Прапорщик Радаи вышел из дома, где еще недавно размещалось правление колхоза, и, остановившись, осмотрел двор. Около разбросанных по двору хозяйственных построек стояли три грузовика «рекс», соединенные друг с другом буксирной цепью. Утром эти три грузовика притащил сюда на буксире танк «Нимрод». Нахмурив брови, Радаи разглядывал полуторатонные грузовики. Первый грузовик был разбит, шипы вконец изношены, казалось, машина смертельно устала от всего; у второго — карданный вал беспомощно болтался под кузовом, а третий, как собачонка с подбитой ногой, жалко скособочился на одну сторону.

Прапорщик в сердцах плюнул:

— Хлам для свалки!

Он слишком хорошо знал эти ненадежные машины, еще когда был на родине и служил в Ясберенье. Ни у одной из машин стартера не было; чтобы завести мотор, требовалось долго вертеть заводную ручку. А в холодное утро машина никак не заводилась. Зимой на заводку таких машин выходило целое отделение. Раньше других обычно удавалось завести «рекса»; он брал на буксир другие машины и таскал их по двору до тех пор, пока они начинали чихать и заводились. Но все это было на родине, дома, в мирной спокойной обстановке. Здесь же, на фронте, на разбитых дорогах они моментально выходили из строя. Притащив эти машины во двор, «Нимрод» уехал.

Начальник ремонтной мастерской старший лейтенант Бузаш распоряжался в бывшей колхозной конторе. За трое суток кое-что все же удалось привести в порядок.

— Весь вопрос в том, что с моторами, — высказал свое мнение Радаи.

— Моторы снимите. Если нужно, мы их отремонтируем, — заявил Бузаш.

— Но на складе нет никаких запчастей.

— Достаньте! Если надо — значит, надо. На то здесь и фронт. Надо привыкать к фронтовым условиям.

В голосе его чувствовалось пренебрежение к этому желторотому офицеру из вольноопределяющихся. Вильмош Бузаш во второй раз попал на фронт. Весной 1941 года он служил в подразделении велосипедистов, сформированных в Ясберенье, которые после переформирования попали в 31-й отдельный танковый батальон. Здесь в чине лейтенанта он был назначен начальником ремонтной мастерской батальона и вскоре после начала войны попал на фронт — в первый раз.

Бузаш — кадровый офицер, с упрямым, деятельным характером. Военная точность, кажется, въелась ему в кровь. Гражданских он презирал, его до глубины души возмущала неразбериха гражданской жизни. Главную линию своей жизни он нашел в приказах командиров и твердых указаниях уставов.

…Подразделения, подлежащие отправке на фронт, были выстроены на плацу перед ясбереньской казармой. Протрубил горн, раздались слова команды: «Батальон, смирно! На молитву становись!» Руки офицеров взметнулись к козырькам, оркестр заиграл гимн.

Краешком глаза лейтенант Бузаш видел выстроившийся как по линейке батальон, неподвижные лица солдат и задранные к небу грозные стволы орудий. Какая сила! — думал он тогда. Сто десять танков «Нимрод»… Плюс десяток итальянских «Ансальдо», которые за их небольшие размеры и юркость называли лилипутами… А за ними, в хвосте колонны, его ремонтная мастерская.

Щедрое летнее солнце нестерпимо жжет каски, украшенные дубовыми листьями, обжигает суровые лица солдат. Лейтенанта Вильмоша Бузаша охватывает странное чувство. Родина… Фронт… Герои… В глазах начинает рябить, горло перехватывает спазма, становится трудно дышать от волнения. Ясно он видит только одну фигуру — пожилую женщину в черном, с вуалью на шляпе. Она стоит в толпе провожающих. Его мать… Вдова…

Генерал произнес великолепную речь: дамы то и дело доставали из сумочек и подносили к глазам носовые платки. Это были незабываемые минуты. Господин генерал Ласло Сендреи-Секеи говорил четко, по-военному:

«Венгерские солдаты! Я смотрю в ваши глаза и вижу в них выражение верности, самопожертвования и высокого сознания своего долга. Именно этими качествами и славятся наши солдаты! Да и как же иначе! И вы — достойные сыновья героев-отцов!

Этот ваш молчаливый взгляд говорит больше, чем громкие слова клятвы.

Венгерские солдаты, вы вступаете на путь сражений! В те далекие степи, где некогда жили ваши предки, вас ведет рука судьбы. К берегам Дона, где ваши предки-витязи когда-то поили своих боевых коней, вас направляет сам перст господень! Скоро вы будете стоять там на страже, вооруженные теми военными доблестями, которые снискали венгерским воинам здесь, в сердце Европы, честь и славу. Именно благодаря этим доблестям мы, венгры, представители небольшой нации, смогли достойно проявить себя в истории и с полным правом занимаем свое место в семье великих народов.

Только забота об этих военных доблестях, только безукоризненное выполнение своих обязанностей умножит ваши силы, а вместе с тем и защитит вас, венгерские солдаты! Счастье и удача будут сопровождать только того, кто твердо будет стоять на своем посту, и только тот может рассчитывать на помощь господа бога. Тот же, кто сойдет с этого пути, погибнет.

Гонведы! Вы находитесь перед серьезными испытаниями! Будьте же сильны и спокойны! Идите вперед, как настоящие витязи, быстро и решительно! Я верю в венгерского солдата! Эту веру в вас, как самый дорогой подарок, я унесу отсюда в своем сердце и доложу о ней главному военному совету! Я верю в вас! Вперед, венгерские солдаты!..»

Восторженная речь утомила генерала, маленького, щупленького человечка. Закончив говорить, он снял черный кивер и батистовым платком вытер редкие белые волосы. Бузаш с умилением смотрел на его детское личико.

До Варшавы их везли в эшелоне, там они выгрузились и на машинах двинулись в сторону фронта, делая в сутки по сто пятьдесят — двести километров. Войдя в непосредственное соприкосновение с противником, они в течение двух суток вели бой, в котором потеряли половину танков. Лобовая броня «Нимрода» — тринадцать миллиметров, а бортовая и того меньше — восемь миллиметров, и тяжелая артиллерия русских прошивала их насквозь. «Ансальдо» же русские своими бронебойками превращали в сито. Эти итальянские танки, опробованные в Абиссинии против местного населения, превосходно показали себя. Но в украинских степях их можно было применять только при преследовании противника. Стоило откуда-нибудь появиться русскому танку, как те сразу же удирали, так как от одного снаряда они раскалывались пополам, как орех. Батальон понес большие потери и в живой силе. Хоронить убитых приходилось очень редко: большинство танкистов сгорало в танках.

От длинных переходов моторы и ходовая часть танков приходили в негодность. Под Первомайском батальон Бузаша получил трехдневную передышку. Солдаты разбили палатки, отрыли укрытия. Отдав танкистам необходимые указания по уходу за машинами, Бузаш вместе с офицерами отправился в Первомайск, там в подвалах пивоваренного завода разыскал запасы спиртного. Всю ночь они пропьянствовали, а на следующее утро к ним прислали рассыльного с известием, что на батальон напал противник. Сев в машину, офицеры, полупьяные, помчались обратно в расположение батальона. Подъехав к большой палатке рядового состава, Бузаш услышал пение. Подошел ближе и не поверил ушам.

Это же они о нем поют, о своем офицере. Вот оно уважение к командирам!

Он ворвался в палатку. Солдаты сидели за столом, а на столе стояли бутылки с водкой.

— Марш отсюда! Свиньи! Строиться!

Когда все оказались под открытым небом, лейтенант начал приводить их в сознание, командовал:

— Ложись! Встать! Ложись! Встать!..

Вдруг кто-то дотронулся до плеча Бузаша. Оглянувшись, лейтенант увидел капитана Гергени, который тихо шепнул ему:

— Господин лейтенант, отпустите солдат и следуйте за мной!

Когда офицеры отошли на достаточное расстояние, капитан потребовал доложить ему о случившемся. Потом сказал:

— Видите ли, лейтенант… Сегодня мы похоронили трех солдат. Русские обстреляли палатки, в то время как вы распивали пиво на пивоваренном заводе.

— Но, господин капитан…

— Помолчите! — отрезал Гергени. — Если вы и впредь будете подрывать авторитет офицерского состава, я прикажу посадить вас под арест. Здесь, друг мой, фронт. Понимаете, фронт? Здесь все зависит от того, выполняет ли личный состав приказы командиров, а если выполняет, то как. Понятно?

«Знаю, что фронт, — думал Бузаш. — Поэтому каленым железом тут надо действовать, чтобы была дисциплина». Когда за ним приехал рассыльный и он спешно выехал в расположение части, по дороге думал, что никакого лагеря нет уже и в помине, кругом валяются обломки машин, трупы. А вместо этого нашел пьяную компанию, которая распевает:

Что же такое происходит? Половину техники они потеряли в бою. Указания и приказы наводят на мысль о том, что они идут навстречу катастрофе. Правда, об этом никто ничего пока не говорит.

Поэтому приказ капитана Гергени, как и указания, которые он отдавал позже, сковывали инициативу лейтенанта.

Спустя несколько дней после попойки в Первомайске лейтенанта с несколькими офицерами вызвали в штаб дивизии.

Старший лейтенант Йожеф Кондор был кадровым офицером, но очень рано растолстел, у него с трудом сходились полы френча на животе. Кондор постоянно потел, и на спине у него выступали большие темные пятна.

Когда машина проезжала через какую-то маленькую украинскую деревеньку, Кондор постучал шоферу по плечу:

— Остановись, сынок. Попить надо.

Соскочив на землю, он оглянулся на Бузаша:

— Пойдешь?

Бузаш покачал головой, зная, что чем больше пьешь, тем больше хочется.

Кондор огляделся по сторонам. Недалеко стоял небольшой домик, во дворе которого в тени развесистого дерева сидела молодая женщина и перебирала фасоль. Кондор зашагал к ней, поднимая сапогами облачко пыли.

— Вода… — сказал он по-русски, остановившись перед женщиной и делая движение рукой, как будто подносит ко рту стакан с водой. — Вода…

Женщина встала и направилась в хату. Была она худа и смугла, в старом вылинявшем от солнца ситцевом платье, и не было в ней ничего, что могло бы притянуть жадный мужской взгляд. Кондор последовал за женщиной.

Офицеры ждали возвращения Кондора, а он все не приходил.

— За это время ведро воды можно выпить, — заметил водитель и лениво зевнул.

Ничего особенного в этом замечании не было, хотя его и сделал подчиненный.

— Твое дело ждать и молчать, — недовольно бросил Бузаш, но все же соскочил с машины и, подойдя к хате, заглянул в окно.

Стол, стулья, лавки — все было опрокинуто, а в углу комнаты шла борьба. Капитан с налитыми кровью глазами наваливался на женщину, а та, в разорванном платье, отбивалась из последних сил.

Бузаш отошел от окна.

«Если бы я думал, что он способен на такое, не пустил бы его в дом. Какая же он свинья… За это полагается отдавать под суд военного трибунала!»

Бузаш подошел к машине, закурил и жадно затянулся дымом. «А, черт с ним, с этим бегемотом! Все равно…»

Вскоре вышел из дома Кондор и молча залез в машину. Бузаш затоптал сигарету и сел рядом с шофером: видеть Кондора ему было противно. После этого случая он никогда больше не ездил вместе с ним в штаб.

Шли недели, месяцы. В сентябре начались ночные заморозки, а теплых вещей все еще не поступало. Батальон расположился в одной украинской деревушке. Во всем батальоне осталось не больше десятка целых танков, итальянские танки были уничтожены полностью.

В середине октября выпал первый снег. Бузаш с мрачным видом ходил по избе, думая, что же будет дальше. Подошел к окну, посмотрел на заснеженный двор. Из крытого дранкой дома напротив вышла полная женщина со светлыми волосами. В руках у нее были пустые ведра. Она подошла к колодцу, наполнила ведра водой и направилась к дому. Казалось, ей совсем и не тяжело. Да, конечно, это Фрося… Только вчера она родила ребенка, а сегодня как ни в чем не бывало снова на ногах. Ее знали в батальоне, давали ей хлеб, консервы, а она стирала солдатам белье. И вот она уже опять за работой. Просто уму непостижимо. Если рассказать об этом дома, никто не поверит. Или поверят и скажут: азиаты, варвары… Только варварство ли это? Или необыкновенная жизненная сила?

Что осталось от их части? Сто десять «Нимрод», десять «Ансальдо» как не бывало. Бузаш вспомнил отправку на фронт. Плац перед казармой, залитый солнечным светом, грозные дула орудий… Слова генерала: «Венгерские солдаты, вы вступаете на путь сражений! В те далекие степи, где некогда жили ваши предки, вас ведет рука судьбы…»

В конце октября остатки разбитых танков и машин направили на сборный пункт аварийной техники, там все это погрузили в эшелон и отправили в Будапешт. Лейтенант Бузаш сопровождал этот груз. 31-й отдельный танковый батальон числился в то время полностью уничтоженным.

Машины и танки на скорую руку починили на заводе «Маваг». Бузаша наградили и присвоили чин старшего лейтенанта.

В апреле следующего, 1942 года был сформирован батальон связи, входящий в состав танковой дивизии. Начальника ремонтной мастерской старшего лейтенанта Бузаша снова направили на фронт — во второй раз. В его распоряжении находилось несколько радиомашин, четыре танка для охраны и ремонтные машины.

Не прошло и года, как он ездит по этим дорогам. Раньше за линией фронта они находили много продуктов: на сахарном заводе — сахар, на мельницах — муку, в брошенных жителями городских квартирах — добротную одежду, радиоприемники. Да и с пополнением тогда дело обстояло лучше. Фронт не испытывал никакого недостатка ни в запасных частях, ни в горючем.

Не прошло и года, а война все сожрала, все уничтожила. Немцы организовали так называемые транспортные подразделения, которые разграбили все вконец. Там, где они прошли, остаются пустые дома, разоренные сады и огороды. Что-нибудь из еды сейчас у населения лучше и не ищи. Продовольствие завозят только из глубокого тыла, но прибывает оно далеко не регулярно. Запасные части к машинам и танкам вообще не присылают. Может быть, их и посылают, но они не доходят до фронта, где-то застревают по дороге. Эшелоны взрывают партизаны, и все летит на воздух. Смазочных масел нет, зачастую приходится искать где-нибудь в поле брошенный русскими трактор, выпускать из него масло, бензин, чтобы завести машину.

Прапорщика Роберта Радаи направили на фронт в середине июля. Незадолго до этого его родственник — подполковник умер от воспаления кишечника, и Роберт сразу же лишился протекции. Самого Радаи отправка на фронт не очень опечалила.

И вот он стоит посредине колхозного двора, рассматривая три подбитые машины.

«Вот пакость! Лом какой-то, а не машины! И запчастей нет. Достаньте! Если надо — значит надо. На то здесь и фронт!» — вспомнил он слова старшего лейтенанта. Сам бы попробовал их достать!

Роберт пошел в мастерскую, где Ботонд и еще несколько солдат возились возле снятого с машины мотора. Заметив начальника, унтер Тураи неохотно скомандовал: «Смирно!» — ремонтники не очень-то боялись молодого прапорщика.

Радаи махнул рукой:

— Можете продолжать. Подготовьте машину к выезду, через час поедем… Поедут унтер Тураи, гонвед Коломнар и вы… как вас зовут?

— Господин прапорщик, покорнейше докладываю, Ференц Оноди-Кенереш…

— Вы из Маргитвароша, не так ли? Хорошо. Тураи, осмотрите стоящие во дворе три развалины, сделайте, что необходимо. Старик дал нам сорок восемь часов…

— За сорок восемь часов, господин прапорщик, ничего мы из них не сделаем. Нужно же разобрать три мотора…

Через час машина выехала со двора. Вел ее Коломнар, рядом с ним на сиденье сидел Тураи с автоматом на шее, сзади — Радаи и Оноди-Кенереш. Сначала ехали по полевой дороге, которую до неузнаваемости разъездили танки и грузовики. Хорошо хоть, что уже целую неделю не было дождей и по дороге удалось проехать без особых трудностей. Останавливались у каждой разбитой машины, сброшенной в кювет. Тураи выходил, осматривал разбитую машину и злой возвращался обратно.

— Немцы все разобрали, — бросал он сквозь зубы.

Потом поехали по степи. Солнце палило по-летнему. Сухой ветер гнал густую пыль, пахло бензином и горелым маслом. Радаи с любопытством разглядывал степные просторы с кое-где вкрапленными в них осенними ржавыми пятнами. Справа вдали зеленел лесок.

— Господин прапорщик, давайте свернем в сторону, может быть, там что-нибудь найдем.

Коломнар свернул в сторону леса.

Радаи вспомнил, что когда-то читал Тургенева: у него есть замечательное описание степи. Роби читал книгу, и ему казалось, что он чувствует аромат скошенных трав, тишину и далекий собачий лай. А гоголевские страшные рассказы? Неужели это те самые места?.. Никто не косит здесь траву. Мужиков нет. Лишь печальные, изможденные старухи, одинокие молчаливые женщины да голодные ребятишки. Газеты на родине писали о том, что местное население с радостью встречает наши войска. Там, наверное, никто не знает правду.

Обстановка на фронте стала совсем иной, не то что год назад, как ему об этом рассказывали. Правда, стоило Роби попасть на фронт, как мнение у него о фронтовой жизни сразу изменилось. Еще в Варшаве. Их эшелон два часа стоял на станции, и он вышел немного посмотреть город. На улицах стояли виселицы. Немцы на грузовиках увозили трупы повешенных. Руки у несчастных были связаны за спиной, лица обезображены, в большинстве это были мужчины, но Роби видел и двух женщин в крестьянской одежде. Самое страшное было смотреть в открытые глаза повешенных…

Воспоминания Радаи прервал голос земляка Оноди-Кенереша, который что-то говорил ему. Радаи пытался понять, что же ему говорят.

— …все зависит от этого. Разве я не прав, господин прапорщик?

— Я думаю, правы.

— Господин прапорщик, вы можете звать меня просто Ференцем. Здесь, на фронте, земляки могут себе позволить это.

— Верно, Ференц.

— Всем нам приходится нести нелегкую службу. Хоть я вижу, что многие оградили себя от всяких жертв. Между нами говоря, таких много. Мы тут страдаем, а дома некоторые сбивают сливки. Сидят себе в барах и ресторанах. Я бы прикрыл все эти заведения. Ведь другие люди проливают в это время кровь за родину. У меня жена осталась одна-одинешенька. Склад лесоматериалов остался на берегу Дуная… Может, вы знаете, где он находится?..

— Как же, как же, знаю, — закивал Радаи, хотя не имел ни малейшего представления, где находится этот склад.

— Если я не ошибаюсь, господин прапорщик, вы родственник господину Радаи — военному врачу?

— Я его сын.

— Я знаю вашего отца. Обращался к нему один раз. Золотой человек! — Оноди-Кенереш совсем разошелся. Все это время он мечтал об отпуске домой и теперь возлагал надежды на прапорщика Радаи. Вот была бы неожиданность, если бы он вдруг заявился домой! И мадам Саркане бы навестил. И подарков привез. Дома от солдата с фронта всегда ждут чего-нибудь. Он мог бы купить в Киеве на рынке хороший ковер или картину. Илонке хорошо бы достать теплую шубу. Через унтера на складе всегда можно достать пару сапог, нижнее белье, консервы, а это самая лучшая валюта. Настоящий деловой человек не растеряется и не пропадет нигде.

Между тем машина уже ехала по лесной дороге. Радаи любовался пестрыми красками осеннего леса. Терпкий запах прелой листвы. По обе стороны дороги кустарник. Если бы не пугающая мысль о партизанах, можно было бы подумать, что ты просто на прогулке. Правда, говорят, что партизаны относятся к венграм лучше, чем к немцам: к тем они беспощадны.

Водитель неожиданно затормозил, и все резко подались вперед. Радаи не на шутку перепугался: уж не показались ли где партизаны? Огляделся, но нигде ничего подозрительного не заметил.

— Какого ты черта!.. — закричал он на шофера.

— Кто-то лежит на дороге! Чуть было не раздавил его…

— Где?

— Под самыми колесами.

Пришлось выскочить из машины. Почти под самыми колесами поперек дороги лежал труп. Это был советский солдат.

— Наверное, ранен был, — заметил Тураи.

— Кто-то добил его, — побледнев, добавил Коломнар.

— Поехали дальше! — сказал Радаи и сел в машину, за ним сели остальные. Коломнар завел мотор.

Проехав несколько десятков метров, выехали на лесную поляну. Посредине дороги стояла разбитая русская санитарная машина. Они остановились.

— Может, из этой машины еще не все утащили? — заметил Тураи. — Неси инструмент, Коломнар.

Тураи открыл дверь санитарной машины и тотчас же резко захлопнул ее.

— Забита трупами.

Полуденное солнце заливало светом поляну. Они оглянулись и по краям ее увидели разбросанные трупы, склянки из-под йода, обрывки бинтов, хирургические инструменты.

Лес стоял безмолвный, только раздавались шаги и негромкие голоса четырех венгерских солдат.

— Как же это они здесь оказались? — хрипло спросил Оноди-Кенереш.

— Полевой госпиталь… догнали их, вот и… — проговорил Тураи.

— Неужели наши? Раненых? — не верил глазам Оноди-Кенереш. — Ведь здесь человек триста…

Тураи наклонился и что-то поднял с земли.

— Такими патронами стреляют только немцы, — сказал он, подняв с земли пустой магазин. — А вот еще.

Коломнар отошел в сторонку, прислонился к дереву, его начало рвать.

— Помогите ему, — распорядился Радаи. — Помогите сесть в машину.

Обратно машину вел Тураи. Вскоре снова выехали на шоссе.

— Теперь куда? — спросил Тураи у прапорщика. — Никаких запчастей мы тут не найдем.

— Поехали к Дону. Это ближе к фронту, и там наверняка что-нибудь найдем.

Сориентировались по карте и на развилке дорог свернули к Коротояку.

Городок, расположившийся на берегу реки, словно вымер. День клонился к вечеру, и солнце отсвечивало в окнах домов. Нигде не было ни души.

— Что такое? — произнес Оноди-Кенереш. — Куда подевались жители?

Вошли во двор одного дома. Под сливой виднелась могила с крестом. На ней лежала каска.

— Наш похоронен, — сказал Радаи.

Забор был смят гусеницами танков, и по соседству виднелось еще несколько свежих могил с венгерскими солдатскими касками.

— Большой бой был, наверное, — заметил Тураи. — На крестах даже имен нет. Вот тебе и геройская смерть.

Радаи вспомнил кадры кинохроники, в которых женщины радостно встречали венгерских гонведов.

Так вот где они нашли свою смерть! Городок превратился в кладбище. А дома сколько матерей, жен будут ждать от них писем! Ждать их самих! Радаи почему-то вспомнил Магду…

Довоенная жизнь казалась ему сейчас далекой-далекой, и не было такого мостика, который мог бы соединить прошлое и настоящее.

А ведь можно было жениться на ней, уйти из родительского дома и поступить в университет. Отец не оставил бы их без своей помощи.

Радаи молча ходил от одного двора к другому, рассматривал свежие могилы и, казалось, совсем забыл, что он здесь не один, а со своими солдатами.

«…Я струсил. Из-за трусости, собственно, и на фронт попал. Слава богу, что у меня хватает ума понять это. А теперь надо выжить. То, что было, — сон. А вот это все вокруг — явь. И надо во что бы то ни стало вернуться домой, хотя это очень трудно. Женюсь на Магде, поступлю в университет. Может быть, она простит меня? Как лживо я себя вел! Она чувствовала это и оттого страдала».

Скоро все четверо снова оказались на улице и стали спускаться по дороге к реке. Всюду видны были следы недавнего боя: разрушенные дома, перевернутые грузовики, сожженные танки.

Описав небольшую дугу, дорога привела их к заводскому зданию, которое почти не было разрушено. Вошли на заводской двор.

Неподалеку от конторы лежала перевернутая телега, рядом околевшая лошадь, а чуть подальше — мертвый венгерский солдат, свернувшийся калачиком, совсем молоденький, и унтер-офицер — он лежал на спине, а из кармана у него торчала не то книжка, не то блокнот. Оноди-Кенереш штыком осторожно вытащил книжку из кармана френча и протянул прапорщику. Это была карманная библия, на титульном листе которой неровным почерком было написано:

«Помоги мне, всемогущий господи! Командир взвода Иштван Кребс».

Оба погибли от взрыва гранаты.

Теперь в Радаи заговорило любопытство, хотелось до конца узнать о случившейся здесь трагедии. Гуськом они направились к мастерским, но из здания заводоуправления выскочили немцы:

— Хальт! Хальт!

Немцы стали показывать и объяснять, что дальше идти по двору опасно, их сразу же снимет советский снайпер, он уже уничтожил несколько человек, которые были неосторожны.

В общем, эти фашисты спасли им жизнь. А ведь, может быть, это те же самые молодчики, думал Радаи, которые расстреливали русских раненых… Он никак не мог забыть ту поляну.

Выйдя с территории завода, Радаи под прикрытием каменного забора повел своих людей по направлению к церкви. Из ворот церквушки хорошо просматривалась ведущая к реке дорога. Примерно на середине подъема стояло пять целых грузовиков.

— Ну, наконец-то! — вздохнул Тураи. — Нашли, что искали.

Подойдя к машинам, они внимательно осмотрели их, заглянули в мотор: все было целехоньким.

И тут с противоположного берега раздался пушечный выстрел. Снаряд попал в колокольню церквушки.

— Это в нас стреляют! — закричал Коломнар и бросился во двор ближайшего дома. Следующий снаряд попал в головной грузовик и зажег его. Все, словно по сигналу, кинулись в траншею, вырытую неподалеку и занятую немецкими солдатами. Следующий снаряд разорвался на дороге, около ближайшего дома.

Радаи понимал, что один из следующих снарядов русской артиллерии обязательно накроет их. Сознание этой опасности подняло всех четверых из окопа и погнало прочь, подальше от этого места. Первым выскочил из окопа Радаи, за ним Тураи, Коломнар и Оноди-Кенереш. Немцы кричали им вслед, чтобы венгры остались в окопе, но они уже ничего не слышали. За спиной у бегущих раздавались взрывы, один снаряд попал прямо в окоп, где они только что сидели. Добежав до своей машины, все четверо мигом вскочили в нее и на полном газу покинули злополучный городок.

Когда он остался далеко позади, Тураи затормозил и остановил машину.

— Отдышаться хоть немного, — сказал он и как мешок вывалился из кабины на землю. Потом отполз на обочину дороги, лег на спину, тяжело дыша. Радаи стал поить его из фляжки.

— Теперь мы спасены. Самое страшное позади, — успокаивал он Тураи. — Думаю, что это наша последняя поездка за запчастями, ребята. Я посоветую Бузашу отправить разбитые машины для ремонта в Будапешт. — Радаи завернул крышку фляжки.

К вечеру они вернулись в колхоз. Старшего лейтенанта они там не нашли — его как раз вызвали к командиру батальона. Радаи был рад, что встреча с Бузашем откладывается, он побаивался ее: ведь для его командира самое главное — неукоснительное выполнение приказа.

Лучше завтра доложить ему… В конце концов что можно сделать, то можно, а что нельзя, то нельзя…

После ужина к прапорщику постучался Тураи. Войдя в комнату, он попросил разрешения доложить. Радаи перебил его:

— Оставь эти формальности… Мы же сейчас вдвоем. Садись.

— Я пришел, господин прапорщик, спросить вас: слышали ли вы радиопередачу, которую передают через громкоговоритель?

— Нет, ничего не слышал.

— В батальоне только и разговор об этом. К северу от города русские через громкоговорители передавали музыку с самого утра, а потом передали, что завтра утром они перейдут в наступление, что сопротивляться бесполезно, чтобы сдавались в плен. Кто сдастся в плен с листовкой, тому ничего не будет…

— Странно, что мы ничего этого не слышали.

— Потому что нас здесь не было. Наши радисты доложили об этих передачах в штаб, оттуда пришел приказ ни в коем случае не слушать такие передачи. А русские все продолжали говорить. Наши связисты снова доложили в штаб, ведь это их обязанность, не так ли? И что же вы думаете, господин прапорщик? Господин генерал-майор отдал приказ расстреливать на месте каждого, кто будет слушать или говорить об этих передачах. Теперь солдаты ничего не говорят об этом, боятся.

— Слушай… Они на том берегу Дона, между нами река, так что не такое это простое дело…

Тураи встал. Он ждал от Радаи другой реакции.

— Лишь бы потом не пришлось нам за все расплачиваться, господин прапорщик…

— В общем, спасибо, что доложили. На всякий случай… выставьте вперед дозорных. И не теряйте головы… — посоветовал Радаи.

Тураи кивнул.

— Если русские, чего доброго, переправятся через Дон, тогда у нас одно спасение — бежать без задних ног. Я на всякий случай прикажу держать машину наготове.

В ту ночь Радаи спал беспокойным сном, напряженные до предела нервы не давали покоя уставшему телу даже ночью. Слишком много тревожных событий произошло лишь за минувший день. Виденные в лесу ужасы все еще стояли перед глазами. И разрывы снарядов. И их бегство. Перепуганный насмерть Тураи. Да и все они. И он сам растянулся пластом на лугу. А Оноди-Кенереш?.. Странные у него взгляды…

Радаи беспокойно ворочался с боку на бок, потом ненадолго забылся, но вскоре вскочил на ноги. В окнах было светло. Неужели уже утро? Значит, он заснул?

Через неравные промежутки времени слышались артиллерийские разрывы. Ага, это русские, как и обещали, начали наступление.

Вскочив с кровати, он посмотрел на часы. Было половина седьмого. Быстро надев на себя форму и натянув сапоги, Радаи схватил ремень с кобурой и выскочил во двор.

В направлении села летели самолеты противника, сбрасывая легкие бомбы. Грохот разрывов на какое-то мгновение парализовал Радаи, а взрывная волна отбросила его к стене дома. Когда он пришел в себя и открыл глаза, увидел, как в ворота въехала его машина. Почувствовал, как кто-то взял его за руку: перед ним стоял Оноди-Кенереш.

— В укрытие, господин прапорщик! — И потащил офицера в укрытие.

А по улице, громко лязгая гусеницами, мчались советские танки, ведя огонь с коротких остановок. После каждого выстрела стены дома содрогались, а с крыши сыпалась черепица.

— Бежать отсюда нужно, — бросил Радаи, — а то мы тут как в мышеловке.

— Штаб отошел в тыл еще в шесть часов, как только началась артподготовка. Сейчас здесь нет ни одной машины, — шепотом сказал Оноди-Кенереш, словно боясь, что его может услышать противник.

— А почему меня не разбудили?

— Как начали бомбить, началась такая паника, связь по радио прекратилась, все бросились бежать…

Радаи никак не мог сообразить, каким образом могли попасть на этот берег Дона русские танки, как они переправились через реку? Или, быть может, русские ночью навели мост? Но как же тогда наши позволили им сделать это?

«Раз здесь советские танки, значит, мы все окружены…»

Радаи испытывал одно-единственное желание — бежать, бежать как можно дальше и быстрее, бежать без оглядки, бежать до полного изнеможения, и это желание вытеснило из головы все другие мысли.

Что это было такое? Страх перед пленом? Ведь говорили, что русские истязают и убивают пленных. Или, быть может, события последнего времени пробудили в нем сознание собственной вины даже за то, чего он никогда не делал, — за виселицы в Варшаве и за бесчеловечную расправу с ранеными? Или просто нервы сдали? Или это естественный страх перед смертью, инстинкт самосохранения?

С большим трудом Радаи взял себя в руки.

— Может, как-нибудь удастся выскользнуть… Пошли…

Они слезли с чердака. Улица была пустынна. Прижавшись к изгороди, они побежали к околице. Домики здесь стояли у самой дороги. Там, где дорога выходила из села, валялась перевернутая машина, а рядом трупы Тураи и Коломнара. Отчего погиб Тураи? На его трупе не было видно никаких следов пули или осколка, а голова и грудь Коломнара были изуродованы до неузнаваемости.

Оноди-Кенереш, сняв каску, начал шептать молитву. Быстро обшарив карманы Тураи, Радаи забрал его документы и письмо, написанное жене.

Отчего же он погиб? Не от взрывной ли волны?

Осторожно он перевернул унтера на спину и осмотрел его. Оказалось, что крохотный осколок попал ему в голову.

— Он словно чувствовал, что его ждет, — тихо промолвил Оноди-Кенереш. — Еще с вечера машину приготовил.

Между тем артиллерийская канонада усилилась, создавалось впечатление, что грохот идет уже с запада.

— Бежать нужно полем, минуя дороги… Может, проскочим…

Двое суток подряд они вдвоем шли на запад, ориентируясь по карте и компасу, шли то степью, то лесом. Где-то поблизости гремели бои. На третьи сутки они наткнулись на немецкую танковую часть, во втором эшелоне которой наступал венгерский батальон. О прибытии доложили венгерскому майору, а к вечеру того же дня догнали свою часть. К тому времени немцы снова овладели Коротояком. Линия фронта была восстановлена в первоначальном положении.

Венгерская танковая дивизия потеряла больше половины живой силы и техники; в батальоне связи не осталось ни одного целого танка, всего несколько машин с рациями уцелели. Ремонтная мастерская, к огромному удивлению, осталась цела и невредима.

— Что здесь произошло? — спросил Радаи.

Из рассказов офицеров и солдат постепенно вырисовывалась полная картина событий.

…В день наступления уже в половине шестого утра русские танки начали форсировать Дон. А за полчаса до этого артиллерия и минометы начали артиллерийскую подготовку. Одновременно с ними советская авиация нанесла бомбовый удар по позициям немецких и венгерских войск. Вся надежда была на Дон, форсировать который, казалось, было невозможно. Однако на деле получилось иначе. Танки быстро форсировали Дон по наведенным через реку мостам, которых даже не было видно, так как сверху их скрывала от глаз небольшая толща воды. Как и когда русским удалось навести эти мосты, никто не знал. Однако факт остается фактом: за всю ночь не поступило ни одного донесения о том, что противник наводит переправу.

Как только венгерские связисты, выставленные к реке, перестали передавать свои сообщения, в частях началась паника, солдаты побежали. Штаб корпуса оставил Шубное. Лишь к вечеру того же дня с грехом пополам удалось остановить бегущие немецкие и венгерские части и бросить их в бой. На третьи сутки командование ввело в бой резервы и снова овладело Коротояком.

От одного офицера связиста Радаи узнал о том, что на рассвете поднятые по тревоге венгерские бронебойщики, не разобравшись, сожгли два своих танка, которые отходили в тыл.

Радаи поразил рассказ о переправе русских танков через Дон. Ему вспомнились слова капитана Рац-Уйфалуши. Маленький хриплый капитан муштровал саперов на учениях и без конца твердил: «Бревна к реке нужно носить бегом! А не копаться, как вшам! У сапера только один козырь — скорость! От скорости наведения переправы зависит успех боя, а то и целой операции!»

Да, Рац-Уйфалуши прав.

Положение венгерской дивизии ухудшалось из-за отсутствия нужного количества боеприпасов. Артиллеристы рассказывали, что для борьбы с танками им прислали учебные болванки. Не лучше обстояло дело и у зенитчиков. Наступление же советских войск поддерживалось уничтожающим огнем артиллерии и «катюш». Снарядов там не жалели.

Радаи задумался обо всем, что пришлось пережить за последнее время. От отца он унаследовал враждебное отношение к немцам, сознание того, что испокон веков заклятыми врагами венгров были австрийцы, немцы, румыны да собственные политики, прислуживавшие Габсбургам и предававшие интересы страны. Против русских венгры никогда не воевали, разве что в тысяча восемьсот сорок восьмом году, да и то главными виновниками войны тогда были австрийцы. А вот теперь приходится воевать против русских. Радаи знал, что в эту войну Венгрию втянули Гитлер да венгерская аристократия, профашистски настроенная. Об этом не раз говорил и отец. Здесь, на фронте, Радаи познакомился с главным законом войны: убей врага или он убьет тебя. Долго раздумывать тут не приходится. От огня русской артиллерии и автоматов гибнут товарищи, и он до последнего дыхания должен воевать с русскими.

Близко, своими глазами видеть войну — уже одно это, наверное, может пробудить в человеке дикий инстинкт убивать, он звереет от вида крови. Нет, это глупость, ерунда.

Радаи сам удивлялся тому, с каким подъемом он говорил перед строем взвода о долге, о защите родины, вдохновлял солдат на борьбу с противником. Он говорил и сам воодушевлялся, чувствовал в душе прилив новых сил, чувствовал кровную связь вот с этими людьми, своими подчиненными.

Когда-нибудь в будущем он расскажет своему сыну о переживаниях этих дней. Он женится на Магде, у них будут дети, и они будут слушать его рассказы… Радаи почему-то был уверен в том, что его не убьют. Другие могут погибнуть, но только не он. Возможно, он попадет в плен, а может быть, и не попадет, но останется в живых.

Русские вполне могут побить немцев. И что за страна, эта Россия? Они вот все еще топчутся у Дона, а стоит только русским перейти в наступление, как весь фронт дрогнет. Чем кончится эта война? Жить нужно сегодняшним днем, только сегодняшним, так делают все.

Как-то осенью после полудня Радаи сел на мотоцикл и поехал в штаб дивизии. Погода стояла чудесная, солнечная. Мотоцикл жадно глотал километры. Скоро дорога побежала через редкий лесок. На ней было так много выбоин, что пришлось сбавить скорость. Навстречу ему по обочине дороги шла крестьянка-украинка, на спине она несла большой узел, увязанный в скатерть. Радаи почему-то остановился и стал ждать, пока женщина подойдет ближе. Увидев офицера, женщина растерялась и пошла медленнее. Кроме них, на дороге не было ни души.

Радаи жестом приказал женщине подойти к нему.

Женщина сделала несколько шагов и остановилась. Радаи улыбнулся, сам подошел к ней. Ему хотелось как-то успокоить женщину, и, протянув руку, он погладил ее по плечу.

— Куда идешь? — спросил он на ломаном русском языке.

С лица женщины исчезло выражение тревоги, и она рукой показала вперед. Затем что-то стала объяснять ему по-украински, но он ничего не понял. Радаи смотрел на нее и не мог насмотреться, хотя ничего особенного в этой женщине не было — обычная, как все другие. Смуглая, довольно молодая, сильная крестьянка.

Тишина леса по краям дороги, безбрежное море степи, там, дальше, безоблачное небо, теплые запахи земли, и женщина с ним рядом… Все это разгорячило кровь.

— Я хочу вам… — как-то неуверенно пробормотал он.

Женщина засмеялась и, покачав головой, пошла дальше. Радаи протянул руки и, схватив ее за талию, привлек к себе. Женщина с силой оттолкнула его и, не бросая своей, видимо, нелегкой ноши, побежала по дороге.

— Стой! Стой! — закричал Радаи.

В голосе его слышалась угроза. Он полез в кобуру за пистолетом.

Женщина остановилась, повернулась и медленно опустила узел на землю.

Держа пистолет в вытянутой руке, Радаи подошел к женщине.

— Ложись…

Когда он снова уселся на мотоцикл и, оглянувшись на миг, увидел удаляющуюся фигуру женщины, то почувствовал, что с этой минуты ненавидит себя, ненавидит эту проклятую войну, ведь это война превратила его в зверя… Так нельзя… Так не должно быть…

Ференц Оноди-Кенереш спрыгнул с трамвая и с замиранием сердца направился к родному дому. На фронте он не раз пытался представить, что с ним будет, когда он снова пересечет границу и ступит на родную землю.

Он знал, что на границе они подвергнутся строгому осмотру, и решил, что, пока пограничники будут осматривать вагоны и проверять документы, у него будет достаточно времени, чтобы выскочить из вагона и хотя бы прикоснуться к родной земле, поцеловать ее, пусть на виду у всех — ему не будет стыдно.

Солдат, побывавший на необозримых русских равнинах, насмотревшийся на могилы своих товарищей, украшенные березовыми крестами, на могилы, число которых растет с каждым днем, солдат, хоть раз побывавший под огнем русской артиллерии, по-настоящему понимает, что такое родина.

На фронте Ференцу казалось, что прохожие на улицах будут с уважением смотреть на него как на героя, как на фронтовика, который защищает родину, рискуя каждую минуту своей жизнью. Его сразу же окружат люди, будут жать руку, старухи с плачем будут причитать: «Да сохранит тебя господь на долгие годы, да воздаст тебе за все страдания, что ты перенес…»

И вот он действительно получил отпуск и поехал домой, но все вышло совсем по-другому. Когда он на первой венгерской станции хотел выйти из купе, жандарм грубо втолкнул его обратно. После тщательного осмотра всего багажа у него отобрали норковую шубу, которую он достал для жены на черном рынке в Киеве. Чтобы утешиться, Ференц откупорил бутылку водки и то и дело прикладывался к ней. Он сильно захмелел и проспал весь вечер и всю ночь. Проснулся только тогда, когда поезд прибыл в Пешт.

В вагоне было жарко. В этом же составе везли раненых и сильно топили. Расстегнув френч, Ференц снова заснул, а проснулся от холода. Кто-то раскрыл настежь двери и устроил страшный сквозняк. Приехав в Кебанью, Ференц почувствовал жар. «Неплохо начинается отпуск», — с горечью подумал он, слезая на Восточном вокзале.

В первой попавшейся аптеке он купил аспирин и тут же проглотил таблетку. Идя по улице, он присматривался к прохожим и встречал их беглый или равнодушный взгляд. Никто на него не обращал внимания. Витрины магазинов выглядели намного беднее, чем раньше, в них поражало обилие всевозможных эрзацев.

Только одна из уличных девиц удостоила Ференца своим вниманием, сказав ему:

— Пойдем со мной, вояка… Замерз небось в России, а? Пойдем, я тебя отогрею…

А вот и родной Маргитварош с его горьковатым, пропитанным дымом воздухом. Но и тут никто не бросился навстречу со слезами радости на глазах. Даже знакомые, которые попадались по дороге, обменивались с ним несколькими словами, находя, видимо, вполне естественным то, что они пребывают дома, а он, Оноди-Кенереш, только сейчас вернулся с русского фронта. Заплакала при виде Ференца лишь одна старушка, да и то лишь потому, что, глядя на него, вспомнила своего сына-солдата.

Ференц свернул на свою улицу. По рельсам как раз ехал состав, за паровозом оставался длинный шлейф дыма. Сердце солдата тревожно забилось. Сейчас он по-настоящему дома. Он почувствовал расстояние, которое отделяет его от фронта и товарищей. Они отодвинулись куда-то далеко-далеко, там был и Радаи, который помог ему получить отпуск. Вот наконец и дом, а через два дома лавочка Саркане, а вон там Илонка. Куда же зайти в первую очередь? «В лавочку!» — неожиданно решил он.

Саркане как раз принимала бутылки с содовой, и ей что-то говорил высокий светловолосый парень, доставивший их, а она со смехом отвечала ему. Ференц хорошо знал этот смех, и в миг в нем родилось подозрение, что неспроста Саркане смеется так. Саркане, увидев Ференца, обрадовалась, но это была не та радость, которой ждал Ференц.

— О, господин Оноди-Кенереш!.. Приехал мой дорогой покупатель!.. — сказала она, протягивая Ференцу руки.

Тот ждал, что сейчас Саркане поцелует его, — не стесняться же им этого парня, который развозит по лавкам бутылки с содовой! Но дальше пожатия руки дело не пошло.

— Хоть бы открыточку написали… — произнесла Саркане.

— Я писал… И очень часто… — Ференц говорил правду.

— Сказать что угодно можно… — Саркане обиженно повела плечами.

— Неужели вы ничего не получали? — удивился Ференц.

— Если бы писали, почта доставила бы, господин витязь, — с упреком сказала хозяйка лавочки и, обратившись к парню, добавила: — Если сможете еще ящичек подбросить мне, завезите к вечеру.

Оноди-Кенереш украдкой взглянул на парня, и их взгляды встретились. В глазах высокого, длиннорукого парня он прочел то же подозрение, что мучило его самого.

Наверняка между ними что-то есть… Ференц почувствовал себя в этой лавочке лишним. Как глупо все получилось! Зачем он сюда пришел? И чего он теперь ждет? Он не попрощавшись вышел на улицу.

Да и на что он надеялся? Что пока он на фронте, Саркане будет жить монахиней? С какой стати? Ну надо же быть таким глупцом! Ладно, теперь с этим покончено. Раз и навсегда.

Это даже лучше, что покончено. И все-таки почему она так легко и быстро променяла его на другого? Черт возьми!

Саркане значила для Ференца больше, чем ему самому казалось, особенно в первое время. Это не было обычное любовное похождение, которое радует мужское самолюбие. С Саркане ему было намного легче, чем с Илонкой. Жена все время старалась направить его на верный путь, не давала пить, вечно наставляла и внушала. Конечно, она приросла к нему душой и телом, любила его и потому, наверное, мучила, а Саркане не вмешивалась в его дела, ничем не докучала, позволяла ему жить как хочется и часто давала умные, полезные советы.

Ференцу не раз приходила в голову мысль о том, что Саркане — более подходящая жена для него во всех отношениях. Вместе с ней они могут многого добиться. Значит, нужен развод с Илонкой. Как решиться на такой шаг?

В семье Мартинов не раз заходил разговор о Саркане. Тетушка Мартин в течение многих лет покупала продукты в лавочке Саркане и хорошо ее знала. И хотя лавочница всегда вела себя очень осторожно, стараясь сохранить свое доброе имя, тем не менее тетушка Мартин о многом догадывалась. Не скрылось от материнского глаза и то, что Ференц зачастил одно время к вдовушке. Это не могло не беспокоить мать. По сравнению с лавочницей Илонка была святой в глазах Мартинов, в их семье все без исключения любили ее.

И Ференц знал, что если он вдруг решится на развод, то натолкнется на такую стену, которую не сможет пробить, лучше гнать эту мысль из головы.

Теперь Ференц шел по дороге к дому и думал, что так оно будет лучше. Никаких разводов не нужно, он остается с Илонкой. «Конечно, с ней не так интересно, зато она честная, неиспорченная женщина, верная и любящая. Дай бог, чтобы у каждого мужчины была такая жена, как у меня», — утешал себя Ференц.

Погруженный в такие думы, он шагал по мокрым улицам, на которых кое-где лежали островки снега, и снова и снова вспоминал Саркане. Сколько писем ей написал! Пожалуй, больше, чем жене. И в каждом письме говорил, что по-прежнему помнит и любит ее. А она не ответила ни на одно из них, а теперь упрекает, и прямо при этом парне… А может, специально для него и заговорила об этом. Скорее всего, так. Только для него…

Приблизившись к собственному дому, он вдруг почувствовал, как дорога ему Илонка, ласковая и заботливая. Сердце бешено заколотилось в груди, пришлось на миг остановиться, чтобы хоть немного успокоиться. Все-таки замечательная у него жена! И зачем нужны все эти приключения? Хватит с него. Больше никогда такого не будет. В конце концов, самое главное — это простое и тихое счастье, теплый семейный очаг. Разве не ради этого он воевал, не ради этого столько перенес? Надо побывать на фронте, чтобы по-настоящему оценить, что такое чистая теплая постель и ласковая рука жены. Саркане — его последняя ошибка. Больше не будет. Слава богу, что у него хватает ума понять это.

Тихонько Франци отворил калитку и бесшумными шагами вошел в дом. Вот радости сейчас будет! Илонка, Илонка!..

Илонка что-то делала у плиты, когда он распахнул дверь в кухню.

— Здравствуй, жена! — счастливым голосом сказал он. — Дорогая моя! — И он с распростертыми объятиями двинулся к ней.

А она продолжала неподвижно стоять у плиты и была как чужая. Что такое? Первый порыв радости у Ференца прошел, он почувствовал беспокойство и даже неловкость. Что случилось? Человек приезжает с фронта домой, а тут…

— Это я, Ференц! Ты что, не узнаешь меня? — выпалил он, подумав на миг, не получила ли она по ошибке похоронку о нем.

— Здравствуй, Ференц, — усталым голосом проговорила Илонка.

Ференц присел на стул. Ждал, что будет дальше.

Илонка подошла к шкафу и, вынув из него какой-то сверток, положила его перед мужем на стол.

— Что это?

— А ты посмотри, — с ненавистью в голосе проговорила Илонка. — Твои письма к Саркане. Любовные письма.

Ференц остолбенел. Потом взял сверток, развернул его и, вытащив одно письмо из пачки, посмотрел на адрес. Он чувствовал себя совершенно уничтоженным.

— Беги к ней, подлец! — зло вскрикнула Илонка, опустилась на стул, уронила голову на стол и разрыдалась.

Ференц виновато глядел на жену.

Рыдала она недолго, видно, много слез пролила раньше, когда к ней в руки попали письма. Немного успокоившись, она встала, и только теперь Ференц заметил, как изменилась жена, осунулась, похудела. Под глазами легли тени.

— Ты и сейчас небось от нее идешь? Сначала к ней зашел, потом уж домой…

— Ну что ты говоришь! — запротестовал Ференц. — Это было давно. И все прошло, совсем все кончилось. Я так хотел к тебе! Еле-еле дождался… а ты так меня встречаешь. Ты же знаешь, откуда я приехал, из какого пекла.

— Твой почерк… — тихо проговорила Илонка.

Сколько раз она думала о том, как встретится с мужем, что ему скажет, и сейчас испугалась, что у нее не хватит сил высказать все до конца, как ей того хотелось раньше.

— Многие соседи знают, что ты ходил к ней. Не раз меня предупреждали. А когда ты написал ей первое письмо, почтальон сразу же узнал твой почерк и штемпель полевой почты и принес письмо мне. Решил, что тут какое-то недоразумение.

— Я сообщу об этом мерзавце куда следует, и его засадят в тюрьму! — взорвался Ференц и ударил кулаком по столу.

— Тогда и меня нужно сажать в тюрьму: это я его подкупила, — возразила Илонка.

— Послушай, Илонка, — начал Ференц, ломая голову над тем, как выйти из столь скверного положения. — Лошадь на четырех ногах, да спотыкается, а мы люди. Что было, то было. Я с этой женщиной покончил навсегда. Я такого насмотрелся на фронте, столько перенес… Неужели ты не можешь простить меня? — Он снова взял пачку писем, потом резким движением швырнул на стол. — Ведь это же бумага! Что она значит? Вчера я написал что-то, а сегодня уже забыл. Да и написал-то только, чтобы отвлечься как-то от того, что вокруг, забыться. Ведь там люди гибнут как мухи. Есть один город — Коротояк называется, — так это сплошное кладбище. И все наши парни лежат, венгры. Лежат под березовыми крестами в этом чужом городе. И я мог бы лежать там, и ты больше никогда бы не увидела меня.

Илонка пристально смотрела на мужа. Она знала, что все это правда. Другие фронтовики говорили о том же. И все-таки рассказ мужа не смягчил ее, не разжалобил. И ей не было никакого дела до его страданий. Она чувствовала только ненависть и презрение к мужу — больше ничего.

— И ты не ангел! — не успокаивался Ференц. — Может, именно ты сама и толкнула меня к ней…

— Я? Это как же?..

— А вспомни! Два года назад я как-то встретился с Дюри Гайашем, выпили мы с ним, а когда я пришел домой, вы вместе с отцом набросились на меня!.. Вот я потом, вскоре после этого, и пошел искать утешения. Ведь ты же меня поедом ела! Неужели человека нельзя понять? Ну виноват я. И перед отцом виноват, наговорил ему тогда лишнего, был неправ. Пойду к нему и попрошу прощения…

— Помню, как же! Заявить человеку, который тебя воспитал, столько для тебя сделал, что он чужой!..

Оба замолчали. Если бы Ференц был повнимательнее, он заметил бы, что перед ним уже не та женщина, которую он оставил, уезжая на фронт. Илонка, видно, все-таки решила выговориться.

— Каждый раз, как идти почтальону, я стою у калитки и жду. Закушу губы до крови и гадаю, кому он несет письмо: ей или мне. Сколько раз было, когда ты писал только ей, а мне хоть бы слово! И вот я получила твое письмо, адресованное ей. Ты там предаешься воспоминаниям. В тот год я ждала ребенка, носила его в себе, берегла, а ты тем временем таскался с этой шлюхой по разным квартирам да по корчмам… Я хотела тебя человеком сделать, а ты… Мне от людей пришлось прятаться, чтобы никого не видеть и не слышать, чтобы хоть вдоволь наплакаться, и не было этому конца — ведь письма от тебя к ней все шли и шли. — Взглянув на Ференца, как на совершенно чужого человека, она продолжала: — Что тебе нужно? Между нами уже нет того, что было… Ведь это из-за тебя я потеряла ребенка, не смогла его доносить… Ты довел меня до такого состояния, и получился выкидыш.

Ференц понял, что его семейной жизни пришел конец.

— Илонка, скажи мне свое последнее слово.

— Нет у меня для тебя никакого последнего слова. И вообще нам больше не о чем говорить.

— Ну ладно. — Ференц встал.

Он расстегнул ремень, снял с себя шинель и снова сел к столу, одним движением сбросил все письма на пол.

— Дай чего-нибудь поесть.

Поел и лег в постель, чувствуя, что жар увеличивается. К тому же заболело ухо.

Под вечер он почувствовал себя лучше, оделся и пошел в дом родителей. Встреча с отцом была радостной. Ференц начал с того, что попросил у него прощения. Старик был растроган. Обнял его и поцеловал.

— Бог с тобой, сынок! Садись и рассказывай, что там делается на этом самом Восточном фронте.

Тетушка Мартин заплакала, прижав к груди Ференца:

— Как хорошо, что ты приехал… Господь бог смилостивился… Надолго ли ты?

— На две недели.

Никто не обратил внимания на то, что Ференц мрачно настроен. Во всяком случае, никому и в голову не пришло, что у него семейный разлад. С родителями мужа Илонка своими переживаниями не делилась. Старики видели, как она изменилась, и решили, что она сильно переживает за Ференца, боится за него.

За две недели, в течение которых Ференц был дома, он особенно крепко подружился с Лаци. Раньше они не слишком интересовались друг другом — уж очень разными людьми были, хотя между ними сложились неплохие отношения.

Теперь они подолгу разговаривали на разные темы. Лаци расспрашивал брата о том, как живут люди в России, что такое колхоз; правда ли, что любой человек может там стать инженером, ученым, артистом; как вообще выглядят советские люди, как красноармейцы сражаются на фронте… Ференц старался ответить на эти вопросы.

— Точно рассказать тебе, что там и как было в мирное время, я не сумею. Война есть война… Она все сметает на своем пути, поверь мне, братишка, война опустошает даже человеческую душу.

Ференц, будучи в отпуске, совсем не пил. Лаци это нравилось. Однажды он сам пригласил старшего брата в корчму выпить по стаканчику вина, но тот наотрез отказался:

— Я теперь ни капли в рот не беру. Не тянет. Не хочется одурманивать себя.

Нравилось Лаци в Ференце и то, что он перестал разглагольствовать о национальном духе венгров, к чему ранее был очень привержен, а теперь как-то заявил, что, если эту дрянь дать съесть псу, тот сразу же околеет. Ференц много рассказывал Лаци о своих фронтовых впечатлениях.

Лаци довольно быстро заметил, что Ференц нездоров. Они вместе отправились на прием к районному врачу, и тот определил воспаление среднего уха, посоветовал Ференцу отсрочить отпуск.

Ференц покачал головой:

— Не могу. Долг есть долг. Лучше лекарство дайте посильнее, господин доктор. Больше ничего не нужно.

Доктор лечил всех членов семьи Мартин, Илонка тоже обращалась к нему, и он охотно помог бы Ференцу получить отсрочку.

— Знаете, господин Оноди-Кенереш, я на вашем месте не поехал бы в таком состоянии. Можно получить осложнение… Да и какая польза на фронте от больного человека!

Но Ференц помнил: он дал слово Радаи, что вернется вовремя, никаких происшествий с ним не случится. Товарищи ждут его возвращения, и он не может обмануть их. И еще он обещал господину прапорщику навестить его отца.

В семье военного врача Радаи Ференца встретили очень приветливо, не отпускали до позднего вечера, и он все рассказывал о своем командире и о фронте вообще. Старики передали ему для сына всевозможного печенья, теплых вещей и письмо. Все это Ференц тщательно упаковал, чтобы в целости и сохранности довезти до места.

Двадцать четвертого декабря, на пороге рождества, Ференц снова оказался на Восточном вокзале. Его провожал Лаци.

— Напрасно ты еще не остался. И зачем туда спешить? — произнес Лаци, когда они стояли около поезда на огромной застекленной платформе. — Ведь не нужна нам эта война, не нужна она ни тебе, ни мне.

— Что об этом говорить! От судьбы никуда не уйдешь. Присматривай тут, пожалуйста, за Илонкой, чтобы она не чувствовала себя одинокой.

Подождав, пока поезд скроется вдали, Лаци медленно пошел домой. Ему было жаль Ференца. К тому же брат уезжал на фронт больным. Что такое «дом», о котором он говорил? «Дом» в этой войне?

А Ференц тем временем, сидя у вагонного окошка, смотрел в темноту ночи, освещаемую порой снопом летящих от паровоза искр. Голова у него гудела, а в ухе стреляло. И все-таки не ехать было нельзя.

Он думал о своем родном отце, которого никогда не видел: отец погиб где-то в далекой России. Потом вспомнил Илонку. Даже на вокзал проводить его не пошла. Ференц чувствовал, вернее, уже определенно знал, что она вычеркнула его из своей жизни, и ему казалось это несправедливым. Если бы он знал, до какой беды доведут его эти письма к Саркане!..

Прошли две недели отпуска. Две недели Ференц крепился, а теперь, оставшись один, вдруг сдал. Прижавшись носом к стеклу, он смотрел в темноту и тихо, беззвучно плакал.

Двадцать девятого декабря к вечеру Ференц добрался до ремонтной мастерской. Доложив командиру о своем прибытии, он передал Радаи подарки, присланные родителями, и рассказал о том, что делается дома. Заметив, в каком состоянии Ференц вернулся, Радаи сразу же сам повел его в батальонный медпункт, где его осмотрел врач лейтенант.

— Дурак ты, брат, что дома не отлежался. Дело может кончиться воспалением мозговой оболочки, и околеешь ты здесь как пес. Что с тобой делать? Отправить в Киев, в госпиталь? Положу пока здесь, в наш лазарет. — Он передал Ференца санитару, который проводил больного в лазарет.

— Не читал новый приказ? — возбужденно спросил доктор Радаи. — Сегодня утром получили. Сходи в штаб, прочти. Очень любопытный документ.

В штабе дежурный офицер подал Радаи лист бумаги, на котором на машинке был напечатан следующий текст:

СРОЧНО!

Нач. генштаба. 1942.

Содержание: Об удержании оборонительных позиций.

Практика ведения боевых действий войск за последние недели свидетельствует о том, что упорное удержание оборонительных позиций, в особенности в случае прорыва на том или ином участке фронта частей противника, является совершенно необходимой, создает предпосылки для успешных действий на всем фронте. Упорное удержание — до последнего солдата — любого оборонительного пункта, даже в условиях окружения и потери связи с соседними частями, связывает и отвлекает силы противника, препятствуя ему расширить имеющийся успех, дает возможность командованию правильно использовать свежие резервы, которые могут в короткий срок восстановить положение. В случае же оставления воинскими частями вверенных им участков теряется эффект всей зимней кампании. Они оставляют уже построенные и оборудованные позиции, теряют много боевой техники, вооружения, боеприпасов и продовольствия. Прорыв противника на том или ином участке фронта в таких случаях может быть расширен, а это в значительной степени осложнит восстановление первоначального положения и даже — что особенно опасно, если учесть равнинный характер местности, — может привести к полному уничтожению живой силы и техники. Учитывая вышеизложенное, верховное главнокомандование приказывает частям и подразделениям упорно удерживать собственные позиции и опорные пункты. Всякое отступление категорически запрещается. Отхода назад быть не может, у нас один путь — только вперед. Каждый гонвед должен проникнуться сознанием того, что от упорного удержания того места, куда он поставлен, зависит искоренение большевистской опасности и ее удаление от границ родины, счастливое будущее страны. Всем частям и подразделениям до последнего солдата удерживать вверенные им участки! Германское командование со своей стороны обещало усилить позиции венгерских войск.

Радаи несколько раз прочитал приказ, под которым стояла подпись начальника генерального штаба венгерской армии. Останавливался на некоторых тяжеловесных фразах, сформулированных скорее по-немецки, чем по-венгерски: «Упорное удержание — до последнего солдата — любого оборонительного пункта, даже в условиях окружения и потери связи с соседними частями…»

До последнего солдата…

Только сейчас до сознания Радаи дошло, что существование или гибель дивизии и даже целой армии зависит от подобной бумажки, придуманной в штабах. И напрасно рядовой солдат или офицер будет надеяться, что, проявив геройство и смелость, он будет спасен. Ведь от него отказались заранее, его заранее принесли в жертву. В жертву чему?

На мгновение Радаи живо представил себе генеральский кабинет во дворце над Дунаем; в огромном кожаном кресле старик генерал, попыхивая сигарой, диктует офицеру штаба этот приказ: «Каждый гонвед должен проникнуться сознанием того, чтобы…» Стиль такой, как будто этот приказ только что переведен с немецкого, хотя вполне возможно, что венгерский генерал думает по-немецки и в уме переводит эти мысли на венгерский язык.

«До последнего человека», — диктует немощный старик в расшитом серебром мундире и, лениво позевывая, постукивает по губам ладонью. В прошлую войну он был куда моложе, но и тогда уже сидел над картой боевых действий, потягивая сигарный дым, посылал тысячи людей на убой.

Ознакомившись с приказом, Радаи вернулся к доктору Варфони, который что-то писал. Доктор любил молодого прапорщика, быть может, потому, что отец Радаи тоже был военным врачом. Варфони чувствовал себя вправе наставлять молодого человека, предостерегать его от опрометчивых поступков. Кроме того, Радаи так же, как и он сам, не любил немцев и этим нравился доктору.

— Ну, что скажешь? — спросил доктор и, не дожидаясь ответа, сказал: — Вот я пишу сейчас донесение о состоянии батальона. Знаешь, что творится в частях? Там не то, что у вас в ремонтной мастерской, дорогой! У вас там настоящий санаторий! Вот послушай, о чем я тут пишу. — И он начал читать: — «В ходе обследования санитарного состояния окопов я заметил, что на передовых позициях соломы для тюфяков и топлива нет. Роте выдается два кубометра древесины, большую часть которой приходится использовать на строительство укрытий, а солдаты вынуждены находиться в нетопленых землянках». — Доктор оторвал от бумаги красные от бессонницы глаза и со злостью крикнул: — Как могут сражаться эти солдаты? Стоять до последнего солдата?! Вот слушай дальше. «Среди рядового состава участились случаи дизентерии и энтероколита, а необходимые медикаменты отсутствуют…» Знаешь ли ты, что это такое? Тридцатилетние — сорокалетние солдаты умирают от истощения, а не от пули противника, друг мой! «В любое время в любом батальоне можно найти двадцать — тридцать солдат, стоящих на пороге смерти…» Что это? Современная армия двадцатого века? Понапрасну льется венгерская кровь. Надежда своих семей, лучший цвет нации гибнет здесь. И я, как врач, должен терпеть, наблюдая все это? Способствовать этому?.. А знаешь ли ты, что делается в укрытиях? Кто виновен в том, что в действующей армии не выдают белье? Большинство солдат носит старое белье, которое невозможно починить, а у некоторых под френчем вообще нет рубах, они износились вконец. Вот тебе и стой, воюй до последнего солдата!.. Я, дорогой, ненавижу большевиков, но я боюсь за нас, потому и кричу здесь…

— Пишти, ты, конечно, прав, — сказал Радаи. — Но куда ты денешься с этим своим криком? Только в беду попадешь. Разве не знаешь, что́ за положение сейчас сложилось?

Лейтенант Варфони встал, растирая ладонями лицо.

— Часто мне кажется, что я сошел с ума, — устало сказал доктор. — Я не силен в военной стратегии, хотя когда-то и читал Клаузевица. Я не понимаю того, что здесь происходит. Сегодня я был у нашего старика, смазывал ему нарывы в горле.

— У господина полковника?

— Да. Он сказал, что русские продолжают гнать дальше корпус Альпини. Иначе говоря, они разорвут итальянский участок фронта на части. А потом старик по секрету сказал мне, что, по имеющимся у него данным, нам нечего бояться, участок обороны второй венгерской армии русские оставят в покое. «Вы так думаете, господин полковник?» — спросил я его. — «Да, точно, доктор, за это можно поручиться. Собственно говоря, скоро немцы сами накрутят хвост итальянцам и наведут порядок, а то эти макаронники устроили у себя такой хаос…» Я не стал спорить с полковником. А теперь, дружище, посмотри на карту, и ты сам поймешь, когда это случится. Понял?.. Если большевистская армада обрушится на нас в излучине Дона, выгонит наших солдат из окопов и укрытий на снег и мороз, а сейчас январь, и морозы стоят до тридцати — тридцати пяти градусов…

Радаи перебил его:

— Не сердись на меня, но слушать тебя дальше я просто не могу. Ты говоришь ужасные вещи. Если дело обстоит так, тогда нам ничего не остается, как уповать на милость божию.

— Нет, дорогой, — покачал головой лейтенант Варфони. — Уповай не уповай, исход ясен, и никакой бог нас не помилует…