро нас накрыли, — проговорил он.

— Подожди еще…

Грудь Удварди с шумом вздымалась, потом опадала. Тиби понимал, что Удварди вот-вот умрет; он обнял друга, прижал к себе.

Выстрелы стихли, зато лай собак стал слышен явственнее.

Еще несколько минут — и погоня их настигнет. Тиби ждал, когда это произойдет, и ему припомнился другой случай, тоже связанный с лаем собак.

…Их выстроили на палубе большого парохода. Раввин стоял перед капитанским мостиком и говорил им: «Своим трудом вы служите интересам родины! Все — родные сыны ее!» Ветер раздувал его черную бороду и длинные пейсы. Тиби тогда хотелось крикнуть раввину: «Заткнись, предатель!» Но все молчали, застыв на палубе готового к отплытию парохода. На берегу собралась целая толпа провожающих, родных и знакомых, кто-то привел с собой собачонку, которая без передышки лаяла с завываниями. Раздался резкий гудок парохода. Раввин остановился на полуслове, потом быстро, на ходу договаривая какие-то слова, бросился с парохода на берег. Он знал, куда едут эти люди… А они, солдаты, вернувшиеся наконец на родину, думали тогда и надеялись, что лагерь, куда их переводили, будет похож на курорт по сравнению с тем, что было на фронте…

Тиби смотрел на друга, но перед ним лежало уже безжизненное тело. Жаль, что они не напали на часового. Сейчас у него был бы в руках автомат и он смог бы защищаться.

Собаки набросились на Тиби, он подставлял им ноги, но ученые псы мгновенно вырвали у него из руки нож. Подошли солдаты, отогнали собак — надо было доставить беглеца в лагерь живым.

Пришли туда около полудня. Перевязав кое-как израненные руки, Тиби бросили в карцер. Там же в углу лежал избитый до полусмерти Штайнер. К вечеру оба немного пришли в себя.

— Почему ты здесь? — спросил Тиби.

— Сначала я испугался и не пошел к вам. Смотрел на часы, понимал, что нужно идти, и не мог. Прошел час, кругом было тихо, и я понял, что вам удалось бежать. Подумал: раз удалось вам, может, и мне удастся. Меня поймали, когда я подлезал под колючую проволоку. Весь лагерь подняли по тревоге.

Вечером, когда подразделения вернулись с работы, роты построили во дворе лагеря. Было еще светло, и можно было разглядеть лица солдат. Тиби и Штайнера поставили к стенке. Командир заговорил о преступлении, которое они совершили… Тиби искал глазами среди собравшихся Берковича. Ему хотелось как-нибудь дать тому понять, что он не жалеет о случившемся, но Берковича он так и не нашел, все лица расплылись перед ним…

Штайнеру завязали глаза, а Тиби оттолкнул от себя руку унтера с повязкой. Он слышал слова команды, слышал лязг затворов, видел направленные на него дула стволов и заставил себя думать о той комнате в горной деревушке, где спала Мари и лунный свет падал на узорчатую льняную скатерть…