Когда Магда и Лаци хотели остаться одни и отдалиться хоть на время от повседневных забот и тревог, они шли на курган. Сумерки гасили краски дня, оставляя дневное тепло, размывая четкие контуры домов и деревьев, рассасывая дым и копоть от разрывов бомб, приглушая суету и ужас, окутывая город на несколько часов миром и тишиной.

На закате солнца город никогда не бомбили — обычно самолеты появлялись под вечер или ночью. В часы, когда не было налетов, люди спокойно ужинали, делали необходимые дела, а когда ложились спать, у всех была только одна мысль: увидят ли они завтра друг друга? После воздушных налетов исчезали навсегда целые улицы и кварталы города, знакомые семьи, родные, друзья. Все прекрасно понимали, что жизнь и смерть — дело случая, и все жадно цеплялись за жизнь. Жили надеждой дожить до конца войны. После передачи последних известий в десять часов вечера по радио объявляли сообщения службы противовоздушной обороны. Люди знали, что где-то под прикрытием ночи летят бомбардировщики и несут свой смертоносный груз, предназначенный для них. А потом ревели сирены, и все бросались в подвалы и сидели, пока не исчезала опасность.

В этот вечер, согретый дневным солнцем, Магда и Лани шли вдоль железнодорожного полотна на курган. Вот уже позади остались дома, стоящие на окраине. Ветер шевелил листья деревьев и гладил траву.

Лаци обнял Магду за плечи и привлек к себе. Они шли и смотрели на огромный затемненный город, лежащий внизу, на громадное высокое небо, раскинувшееся над ними, в котором медленно зажигались далекие звезды.

— По-моему, это последнее военное лето, — заговорил Лаци. — И все же… конец войны кажется таким далеким. Неужели она все-таки кончится? И не будет светомаскировки? Везде свет, на каждой улице фонари, и весь город — море огней… А сейчас каждый день на наши головы летят бомбы. И ничего нельзя толком понять — на что надеются эти хортисты, да и гитлеровцы тоже?.. Они ведут себя так, как будто сила по-прежнему в их руках. А ведь советские войска уже в Карпатах. И все же война, наверное, еще не скоро кончится… — Он помолчал, а потом продолжал: — Порой мне кажется, мы до этого времени не доживем, и в то же время я уверен, что мы не можем погибнуть. Может быть, это наша любовь дает мне такую уверенность…

Лаци лег на землю и стал смотреть в небо. Магда присела рядом и положила его голову себе на колени. Она любила слушать Лаци. О чем бы он ни говорил — о политике, о войне, о событиях в стране, о рабочем движении, о будущем, о своем взводе, товарищах, об их семьях, — все было ей интересно.

— На этой неделе, — опять заговорил Лаци, — зашли мы с Шухангом в корчму, просто посидеть и поговорить. И вдруг — ты представляешь? — он мне говорит: «Способный ты парень! Только нужно, чтобы твои способности были направлены на настоящее дело. Ты должен учиться писать, Лаци. Ведь ты умеешь замечать в жизни то, чего не видят другие. И умеешь рассказать о том, что видишь. И еще хорошо, что ты любишь задумываться над всем. Обязательно напиши о нас и о тех рабочих, которые сами решительно встали на революционный путь и стараются направить других по этому пути. Они как закваска для хлеба, а ведь о них у нас ничего не написано…» Знаешь, Магда, о том же говорил мне и Йене Риго. Это удивительно!.. Вот кончится война, и начнется другая жизнь. И можно будет поехать куда угодно — посмотреть, как живут люди в других странах, как живут рабочие. Вот бы поехать в Париж! Жить в подвале, недоедать, лишь бы учиться. Или поехать в Москву! Это столица совершенно нового мира. Пожить там и написать книгу о жизни в Советской стране. Мне кажется, после войны будет все, что хочешь. Как ты думаешь?

— Я боюсь думать об этом. Боюсь загадывать, — тихо сказала Магда. — Почему нам должно повезти больше, чем другим, и мы доживем до конца войны? Ведь кругом гибнут люди. В тюрьме в соседней камере сидела женщина. Ее посадили за то, что она тайком варила мыло и торговала им. Кто-то донес на нее. Что с ней сделали в тюрьме — я не знаю. Но однажды женщине стало плохо. Она долго кричала из своей камеры, звала на помощь — никто из надзирателей не отозвался. А наутро она уже была мертва. Хозяйничают фашисты. Что они еще могут выкинуть — неизвестно. Многие наши друзья и знакомые исчезли неизвестно куда. Что сталось с Грюном? Где твой старший брат? Что с Франци? И что ждет тебя и меня?

— Я знаю, что тюрьма наложила отпечаток на тебя. Ты никак не можешь забыть тот ужас. — Лаци погладил руки Магды.

— Я боюсь, Лаци… Боюсь не смерти, а жандармов, пыток, боюсь причинить зло товарищам.

— Не думай об этом. Все общественные рабочие организации сейчас распущены. Товарищей призвали в армию, на трудовую повинность. Оборвались старые связи. Настанет время, когда все это будет восстановлено. Тогда мы будем отдавать общему делу все свои силы. А сейчас тебе не стоит беспокоиться.

Между тем совсем стемнело. В траве стрекочут кузнечики, в леске неподалеку громко поют птицы.

Лаци прижимает к себе Магду, целует, шепчет горячие и ласковые слова, и Магда счастлива от того, что может отдаться любимому…

Потом они возвращаются — Лаци провожает Магду домой. У ворот встречают дядюшку Криштофа — он только что слез с велосипеда и заводит его во двор.

— Лаци, зайди-ка на минутку! Мне надо кое-что сказать тебе, — говорит он.

Магда, поцеловав Лаци, скрылась в доме, а старик прислонил велосипед к сараю, подошел к юноше, протянул руку.

— Не смог бы ты завтра вечерком зайти к Бранковичу? — тихо спросил он.

— В маленькую корчму за ратушей?

— Да, да. В корчму Бранковича, часов в семь. Там и поговорим.

— Хорошо.

— Только об этом никому ни слова. — И Криштоф пошел к дому. — Пошли со мной, вместе поужинаем.

— Нет, дядя Криштоф, спасибо, уже поздно. Как бы воздушная тревога в пути не застала.

Старый Ач озабоченно посмотрел на небо:

— Да, верно.

Когда Лаци добрался до дому, по радио передавали последние известия. Мать, по обыкновению, держала остатки ужина на теплой плите; отец собирался спать, Пишта, забившись в уголок, что-то читал.

Лаци сел за стол ужинать. По радио говорили о положении на Европейском театре войны. Потом заиграли вальс Штрауса.

— Может, сегодня оставят нас в покое, — проговорил Янош Мартин, закуривая последнюю перед сном трубку. — Эх, если бы мне привелось вцепиться господину Черчиллю в глотку!

— Наверное, о том же думает и Гитлер, — заметил Лаци.

— Правда, может, не он сам посылает сюда самолеты, — продолжал Мартин. — Сколько людей гибнет здесь каждый день? Может, завтра наша очередь?

Лаци не собирался спорить с отцом. Последнее время они жили в таком напряженном состоянии, что достаточно было одного неловко оброненного слова — и разгорался скандал.

— Конечно, под бомбами гибнут мирные жители, — сказал Лаци. — Но каждая бомбардировка — это удар по гитлеровцам, и это приближает конец войны. Самое главное — знать, на чьей стороне мы стоим.

— Я стою на стороне собственной семьи, — без колебания заявил Янош Мартин. — И если в тебе есть хоть капля человечности, ты тоже не сможешь рассуждать иначе.

— В этом ты прав, отец, — согласился Лаци.

— Ну, вот видишь! — торжествующе сказал отец. — Поэтому я и говорю, что если бы когда-нибудь мне в руки попался тот мерзавец, который посылает летчиков бомбить нас, я бы ему!..

— Отец, ты только не очень геройствуй тут, — подала свой голос мать.

— Летчикам тоже не сладко летать в темноте, когда вокруг разрывы зениток, — отложив книжку, отозвался из своего угла Пишта. — Война есть война.

— Замолчи! — оборвал его отец. — Неужели вы не понимаете, о чем я говорю? Я не сторонник Гитлера. И никогда им не был. Чтоб ему околеть! Но что мне за польза, если ради победы русских или англичан погибнет вся моя семья?

Лаци было жаль отца, который всю жизнь отдал семье, трудился не покладая рук, а в девятнадцатом сражался за Советскую власть в Венгрии.

— Давай поговорим спокойно, отец. Ты прав в том, что каждому дорога своя семья. Она дорога и каждому из тех солдат, которые служат в Советской Армии или воюют на Западном фронте. Значит, в чем же здесь дело? Кто главный враг? Кого надо душить? Мне кажется, не стоит особенно далеко замахиваться, наш враг гораздо ближе…

Янош Мартин, покуривая свою трубку, тихо, словно сам себе, сказал:

— Я никого не хочу душить, сынок. Нам бы только в живых остаться. В народе говорят: лучше быть живой мухой, чем дохлым львом. До сих пор нам как-то везло. Все-таки наша Венгрия — довольно тихий островок в этой буре…

— Ты же горевал, что всех нас разбомбят, а сейчас вдруг заговорил о тихом островке? — не удержалась тетушка Мартин.

Пишта хмыкнул и вышел из комнаты, а отец продолжал:

— Фронт! Разве вы знаете, что такое фронт? Поляки, французы и русские узнали, что это такое. А мы от этого избавились.

— Фронт не за горами. Он уже близко, — возразил Лаци. — Будем ли мы сидеть сложа руки, пока другие воюют за нас, или и нам пора начинать действовать — вот в чем вопрос.

— А что ты предлагаешь? — отец даже закашлялся.

Лаци пожал плечами:

— Не знаю.

— Тогда чего же ты болтаешь?

— До сих пор пока ничего нельзя было делать — не было возможности. Сейчас настало время задуматься и решить вопрос, кого нам следует схватить за горло.

Мартин не ответил, махнул рукой и пошел в спальню. К Лаци подошла мать, погладила его плечо:

— Чего ты хочешь, сынок? Подумай обо мне. Ференц погиб. Что будет, если я и тебя потеряю, а? — Она заплакала.

Ночь прошла без бомбардировок. Настало воскресное утро. В девять часов с минутами радио прервало свои обычные передачи и объявило воздушную тревогу. Надрывно завыли сирены. Мартин всю семью отослал к соседу Абелю, который у себя в саду устроил бомбоубежище.

Карой Абель купил дом два года назад. Начал он работать на маленькой вязальной машине, за годы войны разбогател, построил мастерскую в конце дома, там у него постоянно работало человек пять рабочих. Он был простым и общительным человеком и охотно пускал соседей в свое бомбоубежище. Когда Мартины спустились туда, там было уже несколько человек. Лаци с удивлением увидел Хайагоша, начальника Магды.

Узнав Лаци, он тотчас же подозвал его, махнув рукой:

— Идите сюда, молодой человек! Вы живете по соседству?

Лаци с неприязнью посмотрел на Хайагоша, вспомнив рассказ Магды о нем, но тем не менее сел рядом.

— А как вы здесь оказались? — спросил Лаци, лишь бы что-нибудь сказать.

— Был здесь у Абеля.

— А, ведь вы оба занимаетесь текстилем! — вспомнил Лаци.

— Плаваем в одном челноке… — подтвердил Хайагош.

В дверях показался Абель. Это был высокий светловолосый мужчина с коротко подстриженными усиками и голубыми глазами. Его беременная жена спустилась в бомбоубежище еще раньше.

— Что там наверху, господин Абель? — с беспокойством спросил Янош Мартин. — Что-нибудь слышно?

— И слышно и видно. Над городом столько бомбардировщиков, что они могут стереть весь Будапешт с лица земли. Летят и блестят на солнце. И видно, как вокруг них то и дело разрываются зенитные снаряды, — спокойно говорил Абель, будто рассказывал о футбольном матче.

— Словом, началось, — заметил Мартин.

— Хорошо, что мы далеко от центра. Вряд ли они станут бросать свои бомбы на такие крохотные домишки, — с надеждой в голосе произнес Хайагош.

— С такой большой высоты точно бомбы не сбросишь, — махнул рукой Абель. — А тут их еще истребителя беспокоят, так что они могут сбросить бомбы где попало.

— Дорогой, отойди от двери, — обратилась мадам Абель к мужу.

В этот момент страшный взрыв потряс все вокруг. Люди прижались друг к другу. Хайагош свалился на пол, Лаци помог ему встать. Заплакала какая-то женщина.

— Успокойтесь ради бога. Ведь слезами тут не поможешь, — не выдержал Мартин.

Раздался новый взрыв. Несколько минут было абсолютно тихо, никто не смел даже пошевелиться.

— Где-то недалеко разорвалась… — произнес Лаци.

Он подумал о том, где сейчас может быть Магда. Во дворе у Ачей было отрыто неглубокое убежище, обшитое досками… Может ли оно защитить?..

…Перовая и самая разрушительная бомбардировка Маргитвароша была третьего апреля. Девятнадцатого марта немцы оккупировали страну, и с тех пор английская авиация регулярно бомбила венгерские города. В результате первой бомбардировки только в Маргитвароше погибло не меньше тысячи человек. После этого налета Лаци по-настоящему понял, что стоит за скупыми газетными строчками о том, что Дрезден, Лейпциг или Берлин такого-то числа подверглись бомбардировке.

В то солнечное безоблачное утро он стоял во дворе дома и смотрел на небо, по которому плыли вражеские бомбардировщики, оставляя за собой причудливые хвосты, а воздух вокруг содрогался от хлопанья зениток. Бомбардировщики шли на большой высоте, и зенитки не доставали их, а самолеты все летели и летели, и, казалось, им не будет ни конца ни края. Потом начали рваться бомбы, поднимая огромные фонтаны земли, весь город заволокло дымом и пылью.

Мать выскочила из дому и стала Лаци звать:

— Лаци, сынок! Иди скорее домой!

Потом наступила тишина.

Через несколько минут снова завыли сирены, возвещая отбой воздушной тревоги. Тогда Лаци вместе с Пишти побежали в центр города, чтобы узнать, что с Магдой. Они перебежали через железнодорожное полотно и увидели страшную картину разрушения. Улицы с маленькими домишками словно и не было — вместо нее сплошные развалины, а среди них работали санитары: выискивали мертвых и раненых, вытаскивали их из-под развалин. Трупы лежали на той части тротуара, которая не была завалена обломками строений.

Дома, который нужен был Лаци, не было и в помине. Взрывная волна смела его с лица земли. Сохранился только погреб, который, казалось, еще крепче врос в землю. Лаци влез через квадратное отверстие в погреб и увидел там человек двадцать убитых. Они лежали в разных позах, большей частью это были женщины и дети.

Зачем, думал Лаци, англичанам понадобилось бомбить рабочий жилой район, ведь все мужчины в это время на заводах? В газетах уже не раз писали о террористических бомбардировках, но он считал это не больше не меньше как пропагандистским трюком. Теперь стало ясно, что это определенная стратегия противника. Цель ее — нанести чувствительный удар по военной промышленности: ведь после нескольких таких налетов люди, вопреки всем писаным и неписаным распоряжениям, вместе со своим скарбом, погруженным на ручные повозки, покидали город, растекались по деревням, потому что там было безопаснее.

Перепрыгивая через обломки и воронки, Лаци и Пишти искали Магду. Неужели она лежит сейчас где-то здесь, среди развалин? Поверить в это было невозможно.

И вдруг она сама явилась, живая и невредимая. Лаци бросился к ней, обнял и долго не мог разжать объятий.

Они пошли на свой курган, сели на самом верху. Над Чепелем все еще стояло огромное облако пыли: видимо, заводы основательно разбомбили.

— Я очень обеспокоена, Лаци, — тихо вымолвила Маг-да. — Наши уезжают в Тёрёксентмиклош. Отец сказал — будет лучше, если мать с детьми уедет на несколько месяцев к родственникам. И еще сказал, что к рождеству в Пеште будут русские.

— До рождества еще целых полгода, — возразил Лаци.

— Так-то оно так. Мать настаивала, чтобы я тоже поехала с ними. Она очень боится за меня. Отец сказал, чтобы я сама решала. И еще вот что. Сегодня утром к нам пришел Франци Бордаш и спросил, могут ли товарищи рассчитывать на мою помощь.

— Франци Бордаш? — удивился юноша. — Ведь он же в тюрьме сидит!

— Сидел, но освобожден: срок кончился. А теперь, видимо, ушел в подполье. Появился он у нас рано утром, поговорил сначала с отцом, потом со мной. Ты догадываешься, о чем он говорил?.. А я не знаю, что мне теперь делать, как поступить. Ты же знаешь, какая я трусиха. Боюсь, выдержу ли?.. Ведь мне хотят доверить жизнь товарищей. Хватит ли у меня сил, чтобы выполнять задания? Не лучше ли мне уехать с матерью в деревню? Как ты думаешь, Лаци?

— Дорогая, ты ведь и до этого выполняла поручения, сидела в тюрьме, а вышла — и опять пошла к ребятам, сразу же, на той же неделе. Говорила матери, что остаешься на сверхурочную, а сама что-то делала…

— Делала, но… Как бы тебе сказать… То были мелочи, теперь дело идет о другом, о серьезном…

— Я тебя понимаю, — сказал Лаци. — Знаешь, вчера у меня с отцом вышел спор, собственно говоря, о том же самом. По словам отца, у нас сегодня только одна задача — сохранить себя для завтрашнего дня, уберечь свою жизнь. Это говорит не он один, говорят это и другие люди, которые ненавидят фашизм, но не хотят сделать ни одного шага для борьбы с ним. Да ведь человек-то ценится не по словам, а по делам! Такой войны, как эта, мир еще никогда не видел. На всех фронтах сражаются миллионы людей. Ежедневно гибнут тысячи и тысячи…

Лаци лег на землю, подложил руки под голову.

— А мы тут должны, значит, во что бы то ни стало оберегать себя, да? Это же стыдно! Вот кончится война, и народы нас спросят: неужели в вашей стране не нашлось силы, способной что-нибудь сделать, то есть внести свой вклад в дело борьбы с фашистами? Что я делаю? Что делает мой отец, который в девятнадцатом году был красноармейцем, а теперь лишь исправно платит профсоюзные взносы?.. Сколько раз на наших семинарах мы говорили о решительной борьбе за социализм, о роли пролетариата. Московское радио каждый день говорило о том, что необходимо создавать партизанские группы, небольшие самостоятельные группы, способные вести борьбу. А теперь скажи мне, где эти партизанские группы? Кто их создает? Почему ведутся эти разговоры о том, что самое важное — остаться в живых? В общем, Магдушка, решай действительно сама. Поступай так, как велит тебе совесть.

Лаци решил быть точным, чувствуя, что Криштоф Ач зря или из-за какого-нибудь пустяка не позвал бы его в корчму к Бранковичу. Ровно в семь часов он вошел в корчму. Все столики были заняты, много народу толпилось перед стойкой. Еще в субботу по округе разнесся слух, что Бранкович получил пиво, и никто не хотел пропустить случая побаловаться им.

Лаци огляделся, но не увидел ни Криштофа, ни кого-нибудь другого из своих знакомых. Он заглянул в соседнюю комнату — и там ни одного знакомого. Лаци подумал было, не перепутал ли он время этого свидания, но тут к нему подошел официант с полным подносом и тихо сказал:

— Вы ищете Криштофа Ача?

— Да.

— Идите через двор, в комнату направо.

Лаци вышел во двор. Слева стоял одноэтажный жилой дом. Возле заброшенного цветника валялись ящики, пустые бочки. Справа находились складские помещения, а чуть-чуть подальше, за занавешенной дверью, висела табличка «Комната для игры в карты. Только для членов клуба».

В комнате за обтянутым зеленым сукном карточным столом сидели Криштоф Ач, Шуханг, Колар с картами в руках; на столе перед каждым стояло по бокалу пива. Окно выходило на пустынную улочку.

Помещение это выбрано неспроста, подумал Лаци, отсюда можно незаметно ускользнуть от полиции.

— Иди сюда, подвигай стул! — подозвал Лаци Шуханг.

Поздоровавшись со всеми за руку, Лаци сел.

— Дай и ему карты, Криштоф, — сказал Шуханг.

— Только я играть не умею, — признался Лаци.

— Мы тоже, — усмехнулся Шуханг. — Один Криштоф только умеет.

— Бывало, на фронте картишками баловались, когда затишье настанет… — сказал Криштоф.

Лаци взял в руки карты.

— Хорошо вы тут спрятались, в укромном уголочке. Если бы не официант, я бы вас не нашел…

— Ладно, перейдем к делу, — сказал Колар. — Итак, профсоюзы распущены, а мы вот все-таки существуем. И должны начинать как-то действовать. Время требует от нас сказать свое слово: ждать, когда придет Красная Армия, а до тех пор сидеть сложа руки, или же что-то делать? Ведь речь сейчас идет о нашей родине, об ее освобождении. Что должен делать сейчас рабочий класс?

— Дайте мне винтовку, а в кого стрелять, я и сам знаю, — нетерпеливо перебил Колара Лаци.

— Настанет время и для стрельбы, Лаци. Это от тебя не уйдет. Подчас же листовка значит больше, чем снаряд, — возразил Колар. — Так что не удивляйся, если ты получишь по почте в конверте Национального банка такие листовки, за которые, если их у тебя найдут, осудят немедленно на десять лет.

— Я не боюсь, — произнес Лаци.

— Вот эти листовки и нужно распространить среди надежных людей.

— Со временем дело дойдет и до вооруженной борьбы, — заметил Шуханг.

— Я понял и согласен выполнить любое задание.

— Другого ответа мы от тебя, Лаци, и не ожидали. Что делается у вас на заводе, Криштоф?

— Заложили несколько ящиков взрывчатки в стену, замазали цементом, так что ничего не заметно. Все нормально. А у вас?

— Укладываем кабель, сверху заливаем бетоном, а перед этим пробиваем кабель гвоздями. Им ни за что не найти места, где произойдет короткое замыкание.

О деле разговаривали просто, обыденно. Лаци понял, что эти люди не одними разговорами занимаются, что листовки, о которых шла речь, только часть огромной работы.

Криштоф попросил счет у официанта и расплатился. Когда все вышли на улицу, Колар спросил Шуханга:

— А что с Хайагошем?

— Сегодня с ним говорил наш товарищ.

Лаци остолбенел. Уж не Абель ли этот «наш товарищ»? Лаци казалось невероятным, чтобы владелец текстильной мастерской, их сосед, участвовал в движении Сопротивления. Да и Хайагош этот — человек ненадежный. Может, они говорили о каком-то другом человеке? Ведь этак можно сейчас в каждом видеть сторонника Сопротивления…

Итак, Лаци стал звеном цепи, которая ковалась в те дни. Спал он эту ночь беспокойно.

После сдачи экзаменов на помощника мастера Хайагош зарабатывал на хлеб в различных задунайских городах. В Пеште он начал свою карьеру, поступив работать на уйпештскую фабрику, принадлежавшую французской фирме «Робин и Шнеллер», где его постоянно высмеивали за деревенское произношение и серость. Его коллегами по работе были парни, которые с детства толкались на городских пристанях и матросских харчевнях. Народ это был шумный, озорной, злой на язык. Работал на фабрике некий Далуш, гнусный и подлый тип; он приходился дальним родственником главному инженеру фабрики и, пользуясь выгодами своего положения, буквально терроризировал рабочих. Те старались с ним не задираться, уступать ему в спорах, и Далуш совсем распоясался: чуть что не по нем — сразу же хватался за нож.

Однажды, когда Хайагош вышел покурить в соседнее помещение, Далуш напакостил в его станке и, отойдя в сторонку, ждал, что же будет дальше.

— Какой мерзавец подходил к моему станку? — злобно крикнул Хайагош.

— Я, — ответил Далуш. — А тебе что-нибудь не нравится?

— Это подлость и свинство с твоей стороны!

Неожиданно к ним подошел Абель, который лишь несколько дней назад поступил на фабрику и работал тихо, незаметно. Никто не обращал на него внимания. По виду этот молодой светловолосый парень отнюдь не казался ни храбрым, ни сильным.

— Послушай-ка, Далуш, — спокойно сказал он, отодвинув Хайагоша в сторону. — Бросил бы ты свои шуточки, я тебе по-хорошему говорю.

— Что такое? Откуда ты взялся? Падаль! — окрысился Далуш.

Абель стоял, небрежно засунув руки в карманы. И вдруг на голову Далуша обрушилась такая отборная брань, что все вокруг растерялись. Что будет? Без кровопролития дело не обойдется. Кончилось тем, что Далуш заявил Абелю, что будет ждать его после работы за заводской стеной и там покажет ему…

После работы Хайагош присоединился к Абелю, и они пошли на условленное место. Их провожало несколько любопытных. Долго ждали появления Далуша, а он так и не пришел.

Позднее Абель помог вступить Хайагошу в профсоюз. Потом Хайагош уехал в провинцию, а Абель, посоветовавшись с женой, взял внаем вязальную машину и, поставив ее у себя в кухне, открыл собственную крохотную мастерскую. Так он стал маленьким хозяйчиком. Потом переехал в Маргитварош. Хайагош помогал доставать ему пряжу.

Абель участвовал в профсоюзном движении. После оккупации страны немцами он вошел в Венгерский фронт.

В июле он как-то навестил Хайагоша в его канцелярии.

— Послушай, Петр, — сказал он. — Ты подумал о том, что с тобой будет, когда сюда придут русские?

— Э, сюда прежде всего придут англичане. Русские остановились в Карпатах. У них договор с англичанами, что те выйдут на Балканы. Значит, и в Маргитварош тоже, — ответил Хайагош, закуривая сигару.

— А ты, оказывается, хороший стратег, — заметил Абель. — А если все же сюда придут русские, что ты тогда будешь делать?

— Тогда я, дорогой, вывешу над своей мастерской не один, а два красных флага, чтобы показать свою симпатию к коммунистам, — с улыбкой сказал Хайагош.

— А если найдутся люди в Маргитвароше, которые расскажут, как ты ждал англичан?

— Что ты от меня хочешь, не понимаю?

Абель встал:

— Хочу с тобой поговорить серьезно. Зайди ко мне в воскресенье вечером.

Разговор состоялся. После этого Хайагош потерял покой, даже спать по ночам перестал. Кое-как выбился в люди, стал наконец независимым, даже больше того — к нему нередко обращаются другие дельцы, когда у них денежные затруднения… А теперь от него ждут, чтобы он пошел на такой риск! Он вовсе не из тех, кто может бросать по ночам гранаты или открывать стрельбу из автомата. А если придется иметь дело с жандармами, с гестапо? Ведь у него на руках семья, больная жена, Каролинка, Эвике, которая ждет ребенка, и за всех за них он в ответе.

Ежедневно в газетах читаешь о казнях, расстрелах… Англичане что-то застряли в Италии, а русские уже в Карпатах. Конечно, во время войны каждый чем-то жертвует. Пару сотен пенге — и он мог бы пожертвовать, хотя бы в виде дружеского займа Абелю. Если что случится — он не знает, на что пошли его деньги. А на большее он не пойдет.

Об этом он решительно заявил Абелю в воскресенье. Тот сказал, что денег этих недостаточно, и намекнул Хайагошу на его друзей — предпринимателей средней руки. Они тоже могли бы дать денег на организацию движения Сопротивления. Они почти ничем не рискуют. Но Хайагош слишком хорошо знал этих людей и потому не питал иллюзий на их счет.

Вечером он зашел в кафе «Урания», чтобы просмотреть последние газеты. Скоро к нему подсел одноногий Маркович.

— Хотел бы поговорить с вами, господин директор, — начал Маркович. — Приближается решающий час, и товарищи поручили мне связаться с теми мелкими частниками, на которых мы могли бы рассчитывать.

— Сколько нужно? — сверля его взглядом, спросил Хайагош.

— Несколько тысяч пенге…

— Это разбой! — возмутился Хайагош. — Могу дать две сотни, и все.

— Хорошо, господин директор. Это будет ваш аванс…

Хайагош подал ему свернутые бумажки.

— Вы настоящий венгр, господин директор. Эти деньги пойдут на расширение движения хунгаристов.

Хайагош заказал два бокала вермута — себе и Марковичу.

— Скажи откровенно, на что вы надеетесь, на что рассчитываете?

Маркович отхлебнул из бокала, вытер рот рукой.

— У немцев появилось новое оружие. Мы располагаем точными данными, поступившими из ставки фюрера, что чудо-оружие может быть пущено в ход в любую минуту. Оно в состоянии уничтожить целую страну, целое государство. Но дело не только в этом. Ты хорошо знаешь, что здесь в свое время были и турки, и татары. Отсюда дальше на запад они уже не совали носа. В этой стране огромная сила. Наш народ ненавидит большевиков, он наверняка примкнет к движению хунгаристов. Сейчас Хорти поджал хвост вместе со своей кликой. Мы встанем на защиту…

— И ты тоже встанешь на защиту? Со своим костылем? — съязвил Хайагош.

— Линия Арпада неприступна…

— Между прочим, я вовсе не за большевиков. Но раз русские дошли от Москвы до Карпат, то вы их теперь уже ничем не остановите. Если вы этого не понимаете, значит, вы просто одержимые какие-то.

Хайагош увидел в зеркале отражение бургомистра Сантоди-Чукаша, который только что вошел в кафе. Он шел, раскланиваясь направо и налево, и остановился у столика, за которым сидел Хайагош.

— Добрый день, господа.

Маркович отвесил низкий поклон бургомистру, Хайагош любезно улыбнулся, хотя меньше всего ему сейчас хотелось беседовать с этим человеком. Сантоди-Чукаш присел за их столик и заговорил о сегодняшней бомбардировке:

— Зенитчики сбили два самолета… В Маргитвароше погибло двадцать три человека. Больше всего досталось Чепелю да заводу Шелля. Утром я был там. Горящая нефть затекла в бомбоубежище — сгорело триста рабочих. Досталось Уйпешту и Кебанье.

Хайагош раскрыл портсигар:

— Не желаете ли сигару, господин бургомистр?

Сантоди-Чукаш маленьким ножичком обрезал сигару. Маркович подал прикурить.

— Благодарю вас, господин Маркович. Что у вас новою?

— Гертлер просил вам передать, что он все получил и сердечно вас благодарит, господин бургомистр…

— Прекрасно. — И обратился к Хайагошу: — Вчера Бекаши сообщил, что прибыла искусственная пряжа. Как ее распределять? Ведь всем все равно не хватит. Товар хороший, но очень уж его мало.

«Куда он клонит? — подумал Хайагош. — И с Марковичем у них какие-то дела. И с этим Гертлером, нилашистским адвокатом…»

Маркович собрался уходить и стал прощаться. Бургомистр по-дружески пожал ему руку.

Оставшись вдвоем с Хайагошем, бургомистр сказал:

— Уж кто наверняка не получит ни грамма пряжи — так это Абель. И почему вы знаетесь с этим мерзавцем? — И тут же перешел на другую тему: — Не знаю, что делать с беженцами и сиротами. Из северных районов прибывают все новые и новые… Положение сложное…

— А как англичане? — поинтересовался Хайагош.

— Англичан не будет. Теперь это уже ясно. — Затушив сигару, бургомистр протянул Хайагошу руку: — До свидания, дорогой.

Хайагош видел, как высокая сухопарая фигура бургомистра важно проплыла перед окном.

Долго сидел Хайагош в кафе. Наблюдал за посетителями, за официантами, проворно снующими между столиками. Хотелось собраться с мыслями. Чего же все-таки хотел от него бургомистр? И почему он против общения с Абелем? А главное, знает об этом общении. Впрочем, он, наверное, все обо всех знает. И держит в кулаке весь город. Долго ли еще продержит? Разумеется, немцам уже не победить… А русские — это все-таки страшно…

К нему подошел официант:

— Еще бокал вермута, господин Хайагош. — И, низко наклонившись к нему, добавил: — Есть отличный коньяк. Получил от одного немецкого капитана.

— Да, пожалуйста.

Через минуту официант поставил перед ним бокал с искристой жидкостью:

— Прошу вас.

Хайагош взял бокал в руку, жадно вдыхая аромат коньяка, выпил.

«Видно, за Абелем следят. Надо будет предупредить его».

В тот же вечер Хайагош пошел к приятелю, выбирая пустынные улочки.

Жена Абеля уже спала. Чтобы не будить ее, хозяин и гость вышли поговорить в кухню. Хайагош рассказал о своей встрече с Сантоди-Чукашем.

— Тебе нужно исчезнуть, старина, и как можно скорее, — заключил он.

— Подожду до завтра. Нужно известить товарищей. — Абель задумался. — Хотя это я смогу сделать и сейчас. Вместе с тобой пойду в город. Скажу только жене, чтобы она не беспокоилась.

Абель исчез в комнате.

В это время у калитки зазвонили. Хайагош обомлел. Абель метнулся в мастерскую, оттуда во двор, через несколько секунд он вернулся.

— Через сад уйти не удастся: у соседнего дома выставили жандармов…

В калитку застучали прикладами и ногами.

— Ничего не поделаешь, придется открыть, — сказал Абель.

В дверях комнаты показалась жена Абеля с большим животом. Она дрожала от страха.

— Иди в комнату, дорогая. — И Абель пошел открывать.

Послышался топот ног.

В кухню вошел молодой жандармский офицер и приказал:

— Никому не двигаться с места!

Офицер тут же сел к столу. Два жандарма держали за руки Абеля, третий стоял возле офицера.

— Где листовки?

— Какие листовки, господин капитан?..

— Пустаи, объясните ему, о каких листовках я говорю.

Жандарм поставил карабин в угол, размахнулся и ударил Абеля по лицу раз, другой. Жена Абеля зарыдала.

— Не трогайте этого человека, он не виновен! — вступился Хайагош.

Офицер встал и, подойдя к Хайагошу, ударил его по зубам. Жену Абеля втолкнули в комнату.

— Я вам все покажу, господин капитан, — заговорил Абель. — Они у меня в мастерской.

Через маленькую дверь, которая вела в мастерскую, пройти можно было только по одному. Первым шел Абель, за ним офицер и трое жандармов. Хайагош, словно во сне, следовал последним.

Абель включил свет.

— Сейчас ключ достану, — сказал он и подошел к вешалке.

Никто не успел опомниться, как он выхватил из плаща револьвер, выстрелил себе в висок и упал на бетонный пол.

— Мерзавец!.. — выругался офицер.

Жандармы перевернули весь дом, мастерскую опечатали. Жену Абеля оставили в доме, а Хайагоша увели, надев на него наручники.

Обезумевшая от горя женщина металась по двору. Когда полицейская машина уехала, Мартины увели ее к себе, пытались как-то успокоить. На рассвете у нее начались родовые схватки, и она родила мальчика, который прожил всего один час.

Утром в семье Мартинов обсуждали события прошедшей ночи.

— Слышу, что-то собака разлаялась, — рассказывал старый Мартин. — Дай, думаю, посмотрю. Вышел к воротам, а там жандармы мне карабин под нос суют и говорят: «Хозяин, забери собаку! И чтобы никакой суматохи, а то пулю слопаешь!» Жандарм прошел двором и остался за домом.

— Кто бы подумал, что такое может случиться с Абелем! — сокрушалась тетушка Мартин.

— Легкомысленный он человек все-таки, — решил Янош Мартин.

— Он смелый человек. И совершил героический поступок! — заявил Лаци.

Абеля потихоньку, без всяких церемоний, похоронили. Магда рассказала, что Хайагоша трое суток продержали в жандармерии, сильно избили и даже пытали, но он так ничего и не сказал. По словам Магды, он, по-видимому, ничего и не знал.

Абель сам был виноват, что его выследили. На своем стареньком грузовике он часто разъезжал по Венскому шоссе и рассыпал на проезжей части гвозди. По этому шоссе обычно передвигались немецкие войска. Однажды его заподозрили и гнались за ним на мотоцикле. Абель с большим трудом ушел от погони, но, на беду, офицер, сидевший в люльке мотоцикла, запомнил машину Абеля и как-то, провожая в Маргитварош свою возлюбленную, наткнулся на грузовик. С того дня жандармы установили за Абелем слежку. Нащупать связи Абеля с другими людьми жандармам не удалось, так что остальные члены группы Шуханга уцелели.

В середине недели Лаци получил первое письмо со штампом Национального банка, в котором было несколько листовок Независимого фронта. В тот же день он пошел к Йене Риго и без обиняков спросил его, возьмется ли тот за распространение таких листовок.

Йене сразу же согласился. Друзья договорились, что отныне регулярно будут встречаться каждую субботу.

Через несколько недель Лаци и Йене удалось организовать небольшую антифашистскую группу. Это было не так уж трудно: почти все молодые парни ненавидели фашистов и хотели что-то делать ради интересов родины. Лаци проводил беседы, приносил сводки о положении на фронте. Братья Шомош, работавшие на немецком авиационном заводе, рассказывали о саботаже рабочих и о небольших забастовках. Обо всем этом потом говорилось в листовках Независимого фронта.

Лаци нередко приходилось сдерживать ребят — так они рвались к действию.

В конце августа Лаци, имевший броню, неожиданно получил повестку, в которой ему предписывалось явиться на призывной пункт. Лаци растерялся: что же ему делать?

Мать заплакала:

— Сынок, дорогой, что теперь с тобой будет?..

Вечером он пошел к Шухангу, но того не оказалось дома. Жена не знала, куда он ушел. Лаци пошел к Ачу. Магда еще не возвращалась с работы, а старый Криштоф был дома, ужинал.

Лани положил на стол свою повестку.

— По-моему, совершенно ясно, что тебе делать. На этот счет наша партия дала ясные указания.

— Ты, дядюшка Криштоф, считаешь, что мне не следует идти в армию?

— Конечно не следует. Ни одного солдата, ни одной винтовки Гитлеру — вот наш нынешний лозунг.

Разговор прервал Шуханг, появившийся в дверях.

— Я заходил к тебе, Карчи, — сказал ему Лаци. — От тебя пришел сюда. Видишь, мне прислали повестку.

— Товарищи, мне кажется, вам обоим надо уходить в подполье. Завтра-послезавтра решим этот вопрос. А на призывной ты, Лаци, конечно, не ходи, — решил Шуханг.

Когда Лаци пришел домой, отец еще сидел за столом, ужинал. Вид у него был гордый.

— Ну как дела, солдат? — обратился он к сыну. — Пришло и твое время послужить…

— А что, если меня пошлют на фронт?

— Тогда сдашься в плен русским, — заявил отец. — Я тоже был у них в плену — и ничего, выжил.

— А если я не пойду на призывной?

— Как так «не пойду»? Ты же знаешь, что за это будет. Тебе — смертная казнь, а нам — тюрьма.

Да, в этом отец был прав. У Лаци промелькнула мысль, что лучше, может быть, идти ему в армию, чем поставить под удар всю семью. Как быть?

Он вышел во двор. Сердце сжалось от боли. Вслед за ним вышла во двор и мать. Обняв сына за плечи, она сказала:

— С тобой, сынок, я и на виселицу пойду.

— Мама!.. Что ты говоришь?..

На следующий день Лаци на работу не пошел: ждал прихода Шуханга. Но вместо него под вечер пришла Магда.

— За Шухангом установлена слежка. Он получил приказ уйти в подполье, — сообщила она.

— А что же делать мне?

— На призывной пункт ты не пойдешь! Ни в коем случае! Мы что-нибудь придумаем.

— Если я сегодня до полуночи не явлюсь на призывной пункт, меня будут считать дезертиром и отдадут приказ о моем аресте. Дома остаться не могу: сюда сразу же придут.

— У нас тоже не можешь. Все знают, что я твоя невеста.

— Да, конечно. Что же делать?..

— Самое главное — переждать несколько дней, а потом мы тебе найдем надежное место. А нельзя ли пока спрятаться у твоего друга Риго? Пойдем к нему!

Йене они застали дома. Магда рассказала ему, в чем дело.

— Пока я живу в этом доме, тут всегда найдется место для тебя, Лаци, — сказал Йене другу.

Условились, что вечером Лаци соберет необходимые вещи, попрощается с родными, скажет, что идет на призывной пункт, а сам незаметно придет сюда. О том, где он, никто, кроме Риго и Магды, знать не должен.

— До вечера я свободный человек. Давай проводим Магду, — предложил Лаци.

Втроем они прошли через весь город. Темнело. По улицам двигались немецкие части. Вид у солдат был бравый, они громко пели.

— Они еще не понимают, что их песенка уже спета, — произнес Лаци.

— Да, недолго им осталось вот так ходить и петь, — сказала Магда. — Конец уже близок. И тогда настанет наше время. Я теперь уже ничего не боюсь, готова делать что угодно, лишь бы поскорее пришло это время, свободное и радостное. И тогда мы будем громко петь свои песни. Правда, милый?