Лейтенант Варфони оказался прав, когда предсказывал Ференцу Оноди-Кенерешу, что состояние его может резко ухудшиться. На следующий день после того, как его положили в больницу, температура у Ференца подскочила до сорока.

Снежный буран замел все дороги, так что нечего было и думать о перевозке больного в госпиталь. Лейтенант Варфони на чем свет ругал районного врача из Будапешта.

Ференцу нужно было сделать прокол в ухе, а обезболивающих средств не было, новокаин давным-давно кончился, а нового вот уже несколько недель не присылали.

Ференц скрежетал зубами от боли, пока доктор удалял из уха гной. К вечеру у больного жар спал, а через несколько дней температура стала нормальной. Доктор хотел подержать Ференца еще с неделю в лазарете, боясь, как бы он не простыл на морозе, но все вышло иначе.

Как-то утром в лазарет в обществе майора вошел полковник — командир дивизии; от его обычного добродушия не осталось и следа. Он резко прервал доклад лейтенанта Варфони:

— Где у вас находятся эти симулянты?

— Господин полковник, покорнейше докладываю, что здесь находятся только больные…

— Э, бросьте болтать! Либеральничаете с ними! Всех способных передвигаться немедленно направить на передовую! Я сам проверю!

Когда нежданные гости шли по двору, Варфони подумал о том, что, видимо, случилось что-то серьезное, раз сам полковник пожаловал в лазарет.

Оноди-Кенереш сидел у печки напротив двери и первым заметил офицеров. Он вскочил и подал команду «Смирно». Полковник подошел к нему вплотную и спросил:

— Что ты тут делаешь?

— Покорнейше докладываю, у него воспаление среднего уха… — ответил за Ференца доктор.

— Какая температура? — поинтересовался майор.

— Он в состоянии выздоровления, — доложил Варфони.

— Обратно в часть! Немедленно!

— Слушаюсь! — рявкнул Оноди-Кенереш.

Полковник подошел к соседней койке, возле которой навытяжку стоял ефрейтор с перевязанной рукой.

— А у этого что? — обратился полковник к доктору.

— Ранен во время несения караульной службы, — доложил ефрейтор.

— И как раз в левую руку, да? — набросился полковник на раненого. — Благодари бога, что я не отдал тебя под суд военного трибунала! Немедленно на передовую!

— Господин полковник, — дрожащим от возмущения голосом заговорил Варфони, — я сам оперировал его и вытащил у него из запястья русскую пулю. Я хорошо помню это.

— Еще одно слово, господин лейтенант, и я отправлю вас под арест!

В тот же день лазарет почти опустел, в нем остались всего лишь несколько больных с высокой температурой и не способных передвигаться самостоятельно.

К вечеру того же дня Ференц добрался до усадьбы колхоза, где располагалась ремонтная мастерская. Шел он пешком. Буран уже утих, и день стоял ясный, солнечный, под ногами поскрипывал снег. Было приятно оказаться на свежем морозном воздухе и чувствовать, что выздоравливаешь. Ференц шел один по пустынной улице по направлению к колхозной усадьбе. Единственно, что его беспокоило, был глухой шум артиллерийской канонады, который он слышал, когда останавливался, чтобы немного отдохнуть. Гул шел откуда-то с юга.

«Видно, что-то готовится. — подумал Оноди-Кенереш и зашагал дальше. — Что-то будет… Иначе полковник не вышвырнул бы из госпиталя раненых».

Еще в лазарете ходил слух, что в конце января — начале февраля всю вторую венгерскую армию целиком выведут в тыл на отдых. Слух этот подтверждал и доктор Варфони. Сейчас было непохоже, что этот слух может оправдаться. «Что будет, то будет», — махнул рукой на все Ференц.

Он доложил о своем прибытии прапорщику Радаи и заметил, что тот чем-то озабочен.

— Садись, Ференц, — сказал прапорщик и молча выслушал все, что ему рассказал Оноди-Кенереш.

— Пока ничего не известно. Мне на следующей неделе обещали отпуск домой. Но вот эта артиллерийская канонада… На юге русские перешли в крупное контрнаступление. А господин полковник всех больных разогнал, говоришь?.. Ну иди на кухню, попроси у повара чаю с ромом. К вечеру, может, станет что-нибудь известно.

После ужина зачитали новый приказ, и старший лейтенант объявил, чтобы все были готовы к боевой тревоге. Грузовики, имевшиеся в ремонтной мастерской, находились в специально отрытых для них укрытиях. Нужно было завести их, прогреть как следует моторы. Термометр, висевший в сенцах у командира батальона, показывал сорок пять градусов мороза. Личный состав спал не раздеваясь и не снимая обуви. Ночью Ференц несколько раз просыпался и выходил во двор, прислушивался к далекому грохоту канонады. К утру, услышав грохот канонады с севера, со стороны Воронежа, Ференц не на шутку испугался. Ведь она раздавалась также и на юго-западе, в районе Николаевки. В чем дело?

Когда совсем рассвело, во двор въехала легковая машина, из нее выскочил тот самый майор, который сопровождал полковника во время обхода лазарета.

Майор бегом бросился в дом, не ответив на приветствие Ференца. Через несколько минут дверь дома, где расположился комбат, отворилась, и на пороге показался красный от возбуждения старший лейтенант. Он громко крикнул Оноди-Кенерешу:

— Вызвать сюда немедленно господина прапорщика! Немедленно!

Прапорщика Ференц нашел в землянке. Беспокойство, охватившее офицеров, распространилось и на солдат, которые не спускали глаз с дома комбата, гадая, что же там происходит. Спустя несколько минут офицеры вышли из дома, вместе с комбатом сели в машину и укатили. Прапорщик Радаи неподвижно стоял на крыльце, пока машина не скрылась из виду, потом тяжелыми шагами прошел через двор по направлению к мастерским. Его тут же окружили солдаты:

— Что случилось, господин прапорщик?

— Тревога! Русские перешли в контрнаступление и прорвались у моста. Всем занять свои места! Старший сержант Кертес и рядовой Оноди-Кенереш, со мной! Немедленно выезжаем в Шубное за горючим. Командир отделения Бароти руководит здесь свертыванием мастерской. Чтобы к нашему возвращению все было погружено на машины!

Солдаты разошлись по своим местам — не разбежались, как предусмотрено уставом, по тревоге, а неторопливо разошлись, словно обдумывая что-то. Всех ошеломила артиллерийская канонада, грохот которой был слышен все ближе и ближе; пугало то, что русские в любую минуту могут появиться здесь.

Радаи, старший сержант и Ференц мчались в грузовике по дороге в Шубное. В кабине водителя не было стекол: их недавно выбило взрывной волной, а вставить так и не успели. Все трое сидели в кабине. Машина шла на предельной скорости, и холодный ветер больно сек лицо. Две недели назад, когда командование вдруг неизвестно почему решило, что участку фронта, на котором находятся венгерские войска, никакая опасность не угрожает, склад горючего был переведен в Шубное. Теперь туда нужно было попасть во что бы то ни стало. Радаи решил перевезти бензин в батальон, чтобы иметь его под рукой.

Паническое бегство комбата красноречивее всего говорило о положении, в котором они оказались. Кертес, сидевший за баранкой, заметил:

— Помнишь, Оноди-Кенереш, тот случай, когда комбат бросил нас на произвол судьбы и уехал пьянствовать в Первомайск? Сейчас в самый раз спеть песенку о Вилли.

— Верно! — согласился Ференц. — Куда он бросился на сей раз?

Радаи молчал. Он думал о том, что отпуска ему не видать теперь как своих ушей. И было такое предчувствие, что даже ремонтной мастерской он уже больше не увидит. Если повезет, они попадут в Шубное, но только вот удастся ли им оттуда выбраться? Как бы там ни было, нужно постараться, хотя русские в любой момент могут отрезать дорогу. Радаи было жаль покидать мастерскую, солдат, к которым привык, жаль было оставлять их одних. Но что делать? Приказ старшего лейтенанта нужно выполнять: перевезти горючее, а потом оставить колхозную усадьбу. Дальнейшие указания Радаи должен был получить позже. Приказ приказом, а что он почти невыполним, выяснилось только сейчас, когда артиллерийские разрывы грохотали совсем близко.

И хотя Радаи было жаль оставленных в мастерской солдат, в то же время где-то в глубине души теплилась мысль: а не спасется ли он таким образом, вот на этом грузовике?

Ехали они со скоростью двадцать — двадцать пять километров в час: плохо тянул недавно отремонтированный мотор, да и дорога вся обледенела, не говоря уж о бесконечных выбоинах и воронках. Но даже при такой скорости ледяной ветер пронизывал их до костей, не помогали ни поднятые воротники шинелей, ни шапки, нахлобученные на лоб и уши. Всем троим казалось, что они примерзли к сиденью.

Добравшись до Шубного, они тотчас же поняли, что ни о какой перевозке горючего не может быть и речи. Все начальство выехало из Шубного еще ночью. Улицы были забиты отходящими воинскими подразделениями, которыми за отсутствием офицеров командовали унтер-офицеры; они как могли пытались пресечь панику и навести хоть какой-нибудь порядок среди солдат.

Это столпотворение поразило Радаи. Прибыв из Острогорска, проехав по заброшенным полевым дорогам, расчищенным от снега местными жителями, они вдруг оказались здесь, среди отступающих частей, среди дьявольской неразберихи.

С трудом подъехали к зданию комендатуры. В глубине двора солдаты, руководимые фельдфебелем, выносили из вещевого склада и грузили на автомашины зимнее обмундирование: длинные меховые шубы, — видимо, для часовых, меховые сапоги, меховые шапки, шерстяные свитеры, теплое нижнее белье, короче говоря, вещи, предназначенные для солдат-фронтовиков, но они — неизвестно по каким причинам — никогда не получали этих вещей и мерзли в своем легком обмундировании. Даже сейчас, когда войска отступали, никто из солдат не мог взять себе что-нибудь из теплых вещей, так как склад тщательно охранялся отделением горных стрелков.

Радаи вдруг словно осенило, и он приказал подогнать машину к самому складу, где шла погрузка. Могло показаться, что он действовал по чьему-то приказу. Вместе со старшим сержантом и Оноди-Кенерешем они стали грузить на машину теплые вещи. Прапорщик видел, что порядка здесь больше не будет, и решил, вернувшись в батальон, одеть своих людей в теплое, а потом уже начать отход. Несмотря на общую сумятицу и неразбериху, он упрямо верил в то, что ему удастся вывести своих людей из окружения.

Ему далеко не все было ясно. Однажды он был очевидцем того, как противник ловко взломал их оборону, но сейчас он никак не мог сообразить, как венгерские части могли так быстро откатиться назад, если русские прорвали их оборону. Когда же русские перешли в контрнаступление? На рассвете? Или, может быть, ночью? Неужели их нигде нельзя остановить? Что же случилось здесь?

Радаи остановил какого-то прапорщика (с равным по званию, по крайней мере, можно попросту поговорить) и спросил, откуда они двигаются.

Это был молодой парнишка, у которого вместо усов пробивался рыжий пушок, а на носу сидели очки в золотой оправе. Изъяснялся он с трудом, был в явном замешательстве и все время следил глазами за своим взводом, от которого боялся отстать.

— Какое сегодня число? Я никак не могу вспомнить… — пробормотал парнишка.

— Четырнадцатое января, — ответил Радаи.

— Ах да, четырнадцатое!.. Русские перешли в контрнаступление двенадцатого утром, вернее, в половине одиннадцатого. Это-то я крепко запомнил…

— Что ты мелешь? — удивился Радаи. — Два дня назад?

— Боже мой, ты еще удивляешься!.. Мне кажется, что это было две недели назад! Я из тридцать пятого венгерского пехотного полка. А видишь, сколько нас от полка осталось?.. Все, кому удалось прорваться… Ну ладно, я побегу, а то отстану от своих…

И, помахав рукой, прапорщик, прихрамывая, побежал за взводом.

Радаи сразу бросило в жар. Два дня вокруг идут бои, а их только сегодня поставили об этом в известность! Все эти солдаты отступают от Урива, а ведь до него ни много ни мало километров сорок — пятьдесят будет.

— Теперь мы куда двинемся, господин прапорщик? — спросил Кертес.

— Обратно, к своим.

— Это вы серьезно, господин прапорщик? — остолбенел унтер-офицер. — Все бегут в тыл, а мы на передовую?..

Кертес не нравился Радаи, хотя особых оснований для этого не было. Этот худощавый унтер с холодными голубыми глазами отличался самоуверенностью и заносчивостью, хотя и старался безупречно выполнять приказы начальства.

— Я сказал, что мы возвращаемся в батальон за ребятами! — повторил Радаи.

— Но, господин прапорщик, может быть, все-таки ехать туда, куда едут все, на запад или на северо-запад?.. Ребята наши не такие уж бестолковые, разберутся, куда им идти. А нам не стоит рисковать жизнью только ради того, чтобы полюбоваться пустыми мастерскими.

— Садитесь за баранку — и поехали!

Оноди-Кенереш, чтобы не так болело ухо, повязал голову шерстяным шарфом, а сверху надел шапку, но и это не помогало. Ему казалось, что ухо его где-то внутри рвется на части.

— Не мое это дело — вмешиваться в ваши дела, господин прапорщик, — продолжал Кертес, — но я тут встретил одного своего знакомого, и он сказал, что русские прорвали фронт и в другом месте. Так что мы попали в клещи.

— Нам необходимо ехать к Острогорску! — решительно заявил Радаи, садясь в кабину.

Кертес сел за баранку, а Оноди-Кенереш правее прапорщика. Унтер-офицер прибавил газу, и они выехали из деревни, двигаясь навстречу потоку немецких и венгерских подразделений, отходивших на запад.

— Что-то случилось с машиной, господин прапорщик, — заявил унтер-офицер, когда они выехали на пустынную полевую дорогу. — Мотор плохо тянет…

— Значит, он не будет тянуть и в том случае, если мы повернем на запад, — заметил Радаи.

Унтер затормозил и остановил машину.

— Послушайте, господин прапорщик! — повернулся Кертес к Радаи. — Мне мои товарищи дороги не меньше, чем вам, и совесть у меня тоже есть. И ваши шуточки тут неуместны! — Кертес разозлился не на шутку, голос его дрожал.

Но Радаи это не рассердило, наоборот, даже понравилось.

— У меня не было никакого желания обидеть вас, Кертес, — сказал он.

Унтер-офицер, казалось, успокоился, запустил мотор, и они поехали дальше.

— Зажигание барахлит, — заметил Кертес вскоре.

Мотор действительно работал неровно, в выхлопной трубе то и дело раздавался громкий треск.

Кертес остановил машину и, выпрыгнув из кабины, заглянул под колеса. Потом сказал:

— Выхлопная труба сильно накалилась, мотор перегрелся… Но если в такой холод остановить мотор, то…

— Разве у тебя нет противоморозной жидкости?

— До двадцати градусов мороза она действует, а сейчас тридцать пять, если не больше. В общем, на этой машине мы дальше никуда не уедем.

Между тем быстро темнело, и нужно было что-то решать. Все трое уже натянули на себя теплые сапоги, надели шубы, но и это мало помогало. Подняв капот машины, Кертес осматривал мотор.

— Нужно сориентироваться, пока еще не совсем стемнело. Может, поблизости есть какой-нибудь хутор, где можно переночевать… — предложил Радаи. — Разойдемся в разные стороны, через полчаса встретимся на этом месте.

Когда все трое снова сошлись у машины, было совсем темно.

— Никто ничего не нашел? — спросил Радаи.

Кертес вместо ответа ткнул рукой в сторону мотора:

— Посмотрите, что тут натворил мороз…

Блок мотора треснул, словно его изнутри подорвали гранатой.

— Красиво, а? — спросил унтер-офицер. — При минус сорок меняются свойства металлов. У нас дома такой температуры сроду не бывает, так что не предусмотрели…

— А может, нам лучше лечь в кузове и накрыться шубами? — предложил Оноди-Кенереш. — До утра как-нибудь перебьемся.

Радаи задумался, не зная, что предпринять, потом спросил Кертеса:

— А вы что думаете, унтер-офицер?

— Думаю, что мы километрах в десяти от Шубного. Два часа ходьбы, не больше… Там выспимся среди своих, а на рассвете, может, найдем какую-нибудь машину.

Оноди-Кенерешу не понравилась эта идея: он и так совсем измучился, а тут надо идти десять километров по морозу. Если его воля, он бы завалился сейчас спать в кузов, накрывшись несколькими шубами. Но ему ничего не оставалось, как последовать за Радаи и Кертесом в деревню.

Шли гуськом. Скоро подул ветер, бросая в лицо колючим снегом, стало трудно дышать. Чтобы не сбиться с пути и не потеряться, каждый держался за полу шинели впереди идущего.

— Так вам и надо, — бормотал недовольно Ференц. — Околеем в этой степи, если не сегодня, так завтра. И никто никогда не узнает, что нам пришлось вынести.

Он вспомнил дом, Илонку, и на глаза навернулись слезы. «Эх, Илонка, Илонка, если бы ты знала, как мне сейчас трудно, ты бы, конечно, простила меня. Я тут в такой мясорубке! И никто не может помочь. А Саркане я действительно забыл. Был отпуск, целых две недели, я ждал его как манны небесной, и вот он прошел, и вспомнить нечего… А больше уже, наверное, не будет. Ничего не будет…»

Снежная буря не утихала. Ференц шел спотыкаясь, держась за подол шинели Радаи.

Десять километров, казалось, никогда не кончатся, но вот стали видны первые дома. И наконец они добрались до них, ветер донес обрывки немецкой и венгерской речи. Солдаты ругались между собой из-за ночевки в теплых домах — всем места, видно, не хватало. Оставаться же под открытым небом при такой погоде было равносильно смерти.

Где-то недалеко слышались выстрелы.

Около домов ветер был чуть потише. Прислонившись к стене какого-то дома, все трое остановились, чтобы передохнуть и решить, что делать дальше.

— В каждом доме столько солдат набилось, что втроем мы нигде не найдем себе пристанища, — сказал унтер-офицер, доставая сигареты и спички; прикрывшись полой шубы, он закурил.

— Если мы сейчас разойдемся по домам, то вместе нам уже не сойтись, — заявил Оноди-Кенереш. Ему очень не хотелось оставаться одному среди совершенно незнакомых людей.

— Почему не сойтись! — возразил унтер, жадно затягиваясь сигаретой и прикрывая ее ладонью. — Село небольшое, мудрено в нем потеряться.

Радаи стало ясно, что Кертесу хочется удрать.

— Можете идти, Кертес, если хотите, — разрешил он.

— Господин прапорщик, если позволите, я останусь с вами, — произнес Оноди-Кенереш.

— Очень хорошо, Ференц. — Радаи вспомнил юного прапорщика в очках, который боялся отстать от своих солдат.

— Ладно. Встретимся утром у церкви, — проговорил Кертес, затаптывая окурок в снег, и пошел прочь.

Радаи подумал: видно, унтер знал, куда идти, иначе бы он не откололся от них.

— Ну, пошли и мы, Ференц. Где-нибудь приютимся.

Не успели они сделать и нескольких шагов, как к ним кто-то подошел и спросил:

— Радаи?

Это оказался лейтенант Варфони. Прапорщик удивился и обрадовался неожиданной встрече.

— Твои солдаты вечером уехали на ремонтных летучках. От них я и узнал, что ты поехал сюда за бензином. Где же вас все это время носило?..

— Длинная история, потом расскажу. Значит, нашим удалось?..

— Они сообразили, что делать, хотя никакого приказа ни от кого не получали. Действовали на свой страх и риск. — И, повернувшись к Ференцу, Варфони добавил: — Ну а с тобой что, брат?

— Болен, держусь из последних сил.

— Плохо дело. Ну что ж, пошли! Здесь в одной избе расположились мои ребята; правда, нас чуть было не выставили оттуда немцы, но все обошлось.

— Если такой снег будет идти до самого утра, все дороги заметет. Не знаю, как выберемся отсюда… — с беспокойством сказал Радаи.

— Не бойся, танки пробьют дорогу…

Санитары Варфони напоили Радаи и Ференца горячим чаем, накормили консервами. Доктор дал Ференцу лекарство и, осмотрев ухо, покачал головой.

— Необходима немедленная госпитализация. Никакие уколы тут не помогут. Только операция. А это сейчас невозможно.

Спать легли кто на печи, кто на полу, кто на столах.

Радаи быстро уснул, но проснулся, когда было еще темно. Посмотрел на светящиеся стрелки часов — они показывали пять. С улицы доносились обрывки разговоров, какой-то шум, слова команд, выкрикиваемых по-немецки, грохот гусениц, гудение моторов.

Радаи огляделся. Прислонившись спиной к печке, сидел и курил доктор Варфони. Прапорщик осторожно подошел к нему и, чтобы никого не разбудить, прошептал:

— Что, Пишти? Не можешь спать?

— Выспался… Меня беспокоит то, что здесь происходит. Это ведь катастрофа. Поступать так слепо, безответственно, бездумно… Что будет со всеми нами? И ради чего гибнут люди? Зачем? — Варфони тоже говорил шепотом.

Радаи подумал, что вопросы «ради чего?», «зачем?» тревожат многих в эту войну. Ему стало стыдно, когда он вспомнил, с каким воодушевлением выступал перед своими солдатами, говорил им о родине, о победе, о воинском долге. Теперь он сам себе задавал эти вопросы — «ради чего?», «зачем?».

— Пишти, ведь мы же солдаты, — сказал он. — А солдат не имеет права спрашивать, почему и зачем. Если он спрашивает, он уже не солдат… Пусть мы сейчас отходим, но мы же не перестаем быть солдатами.

— Идиоты мы, форменные идиоты! А то, что ты сейчас говоришь, ерунда. Видно, бог лишает разума каждого, кто натягивает на себя военную форму, — перебил прапорщика Варфони. — Имеешь ли ты хоть какое-нибудь представление о том, что здесь происходит? Я сегодня разговаривал с офицерами, которые кое-что знают о создавшемся положении. Линию обороны, которую мы сами себе придумали, они, военные специалисты, называют «кисейной обороной». Ты, дорогой, все время сидел в ремонтной мастерской и дальше своего носа ничего не видел. Восстановить первоначальное положение на участке обороны, прорванной противником, можно только в том случае, если в глубине обороны на участке образовавшегося прорыва сосредоточены крупные резервы танковых и механизированных войск, которые в состоянии нанести по противнику ответный удар и восстановить положение. Именно для этой цели в тылу второй венгерской армии находился корпус Крамера, но поддержка оказалась только на бумаге, потому что корпус Крамера перебросили на помощь итальянцам. Как мне рассказывал подполковник из штаба, сколько наше командование ни просило у немцев поддержать вторую армию танковыми подразделениями из состава корпуса Крамера, ничего из этого не вышло: это, видишь ли, резерв самого Гитлера. И потому всю нашу «кисейную оборону» русские теперь рвут там, где хотят и как хотят.

Выслушав все это, Радаи долго молчал, а потом сказал:

— Если все обстоит так, как ты рассказал, тогда, выходит, нам ничего другого не остается, как пустить себе пулю в лоб. Если же мы хотим выжить, тогда не стоит сейчас заниматься философией и задавать себе и другим вопросы «почему?» и «зачем?». Прежде всего нам необходимо действовать, а когда-нибудь после разберемся, «почему?» и «зачем?». Сейчас нам во что бы то ни стало нужно закрепиться здесь. Это наша единственная возможность остаться в живых.

Тут в дверь дома забарабанили. Спящие солдаты проснулись и повскакивали со своих мест. Рассветало.

В избу ворвалась группа немецких солдат. Судя по их виду, они только что вышли из боя. Не успели венгры опомниться, как гитлеровцы уже выгнали их во двор.

Лейтенант Варфони с трудом удерживал разбушевавшегося унтер-офицера, который орал на немцев:

— Грязные швабы! Сброд! Пострелять вас всех тут! — И рвался обратно в избу.

Они пошли по улице по направлению к церкви. Неожиданно только что бушевавший унтер-офицер со всех ног бросился к избе, из которой гитлеровцы выгнали венгров. На ходу он сорвал с гранаты предохранительную чеку. Теперь уже никто не осмелился бежать за ним. Подбежав к дому, он бросил гранату в окно. Раздался взрыв. Унтер бросил в окно вторую гранату. Вслед за взрывом второй гранаты из соседнего дома выскочил офицер-эсэсовец в черной шинели и стал стрелять в унтера из автомата. Он стрелял до тех пор, пока не кончились патроны в магазине. Унтер лежал на снегу — он был убит.

— Ну, ребята, давайте бежать отсюда, и как можно дальше! — предложил Варфони. В тот же миг позади раздались выстрелы, кто-то свалился в снег.

На главной улице беглецы смешались с колонной солдат-пехотинцев. Убедившись в том, что их никто не преследует, венгры вышли из колонны и снова разделились на небольшие группы. Варфони с Радаи рассматривали карту, хотя и так знали, что идти нужно только на Николаевку. Туда и направлялся весь поток отступающих. Но прежде чем пуститься в путь, они еще поговорили с несколькими офицерами, чтобы лучше сориентироваться. От одного немецкого унтер-офицера Варфони узнал, где идут бои.

— Еще можно надеяться, что нам удастся прорваться в собственный тыл, — сказал Варфони.

Наступило свинцово-серое утро. В группе осталось девять человек. Потеряли двоих: гитлеровцы убили того унтер-офицера и еще одного пожилого санитара.

Когда группа подошла к церкви, кто-то окликнул их из затянутого брезентом грузовика:

— А я думал, господин прапорщик, что вы уже и не придете…

К огромному удивлению Радаи, это оказался унтер-офицер Кертес.

— А с вами и наш доктор! Залезайте в машину, сейчас поедем!

Радаи сел рядом с унтером в кабину, остальные забрались в кузов, в том числе и Оноди-Кенереш.

— Где вы достали машину? — спросил прапорщик Кертеса, когда они уже ехали по заснеженному шоссе.

— Наши, отходя, бросили, она не заводилась. Пришлось сменить свечи, а за бутылку водки немцы на самоходке таскали грузовик до тех пор, пока не завелся мотор.

Радаи хотелось сказать Кертесу какие-то теплые слова, признаться в том, как он рад, что ошибся в нем, думая о нем плохо, а он оказался таким порядочным человеком, но слова эти не шли с языка.

Перед самой Николаевкой движение застопорилось, и длинная вереница машин остановилась. Оказалось, что впереди большой овраг, а через него перекинут узенький мостик, по которому может пройти только одна машина. Ничего не оставалось, как ждать своей очереди. После обеда над колонной появился советский штурмовик; летел он так низко, что видны были красные звезды на фюзеляже и даже голова летчика под прозрачным колпаком, когда он шел на разворот. Самолет можно было бы обить из стрелкового оружия, но никто не осмеливался открыть по нему огонь, так как под крыльями у него висело несколько бомб, которые он неизвестно почему не бросал на застрявшую колонну и не обстреливал ее ни из пулеметов, ни из пушки.

— Ничего не понимаю… — недоуменно бормотал Варфони.

Их очередь переезжать через мост подошла часам к девяти вечера, но этого сделать так и не пришлось, так как с противоположного берега прибыл связной на мотоцикле и сообщил, что в Николаевку ехать нельзя: там уже русские, они замкнули кольцо окружения.

— Вот теперь мне понятно, почему русский самолет не обстреливал нас и не бомбил: летчик смотрел на нас как на пленных, а пленных русские не расстреливают, — произнес Варфони.

Ночь они провели в сарае, набитом соломой. Но солома не спасала от холода, заснуть было трудно. Радаи лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к стонам Оноди-Кенереша, и сквозь щели в стене смотрел на залитый лунным светом крестьянский двор. Посреди двора стоял дом, в нем расположились на ночь гитлеровцы, пригрозившие венграм автоматами, когда те тоже стали проситься в дом.

«Что будет с несчастным Оноди-Кенерешем? Он сильно страдает. Как ему помочь?» — думал доктор.

Утром он осмотрел его.

— Ничего не могу сделать, — печально вымолвил доктор. — Ни одно лекарство сейчас не поможет, а укол делать опасно — может произойти заражение крови. А швабы даже раненых венгров не любят брать в свои санитарные машины…

Скоро все опять сели в машину и двинулись дальше. Кое-как объехали Николаевку, а оттуда чудом удалось проскочить сквозь кольцо окружения к Буденновке. Когда уже стали видны дома, стоящие на окраине, над головами появились русские штурмовики. Они открыли огонь из пулеметов. Все бросились врассыпную подальше от машины. Штурмовики сбросили несколько небольших бомб. Радаи лежал, распластавшись на снегу, и смотрел, как горела их машина, на которую они возлагали все свои надежды.

Трое погибли от обстрела. Осталось семеро — Радаи, Варфони, Кертес, Оноди-Кенереш и еще трое санитаров. Село горело, были хорошо видны языки пламени, а ветер доносил запах горелого. Село подожгли гитлеровцы в отместку местным жителям за то, что кто-то обстрелял их с чердака школы. Когда венгры добрались до околицы, в небе снова появились русские самолеты. Кертесу пулеметной очередью перебило позвоночник, он лежал недвижимый на снегу, испытывая страшную боль, и умолял пристрелить его.

— Держись, брат. Сейчас я приведу сюда санитарную машину, — старался успокоить раненого доктор, хотя хорошо понимал, что положение унтер-офицера безнадежно.

Радаи глядел на Кертеса и с трудом сдерживал слезы. Ведь если бы он не стал ждать их, то, возможно, успел бы выскочить из кольца окружения и был бы сейчас в полной безопасности. Через полчаса Кертес стих. Доктор пощупал пульс — его не было.

До самого вечера шли они по шоссе, пока не дошли до какого-то городка. Все так измучились и устали, что даже не пытались узнать, что это за городок. Двигались вместе с потоком отступающих войск. В центре города их остановили, потом разрешили идти дальше. В здании церкви раздавали продовольствие. Уставшие, грязные, обросшие щетиной солдаты, отступающие от самого Дона, оттеснили очередь в сторону и ворвались в церковь, освещенную светом фонарей «летучая мышь». Доктор, прапорщик и Ференц вместе с фронтовиками попали внутрь собора.

Каких продуктов здесь только не было: сало, свиные туши, рис в мешках, большие картонные коробки со сливочным маслом, шоколадом, ром в бочках, палинка. Таких продуктов на передовой давно не видели. В последнее время железнодорожные составы подвозили в основном боеприпасы и пополнение, видно, командованию было не до отправки обмундирования и продовольствия. Многие составы не доходили до линии фронта, пущенные под откос партизанами. Была и еще одна причина, по которой солдатам не доставались хорошие продукты. Немецких солдат держали в основном на эрзацах, и они уже к ним привыкли.

Дать венгерским солдатам сало, свинину, масло — значило дразнить своих, поэтому гитлеровцы придерживали эти продукты.

Если бы ворвавшиеся в церковь голодные и измученные солдаты были способны осмыслить происходящее, дело не обошлось бы без кровопролития: наверняка несколько офицеров-тыловиков поплатились бы жизнью. Но до этого не дошло, солдат интересовало в это время одно: сало, ром, шоколад. Напрасно доктор Варфони пытался навести какой-то порядок, никто его не слушал, его просто оттолкнули в сторону. Голодные люди хватали все, что попадало им под руку. Кто-то выстрелил в бочку, и из нее заструился ром. Все бросились к бочке. Люди напивались и тут же валились на пол, мертвецки пьяные. Их сразу же оттаскивали в сторону, в угол, или даже выволакивали на мороз, многие потом замерзли.

Доктор Варфони строго предупредил своих:

— Ни одного куска в рот не брать, не пить ни глотка. Наполнить только фляжки, в рюкзаки положить необходимые продукты. Есть и пить будем потом…

Все трое протиснулись в ризницу и, загородив какими-то досками дверь, поели немного и легли, прижавшись друг к другу. До них доносились пьяные голоса разгулявшихся солдат, крики, стрельба. Кто-то затянул песню, кто-то зарыдал.

Радаи и Варфони быстро заснули, а Оноди-Кенерешу не спалось.

Потом заснул и он, и приснилось ему, что он у себя на складе, дома. Стоит солнечный день. Дядюшка Бордаш сбрасывает на землю большие тяжелые бревна, которые звенят при падении. И так приятно чувствовать, что кругом мир и покой, знать, что вот-вот приедет Илонка, ловко соскочит со своего велосипеда и протянет ему сумку, а в ней — то, что она приготовила ему на обед.

Проснулся Ференц оттого, что Радаи с силой тряс его за плечо.

— Да проснись же ты! А то оставим тебя здесь и уйдем. Русские совсем близко! Слышишь, как стреляют?

Ференц сел. Русская артиллерия обстреливала город, снаряды рвались где-то недалеко. Ференц еще не совсем пришел в себя, ему казалось, что он на складе на берегу Дуная. Ухо почему-то беспокоило меньше, повязка соскочила.

— Хорошенько завяжи ухо шарфом! Смотри не застуди еще раз, — строго сказал доктор.

Светало. Они вышли на площадь. На ней валялись убитые. Неподалеку виднелся лес, и оттуда раздавались артиллерийские выстрелы, которые можно было заметить по вспышкам.

На площадь медленно выехал венгерский танк, сделал короткую остановку и выстрелил в сторону леса. Сильная взрывная волна бросила всех троих на землю. Через несколько секунд люк башни откинулся, и в нем показалась фигура венгерского офицера. Осмотревшись, он жестом подозвал к себе соотечественников.

— Залезайте на танк, ребята, он нас заберет! — крикнул Варфони.

Радаи и доктор взобрались на танк и помогли залезть Ференцу. Тот только сейчас заметил, что потерял одну рукавицу. Взревел мотор, и танк, поднимая облако снега, помчался по шоссе из городка. Чтобы не свалиться, нужно было крепко держаться за металлические скобы, приваренные по бокам у орудийной башни. Быстро промелькнули последние дома на окраине, замерзшие трупы погибших и различный скарб: чемоданы, ящики — вещи, награбленные солдатами у местного населения и брошенные во время бегства. Русские держали шоссе под обстрелом, и потому оно было безлюдным. Танк мчался на огромной скорости по неровной, исковерканной воронками дороге, и его все время подбрасывало, кренило и трясло. Русские артиллеристы пытались накрыть танк артиллерийским огнем; то справа, то слева, то впереди, то сзади в воздухе поднимались черные фонтаны земли.

Все трое судорожно вцепились руками в скобы, встречный ветер больно, до слез хлестал лицо. Голая рука Ференца побелела, и он уже не чувствовал ее, держался он другой рукой, которая от сильного напряжения совсем ослабла. Ференц медленно начал оползать с брони на железный лист, под которым бешено крутились гусеницы. Он крикнул, чтобы ему помогли, но из-за шума мотора ни Радаи, ни доктор не услышали его. На ближайшем повороте танк резко бросило в сторону, и Ференц, не удержавшись, камнем полетел в снег. Через несколько секунд доктор Варфони заметил его отсутствие и толкнул плечом Радаи, который сразу же понял, что случилось. Оглядевшись, они увидели на снегу черный комок, который с каждым мгновением становился все меньше и меньше, а на следующем повороте вообще исчез из виду. Прыгать с танка на ходу было бессмысленно, все равно они ничем не смогли бы помочь Оноди-Кенерешу, а сообщить о том, что случилось, командиру танка, когда люк закрыт, не было никакой возможности. Не снижая скорости, танк мчался дальше.

…Сначала Ференц потерял сознание, а потом пришел в себя от боли в ухе. При падении шапка слетела у него с головы, шарф, которым было завязано ухо, съехал на шею. Голова раскалывалась от боли, казалось, по ней били огромными молотками. Приподнявшись и до боли сжав зубы, Ференц пытался вспомнить, как же случилось, что он оказался в снегу. Ага, все ясно…

Он ощупал руками лицо, голову. Огляделся. На дороге не было ни души.

В поисках шапки он стал шарить по снегу, удивился, что не почувствовал холода. Пальцы на руках скрючились и побелели; он попробовал согнуть — боли не ощутил.

Шатаясь, Ференц обошел место, на котором свалился с танка. Наконец нашел свою шапку. Наклонившись, протянул к ней белые бесчувственные руки, но поднять шапку не смог. Взмокшая на голове от пота, она теперь намертво примерзла к снегу. Оторвать ее Ференцу никак не удавалось. Тогда он громко, безудержно зарыдал: понял, что ему уже не выбраться живым из этой белой пустыни. Не зная, куда девать непослушные руки, он шел вперед по шоссе. Ветер дул ему в спину. Он уже не рыдал, а только всхлипывал. Холода почему-то Ференц не чувствовал. Голова горела, телу тоже было жарко — хотелось расстегнуться нараспашку, но руки ему не повиновались.

Ференц побежал. Ему казалось, что он бежит изо всех сил — так хотелось поскорее найти живых людей, но это только казалось, на самом деле он медленно плелся, еле-еле переставляя ноги.

В сознании Ференца вспыхивали какие-то проблески, и тогда он решал, что ни за что не сдастся, будет бороться за жизнь до конца. Вспомнил Илонку, потом вдруг вспомнил, что он последний Оноди-Кенереш, и если погибнет, то на этом закончится их род.

Инстинкт заставлял его идти по шоссе. Вдруг под ногу ему попало что-то твердое, и Ференц свалился. Подняться он уже не смог.

У него начались галлюцинации. Он видел себя снова на своем складе. Ярко светило солнце, дул легкий ветерок с Дуная. Ференц слышал, как звенели бревна, которые старый Бордаш сбрасывал со штабелей. Были мгновения, когда Ференцу становилось ясно, что это не звон бревен, а звон у него в голове…

Постепенно Ференца занесло тонким слоем снега; теперь это был такой же безвестный и безликий труп, как и тысячи других, разбросанных по безграничным донским степям.

Когда танк въехал в небольшой городок, офицер-регулировщик остановил его и направил на сборный пункт.

Радаи и Варфони офицер приказал немедленно отправиться во двор школы, где шло на скорую руку формирование подразделений из отступающих солдат.

Варфони отнюдь не радовала мысль снова оказаться под огнем. Он никак не мог опомниться от всего случившегося, исчезновение Оноди-Кенереша потрясло его.

— Господин капитан, я врач, и моя обязанность — лечить солдат. Мне необходимо попасть в полевой госпиталь, где я действительно буду полезен… — объяснял он офицеру.

— Положение сейчас у нас такое, что вам придется взять в руки оружие. Господин лейтенант, выполняйте приказ! Каждый, у кого есть руки, ноги, должен быть сейчас на передовой! — заключил капитан.

Варфони недоумевал. Как может вот эта кучка измученных, полуобмороженных людей остановить русскую армию с танками и артиллерией? То, что предлагает этот капитан, настоящее безумие. Все это Варфони хотел высказать ему, но вместо этого задал один-единственный вопрос:

— А вы, господин капитан?..

Капитан дотронулся до автомата, который висел у него на груди, и направил дуло в грудь Варфони:

— Я предупреждаю вас, господин лейтенант, что у меня есть право расстреливать на месте каждого, кто будет возражать… Еще одно слово — и…

Радаи схватил Варфони за руку:

— Пойдем, Пишти! — Он откозырял капитану: — Господин капитан, мы выполним ваш приказ.

И оба пошли по дороге. Варфони был бледен как полотно. Когда они миновали несколько улиц, Радаи сказал доктору:

— Пишти, ты прав… Но я хочу сказать тебе: пошли в тыл! Завтра русские возьмут и этот городок, и здесь никого не останется. Сколько бы людей мы ни бросили сегодня в бой — это будет бесполезно. Все они опять побегут на запад. Оставшиеся в живых, конечно… Но спорить с такими, как этот капитан, не следует.

Обойдя подальше здание школы, они снова вышли из города. Вся дорога была забита солдатами, которые спешили на запад, в тыл.

Вскоре они догнали гусара, который тащил на поводе измученную лошадь, она еле-еле переставляла ноги и тяжело дышала, выбрасывая из ноздрей клубы пара.

Варфони подошел к гусару и спросил:

— Что с ней?

— Трое суток ничего не ела! Не могу достать ни горсти овса, ни охапки сена. А до этого я с седла не слезал…

— А где же твоя рота?

— Я один из всей роты в живых остался.

Мимо в этот момент проходила группа солдат рабочего батальона. Вид у всех был голодный. Увидев лошадь, они стали уговаривать гусара пристрелить ее, не мучать зря. Было очевидно, что у них имелись свои виды на убитую скотину. Но гусар отогнал их прочь.

Лошадь прошла несколько шагов и споткнулась. Упала на землю, а встать уже не могла и только жалобно смотрела на него, тяжело хватая ртом морозный воздух.

Сняв винтовку, гусар выстрелил ей в голову. И в тот же миг солдаты набросились на лошадь, полосуя ее ножами, набивая кусками еще теплого мяса вещмешки. Через несколько минут от несчастного животного остался один только окровавленный скелет.

Гусар присоединился к Варфони и Радаи. Некоторое время все трое шли молча. Радаи вспомнил склад в церкви, который ломился от продуктов. А тут отощавшую лошадь рвут на части.

— Как тебя зовут, гусар? — поинтересовался Варфони.

— Дьердь Гуйаш, господин лейтенант.

— Откуда ты?

— Из Фенью.

— Все, наверное, лошадь свою жалеешь? Только ведь людей-то еще больше жалко, а? Погибают они. Мы вот только что потеряли своего товарища.

— Ференца Оноди-Кенереша, — вмешался Радаи. — Он тоже часто вспоминал Фенью. Ты, случайно, не знаешь такого?

— Что? Ференц Оноди-Кенереш? Из Фенью? — переспросил гусар. — Да ведь это мой брат двоюродный. Что с ним?..

Радаи и Варфони рассказали гусару, при каких обстоятельствах потеряли Ференца. Дьердь Гуйаш не мог прийти в себя от услышанного:

— Бог ты мой… Я пойду искать его…

С трудом удалось убедить Гуйаша не делать этого: все равно не найдет, только сам погибнет.

Несколько дней подряд шли втроем. В одной деревеньке Гуйаш каким-то чудом нашел сани и лошадь, на которой они ехали пятеро суток, до самой Сурьми, а там, прождав целый день, сели в поезд, идущий в Киев.

По прибытии в Киев доктора Варфони взяли работать в госпиталь, а прапорщику Радаи удалось все же получить отпуск и уехать домой. Гуйаша направили в пехотную роту, которая сразу же попала на фронт, и там гусар воспользовался удобным случаем, перебежал к русским и сдался в плен.