NB. Авторский журнальный вариант глав новой книги [«Гибель империи»].
Статья впервые опубликована в журнале «Вестник Европы»702. Печатается с сокращениями по тексту журнала.
Постимперская ностальгия, которой ныне, говорят, буквально пронизано российское сознание, не у нас впервые замечена. Такое случалось в истории, и не раз. Советский Союз не первая распавшаяся в XX веке империя, а последняя. Из числа государств, которые в начале XX века называли себя империями, к концу столетия не осталось ни одного. Надо сказать, Россия по ряду ключевых характеристик была непохожа на традиционные колониальные империи с заморскими территориями. Спор о том, была ли она империей (в смысле римской традиции), растянется надолго. Снова и снова будут появляться работы, доказывающие уникальность России, демонстрирующие, что русский народ и при царях, и при коммунистическом режиме был донором по отношению к другим частям государства. Что коренная Россия кормила и содержала окраинные приобретения, а не наоборот. Возможно, это помогло Российской империи сохраниться дольше, чем другим, распавшимся на десятилетия раньше.
Однако элита царского периода рассматривала свою страну как империю. Так ее и называла. И сегодня «державники» апеллируют к наследию, идущему от петровской России сквозь период советской истории к современному государству.
Когда Петр I принял титул императора Всероссийского, он на весь мир декларировал, что Россия является великой европейской державой. Величие и имперскость в это время были синонимами.
И все-таки, несмотря на частоту употребления слова «империя» в нынешних политических спорах, его общепринятого определения, соответствующего современному контексту, нет.
Позволю себе дать собственное определение этого понятия, близкое, как мне кажется, к сегодняшнему контексту.
В данной работе под империей понимается мощное полиэтническое государственное образование, в котором властные полномочия сосредоточены в центре метрополии, а демократические институты (если они существуют – по меньшей мере избирательное право) не функционируют по всей его территории.
В XX веке ярко проявились различия проблем, с которыми сталкиваются два типа империй: заморские империи703 (Британия, Голландия, Португалия и другие) и территориально интегрированные (Австро-Венгрия, Германская, Российская империя и т. д.). В этих последних колонии не отделены от империи морем. Этносы, представленные метрополиями и вассалами, живут рядом, тесно взаимодействуют.
Как показал опыт XX века, все империи рано или поздно распадаются. Тоска по величию остается. Постимперская ностальгия – политическая реальность в условиях демократических государств со всеобщим избирательным правом. Сказать «Восстановление империи – благо для народа» нетрудно. Этот лозунг даже обречен на некоторую популярность. Но возродить империю невозможно.
Уникальный случай – восстановление в иных, коммунистических, почти неузнаваемых формах Российской империи в 1917–1921 годах. Но это исключение, здесь все дело – именно в иных формах, которые и слово «восстановление»-то строгого исследователя заставят взять в кавычки. СССР возник в результате братоубийственной Гражданской войны, невиданного в истории террора и гибели миллионов людей.
Реставрация империй нереализуема в силу обстоятельств, обусловленных долгосрочными тенденциями социально-экономического развития. Но политики довольно долго думают (и поступают) иначе. В этом – причина нереалистичных, ошибочных действий бывших метрополий по отношению к прежде подконтрольным странам.
Неожиданность, с которой рушатся, казалось бы, непоколебимые империи, порождает ощущение нереальности происходящего704. А ирреальность сродни иррациональности, в рамках которой возможно любое чудо. Общество нетрудно убедить (оно страстно стремится верить) в том, что государство, которое по непонятным причинам испустило дух, может столь же непостижимо воскреснуть. Это иллюзия, причем опасная. Платой за нее стали реки крови, пролитые в ходе Второй мировой войны.
Советский Союз был, в сущности, территориально интегрированной империей, одной из мировых сверхдержав. За несколько лет до его распада в возможность того, что произойдет в 1988–1991 годах, почти никто не мог поверить. После краха СССР за границами России осталось более 20 миллионов русских. Элиты большинства новых стран, жителями которых они оказались, не были достаточно деликатными и разумными, чтобы адекватно решать проблемы людей, неожиданно для себя оказавшихся национальным меньшинством в стране, которую раньше считали своей. Это тоже усиливает постимперский синдром, одну из тяжелых проблем современной России705. Это очень опасная болезнь. Россия проходит через ее кризисную стадию. Хирурги знают: человек, у которого ампутировали ногу, долго живет с ощущением того, что она, несуществующая, болит. То же относится к постимперскому сознанию.
Утрата СССР – реальность. Реальность и социальная боль, порожденная проблемами разделенных семей, мытарствами соотечественников за рубежом, ностальгическими воспоминаниями о былом величии, о привычной географии родной страны, резко уменьшившейся, потерявшей привычные очертания. Эксплуатировать эту боль в политике нетрудно.
Это сильное, но слишком опасное политическое оружие. Его редко применяют, потому что всем известен конец тех, кто его использует. Такие лидеры приводят свои страны к катастрофе. К сожалению, в России в последние годы ящик Пандоры оказался открытым. Обращения к постимперской ностальгии, национализму, ксенофобии, привычному антиамериканизму и даже не вполне привычному антиевропеизму вошли в моду, а там, глядишь, войдут и в норму.
И все же я не взялся бы писать ту работу, если бы не видел, насколько политически опасна эксплуатация постимперского синдрома в российской политике, не знал об очевидных, бросающихся в глаза аналогиях между риторикой, использующей постимперскую ностальгию в нашей стране, и стандартами пропаганды национал-социалистов поздневеймарской Германии.
Параллели между Россией и Веймарской республикой проводят часто. Но не все понимают, насколько они значимы. Мало кто, например, помнит, что имперская государственная символика была восстановлена в Германии через восемь лет после краха империи, в 1926 году706, в России через девять лет – в 2000 году; кто знает, что важнейшим экономическим лозунгом нацистов было обещание восстановить вклады, утраченные немецким средним классом во время гиперинфляции 1922–1923 годов707.
Роль экономической демагогии нацистов в их приходе к власти в 1933 году нельзя недооценивать. Антисемитизм, радикальный национализм, ксенофобия были естественными элементами мышления лидеров Национал-социалистической партии Германии. Но до 1937 года к использованию этих инструментов они подходили осторожно708. Апелляция к чувствам собственников, потерявших сбережения в ходе гиперинфляции 1923 года, была более эффективным политическим оружием.
Слова тех, кто сегодня обещает восстановить вклады, обесценившиеся во время финансовой катастрофы Советского Союза, дословно повторяют геббельсовскую риторику начала 1930‑х.
В российских условиях время расцвета постимперского синдрома и замешенного на нем радикального национализма, вопреки ожиданиям автора этих строк, пришлось не на период, непосредственно последовавший за крушением СССР, а на более позднее время. Я и мои коллеги, начинавшие реформы в России, понимали, что переход к рынку, адаптация России к новому положению в мире, существованию новых независимых государств будет проходить непросто. Но мы полагали, что преодоление трансформационной рецессии, начало экономического роста, повышение реальных доходов населения позволят заместить несбыточные мечты о восстановлении империи прозаичными заботами о собственном благосостоянии. Здесь мы ошибались.
Как показал опыт, во время глубокого экономического кризиса, когда неясно, хватит ли денег, чтобы прокормить семью до зарплаты, выплатят ли ее вообще, не окажешься ли завтра без работы, большинству людей было не до имперского величия. А вот когда благосостояние начинает расти, когда угроза безработицы отодвинулась (если не живешь в депрессивном регионе), когда стало ясно, что жизнь изменилась, но вновь обрела черты стабильности, стало чего-то привычного не хватать.
Обращение к символам и знакам былого величия – сильный инструмент управления политическим процессом. Но пытаться вновь сделать Россию империей – значит поставить под вопрос ее существование. И все-таки определенные политические силы стремятся двинуть страну в этом направлении. Легенда о процветающей, могучей державе, планомерно погубленной врагами, – не милая романтическая сказка, а лживый политический миф, опасный для будущего нашей страны. Демонстрация того, насколько миф этот далек от действительности, и есть цель данной работы.
В 1985–1986 годах мировые цены на нефть упали в несколько раз. И все-таки СССР рухнул не из‑за игры на понижение на нефтяном рынке.
Хорошо сказал об этом Булат Окуджава на своем последнем концерте в Париже 23 июня 1995 года. Он прочел тогда это коротенькое стихотворение:
Вселенский опыт говорит,
что погибают царства
не оттого, что тяжек быт
или страшны мытарства…
А погибают оттого
(и тем больней, чем дольше),
что люди царства своего
не уважают больше.
Однако кризис советской экономики, приведший к распаду СССР, то, когда и в каких формах он разворачивался, был тесно сопряжен с развитием событий на нефтяном рынке. Итак – почему случилось так, как случилось?
Разумеется, первым делом появились конспирологические объяснения произошедшего. Однако я своими глазами видел, каким невероятным «сюрпризом» для американских властей было крушение Советского Союза, каким было их потрясение, поэтому и не верю в достоверность подобных конструкций.
Но если предположить, что версия «об умысле» верна, то получается еще хуже. Тогда придется говорить о низком интеллектуальном уровне, безответственности и предательстве национальных интересов со стороны нескольких поколений советских властей, поставивших экономику и судьбу страны в полную зависимость от решений, принятых США – государством, которое воспринималось как главный потенциальный враг.
СССР был не первой и не единственной богатой ресурсами страной, которая столкнулась с тяжелым кризисом, связанным с труднопрогнозируемыми изменениями цен на предлагаемые ими важнейшие сырьевые товары.
Чтобы понять произошедшее в Советском Союзе в конце 1980‑х – начале 1990‑х годов, важно проанализировать суть проблем, связанных с колебаниями сырьевых цен, то, как они влияют на экономику стран-экспортеров. А это довольно долгая история…
Первый хорошо изученный пример воздействия крупного потока доходов, связанных с добычей сырьевых ресурсов, на национальную экономику – развитие событий в Испании XVI–XVII веков. Открытие Америки, освоение месторождений золота и серебра, введение технологий, позволяющих их эффективно, по стандартам времени, разрабатывать, открывает дорогу беспрецедентному в истории увеличению поступления золота и серебра в Европу.
Рост предложения золота и серебра в условиях еще медленно растущей европейской экономики приводит к резкому повышению цен709. В Испании, куда в первую очередь поступают драгоценные металлы, цены растут быстрее, чем в остальных европейских странах710. Повышение цен по сравнению с европейскими делает испанское сельское хозяйство неконкурентоспособным711. Кастилия на многие десятилетия становится крупным импортером продовольствия. Кризис испанской текстильной промышленности также результат аномально высокого уровня цен в Испании, связанного с притоком драгоценных металлов из Америки712. Гонсалес де Сельориго, анализировавший экономические проблемы Кастилии еще в 1600 году, связывает их с последствиями открытия Америки и пишет о том, что влияние потока золота и серебра парализовало рост инвестиций, развитие промышленности, сельского хозяйства и торговли. Он доказывает, что открытие Америки можно считать несчастьем Испании713.
Роль связанных с драгоценным металлом рентных доходов в бюджете испанской короны, скромная еще в середине XVI века, постепенно растет. Эти доходы не зависят от кортесов, расширяют свободу действий правительства в использовании финансовых ресурсов. К тому же американское золото и серебро кажется надежным обеспечением займов, которые охотно предоставляют международные банки.
В соответствии со стандартами времени в аграрных обществах более половины бюджетных поступлений направляется на военные нужды. Американское золото и серебро – база внешнеполитической активности, направленной на защиту католицизма, обеспечение господства Испании в Европе, оно позволяет финансировать череду дорогостоящих войн.
В конце XVI века приток драгоценных металлов из Америки сокращается. К 1600 году исчерпание наиболее богатых месторождений серебра в Испании очевидно714. На снижении поступлений испанского бюджета в реальном исчислении сказывается и то, что цены со времен начала разработки американских месторождений выросли.
Между тем корона приняла на себя крупные обязательства по взятым кредитам, превышающие ежегодные поступления в казну. Отсюда вереница банкротств, ставшая характерной чертой испанских финансов начиная с 1557 по 1636 год.
Как нередко бывает, реакция властей на экономические проблемы, связанные с колебаниями ресурсных доходов, была истерична и малоадекватна. Изгнание евреев, затем мавров, запрещение испанским студентам учиться в иностранных университетах, введение монополий, ограничивающих торговлю, повышение налогов на экспорт шерсти, делающих продукцию неконкурентоспособной на мировых рынках, таможенные пошлины, взимаемые на границах частей королевства, – все это подрывает способность испанской экономики финансировать военные предприятия, связанные с внешнеполитическими амбициями715. В то же время выясняется, что имперские обязательства соблазнительно легко принять, но от них трудно отказаться, даже когда этот отказ неизбежен.
Итак, история Испании XVI–XVII веков – судьба державы, пережившей крах, не потерпев поражения на поле брани, но рухнувшей под влиянием непомерных амбиций, основывавшихся на таком ненадежном фундаменте, как доходы от американского золота и серебра.
И все-таки долго еще казалось аксиомой, что ресурсное богатство, обеспеченность страны запасами важных для индустриализации полезных ископаемых, обилие плодородной земли – главный фактор развития. Опыт XX века показал, что эти взаимосвязи, увы, сложнее и драматичнее.
Между 1965 и 1998 годами душевой ВВП в таких богатых ресурсами странах, как Иран и Венесуэла, сокращается в среднем на 1% в год, в Ливии – на 2%, в Кувейте – на 3%, в Катаре (1970–1995) – на 6% в год. В целом в странах – членах ОПЕК душевой ВВП в 1965–1998 годах снижался на 1,3% в год на фоне среднегодового темпа роста 2,2% в странах с низкими и средними душевыми доходами716.
На протяжении последних десятилетий появилось немало работ, посвященных влиянию ресурсного богатства на экономическое развитие717. Они демонстрируют статистически значимую негативную корреляцию между долгосрочными темпами экономического роста и ресурсным богатством718.
То есть, попросту говоря, наличие природных богатств не только не гарантирует государству будущего процветания, но и, скорее всего, осложнит путь к нему.
Типичный пример из этого печального ряда, один из многих, – Нигерия. Крупные нефтяные месторождения здесь были введены в эксплуатацию в 1965 году. В течение последующих 35 лет совокупные доходы от добычи нефти, если исключить платежи международным нефтяным корпорациям, составили примерно 350 миллиардов долларов в ценах 1995 года. В 1965 году доходы от добычи нефти равнялись 33 долларам на человека, душевой ВВП был равен 245 долларам. К 2000 году доходы от добычи нефти составляли 325 долларов на душу населения, душевой ВВП остался на уровне 1965 года. Полученные финансовые ресурсы не повлияли на уровень жизни719.
Набор рисков, связанных с ресурсным богатством, уже довольно хорошо известен. Природные ресурсы и связанные с ними возможности извлечения рентных доходов позволяют властям очередной «ухватившей бога за бороду» страны наращивать бюджетные поступления, нимало не озабочиваясь повышением общих налогов720 (см. табл. 1).
Таблица 1. Доля нефтяных доходов в суммарных доходах бюджета в Венесуэле, Мексике и Саудовской Аравии в 1971–1995 годах. Среднее значение по пятилетиям, %
Источник: Расчеты по данным из: Auty R. M. (ed.) Resource Abundance and Economic Development. Oxford: Oxford University Press, 2004 (Мексика, Саудовская Аравия); Salazar-Carillo J. Oil and Development in Venezuela during the Twentieth Century. Praeger Pablishers, Westport, CT, 1994 (Венесуэла).
Но это просто-напросто означает, что у властей предержащих нет необходимости налаживать долговременный диалог с обществом – налогоплательщиками и их представителями. Тот исторический (ведущий к компромиссу) диалог, который только и прокладывает русло формирования набора институтов, ограничивающих произвол власти и обеспечивающих гарантии прав и свобод граждан. Лишь благодаря этому трудному диалогу и создаются правила игры, позволяющие запустить механизм современного экономического роста721.
Вот и получается, что шансы на создание системы сдержек и противовесов (популярнейшее в ельцинское время, ныне вышедшее из моды понятие) надежных институтов, позволяющих ограничивать коррупцию и произвол властей и чиновничества, у населения в богатых ресурсами странах всегда меньше, чем в тех, которые подобными ресурсами обделены722. Атмосфера тут создается другая. И климат другой.
Салтыков-Щедрин классически описал эту атмосферу:
Когда делили между чиновниками сначала западные губернии, а впоследствии Уфимскую, то мы были свидетели явлений, поистине поразительных. Казалось бы, уж на что́ лучше: урвал кусок казенного пирога – и проваливай! Так нет же, тут именно и разыгрались во всей силе свара, ненависть, глумление и всякое бестыжество, главной мишенью для которых – увы! – послужила именно та самая неоскудевающая рука, которая и дележку-то с тою специальною целью предприняла, чтоб угобзить господ чиновников и, само собой разумеется, в то же время положить начало корпорации довольных723.
Существует множество индексов и оценок качества национальных институтов, вырабатываемых экономическими международными организациями. Общий их недостаток или даже особенность в том, что все они субъективны.
Но все-таки польза в них есть: они показывают, что между показателями политических свобод, гражданских прав, качеством бюрократического аппарата, практикой применения закона, с одной стороны, и ресурсным богатством – с другой, существует сильная негативная зависимость724.
Распределение доходов, генерируемых в экономике ресурсобогатых стран, зависит от решений органов власти725. Если это и стимулирует конкуренцию, то не в том, кто произведет больше качественной продукции с минимальными издержками, а совершенно в другом: в умении давать взятки чиновникам, лоббировать свои интересы. В общем, способствует росту того, что А. Крюгер в своей классической работе назвала административной рентой726.
Ресурсное богатство неизбежно повышает риски политической нестабильности, связанной с борьбой за ее перераспределение727. (Нет богатств – за что бороться?)
Сколько было непрозрачных, неконтролируемых, расточительных проектов и операций государственных компаний, реализующих экономически бессмысленные, но политически прибыльные проекты в Индонезии, Мексике, Венесуэле, многих других ресурсобогатых странах! Это – хорошо документированный факт. Как правило, привлеченные для их финансирования внешние финансовые ресурсы государство раньше или позже было вынуждено возвращать за счет бюджета728.
Как показывает мировой опыт, создать демократические институты там, где велика роль природной ренты, труднее, чем в странах, где этот фактор риска отсутствует.
Проблема, связанная с природным богатством, заключается и в том, что рентные доходы природного сектора осложняют развитие иных секторов экономики. Она подробно описана на примере влияния открытия крупных месторождений газа в 1960‑х годах на обрабатывающую промышленность Голландии, даже получила название «голландской болезни»729. Собственно Голландия справилась с ней удачнее, чем большинство других ресурсобогатых стран: эта болезнь давно перебросилась на другие страны, а название осталось. Подобного рода болезнь можно было бы назвать «венесуэльской», «нигерийской», «индонезийской» или, в последние годы, «российской»730. А если вспомнить о сырьевых товарах, не являющихся топливом, то ее можно назвать «замбийской» или «заирской» (медь), «колумбийской» (кофе).
Суть «голландской болезни» в том, что рентные доходы сырьевых отраслей стимулируют спрос на товары и услуги секторов, продукция и услуги которых не сталкиваются с международной конкуренцией. И в ресурсодобывающем секторе, и в этих отраслях растет заработная плата, издержки. Средний уровень цен в национальной экономике зависит от уровня душевого ВВП. Чем более развита страна, тем он выше. Но если учесть и этот фактор, статистическая зависимость уровня национальных цен от ресурсного богатства убедительно подтверждена731.
Отрасли, сталкивающиеся с международной конкуренцией, вынуждены повышать заработную плату; они теряют долю и на внутреннем, и на внешнем рынке732. Отсюда риски формирования экономики, которая слабо диверсифицирована, все в большей степени зависима от колебаний цен на сырьевые ресурсы.
Характерная черта богатых ресурсами стран – недостаточное внимание властей к развитию образования населения. Причины этого не очевидны, но многие исследователи связывают это с характеристиками спроса на качество рабочей силы, предъявляемого добывающими сырье компаниями733.
А быть может, это связано еще и с психологическими характеристиками возникающих в этих странах элит, о которых писал Салтыков-Щедрин: временщики не думают о будущем, а образование – это вложение в будущее.
В конце эпохи Л. Брежнева подавляющее большинство западных наблюдателей (и лучших советских экспертов), анализировавших развитие ситуации в СССР, были убеждены в том, что советская экономическая и социально-политическая система неэффективна, утратила динамизм, но стабильна и устойчива.
Характерная черта брежневской эпохи – социальная стабильность. Число массовых беспорядков, вынуждающих власти применять оружие, сокращается. В 1963–1967 годах еще есть рецидивы волнений, вынуждающие власти использовать для их подавления вооруженную силу. В 1963 году – Сумгаит, в 1967‑м – Чимкент, Фрунзе, Степанакерт. На фоне расцвета брежневской эпохи власти научились минимизировать риск, связанный с антиправительственными выступлениями. Семь из девяти массовых выступлений против режима приходятся на период начала правления Л. Брежнева. В 1969–1977 годах не зафиксировано ни одного подобного эпизода.
Если в годы правления Н. Хрущева (1953–1964) оружие при подавлении беспорядков применялось в восьми случаях из одиннадцати, то в брежневскую эпоху лишь в трех случаях из девяти. Начиная с 1968 года и вплоть до смерти Брежнева для подавления беспорядков оружие власти не применяют ни разу. Режим научился обходиться без крайних форм насилия, гасить вспыхивающие проявления недовольства без стрельбы734.
К тому, чтобы повышать эффективность средств политического контроля, подталкивает трансформация страны. Между началом 1950‑х и серединой 1980‑х радикально изменился информационный мир. В 1950 году лишь у 2% советских граждан были радиоприемники с коротковолновым диапазоном. К 1980 году доля тех, кто имел к ним доступ, возросла до половины населения страны. Советское руководство предприняло энергичные меры, чтобы отечественные радиоприемники плохо принимали западные радиостанции, организовало их глушение735. Но полностью контролируемый информационный мир к 1980‑м годам уходит в прошлое. Активная часть советских граждан получает альтернативную по отношению к контролируемым государством каналам информацию о происходящем.
Широко распространены магнитофоны, появляется видео.
В середине 1970‑х годов КГБ при СМ СССР информирует ЦК КПСС о распространении ревизионистских, реформаторских идей у молодежи. Из числа всех факторов в качестве основного выступает влияние зарубежной радиопропаганды. Анализ материалов свидетельствует о распространенности среди молодежи интереса к зарубежному вещанию. Так, по данным исследования «аудиторий западных радиостанций в г. Москве», проведенного отделом прикладных социальных исследований ИСИ Академии наук СССР, с большей или меньшей регулярностью радиостанции слушают 80% студентов и около 90% учащихся старших классов, ГПТУ, техникумов. У большинства этих лиц слушание зарубежного радио превратилось в привычку (не реже одного-двух раз в неделю зарубежные радиопередачи слушают 32% студентов и 59,2% учащихся).
В 1930–1950‑х годах экономический рост в СССР обеспечивался перераспределением ресурсов из сельского хозяйства в промышленность. Деревня в массовых масштабах поставляла рабочую силу для строящихся предприятий. Доля капитальных вложений в ВВП была аномально высокой. В 1930‑х годах экспорт сельскохозяйственной продукции позволял в крупных масштабах производить закупки комплектного импортного оборудования. В конце 1940‑х – 1950‑х годах созданный промышленный потенциал, тяжелые отношения с Западом стимулируют повышение доли отечественного оборудования в оснащении строящихся предприятий.
Модель развития, к которой тяготеет социалистическая система, – неостановимое строительство новых крупных предприятий. Но если на них некому работать, вложения в их создание оказываются малоэффективны. В 1960‑х годах приток рабочей силы в промышленность резко сократился. В социалистической системе заместить приток рабочей силы дополнительными инвестициями непросто. Тонкое маневрирование вложениями с целью лучшего использования существующих производственных мощностей – не ее сильная сторона. К концу 1960‑х годов это уже ясно тем, кто готовит доклады высших партийных руководителей736.
Осознание нарастающих проблем, связанных с неэффективностью советской экономики, в середине 1960‑х годов подтолкнуло руководство к попытке проведения экономических реформ. Постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР от 4 октября 1965 года предполагало расширение прав предприятий, увеличение размера средств, оставляемых в их распоряжении для развития производства и поощрения работников; введение системы, при которой оплата труда зависит не только от результатов их индивидуального труда, но и от результатов работы предприятия; развитие прямых связей между изготовителями и потребителями, в основе которых лежит принцип взаимной материальной ответственности; усиление роли прибыли в стимулировании работников737.
Эта программа мер была более осторожна, чем реализованная в Югославии, намечаемая в Венгрии, годами спустя предпринятая в Китае. <…> Трудно сказать, в какой степени это было результатом реформаторских усилий, но пятилетка 1966–1970‑х годов по темпам экономического роста оказалась самой успешной за последние два десятилетия существования СССР.
Примеры, демонстрирующие неэффективность советской экономики, известны. Советский Союз добывал в 8 раз больше железной руды, чем США, выплавлял из этой руды втрое больше чугуна, стали из этого чугуна – вдвое больше. Машин из этого металла производил по стоимости примерно столько же, сколько США. В СССР потребление сырья и энергии в расчете на единицу конечной продукции было в 1,6 и 2,1 раза больше, чем в США. Средний срок строительства промышленного предприятия в СССР превышал 10 лет, в США – меньше чем два738. В расчете на единицу конечного продукта СССР расходовал в 1980 году стали в 1,8 раза больше, чем в США, цемента в 2,3 раза, минеральных удобрений в 7,6 раза, лесопродуктов в 1,5 раза739. СССР производил в 16 раз больше зерноуборочных комбайнов, чем США, при этом собирал намного меньше зерна и поставил себя в зависимость от его поставок по импорту740.
Идеи осуществления крупномасштабных, амбициозных и экономически не просчитанных проектов в сознании советских лидеров возникали регулярно. В 1963 году, когда страна уже начала закупать зерно за границей, Н. Хрущев предложил вернуться к проекту строительства дороги из Комсомольска на Сахалин741. Многие проекты, в которые вкладывались значительные ресурсы, оказывались либо малоэффективными, либо бессмысленными. Характерный пример – мелиоративное строительство. <…>
После принятия решения о прекращении работы по переброске северных и сибирских рек в южные районы страны пришлось принимать постановление о списании связанных с ним масштабных затрат на проектные разработки742. А ведь формально все эти расходы создавали советский ВВП!
Командная система в том виде, в котором она сложилась в 1930–1950‑х годах, была действенной до тех пор, пока опиралась на массовый страх, угрозу жестких санкций, распространяющихся на все общество. После 1953 года, когда пронизывающий общество ужас перед репрессиями начинает отступать, действенность традиционных социалистических методов управления снижается. На этом фоне трудовая дисциплина падает. Н. С. Хрущев на заседании Президиума ЦК КПСС 24 августа 1956 года исчерпывающе заметил: «Все растаскивают»743.
Алкоголизация населения СССР, которая с начала 1960‑х годов привела к стагнации, а затем снижению средней продолжительности жизни мужчин, шла на фоне сочетания худших традиций потребления спиртного в городе и деревне. В село проникли городские стереотипы алкогольного поведения: привычное для деревни эпизодическое (в основном по праздникам) потребление алкоголя приобрело повседневный характер. <…>
Постепенно, с конца 1950‑х – начала 1960‑х годов, экономическая система трансформируется, и появляется то, что В. Найшуль назвал «экономикой согласования»744. Автор этих строк ее же называл «системой иерархических торгов»745. <…>
Рассекреченные документы 1930‑х годов показали, что и тогда система не была чисто командной, процесс иерархических торгов в ней присутствовал746. Речь идет не о качественных различиях, а о постепенной эволюции, том, что с течением времени способности верхних уровней власти навязать свою волю нижестоящим сокращаются. Усиление роли низших эшелонов управления в иерархических торгах не повышает эффективности функционирования социалистической системы, не решает проблем, порожденных отсутствием рыночных инструментов.
Попытки решить проблему неэффективности советской экономики административными методами безрезультатны. Очевидна эрозия плановой дисциплины. Прирост трудовых ресурсов сокращается, и это невозможно компенсировать наращиванием капитальных вложений747. Невозможность в рамках существующей системы заместить сокращение притока рабочей силы капитальными вложениями С. Фишер и У. Уэстерли сочли главным при объяснении причин краха советской экономики748. Все эти проблемы реальны, но они растянуты по времени, продолжаются на протяжении десятилетий. Экстраполяция подобной тенденции позволяет предсказать падение темпов экономического роста, его остановку, но не быстрый крах.
Темпы экономического роста снижались примерно на процентный пункт в год за десятилетие749. Но это не создавало угрозы сложившимся экономико-политическим установлениям. К тому же расчеты, проводившиеся в СССР в рамках работ по долгосрочному прогнозированию развития советской экономики, показывали, что эти тенденции будут продолжаться. Включать прогнозы затухающих темпов роста в итоговые варианты документа, направляемого руководству страны, было рискованно. Но профессиональное экономическое сообщество видело картину именно так. Примерно так же представляло себе ее и большинство западных специалистов, изучавших советскую экономику. Если оставаться в рамках этих тенденций, до остановки экономического роста в СССР оставалось 20–30 лет.
Вот как оценивал состояние советской экономики один из идеологов коммунистического руководства второй половины 1980‑х годов, секретарь ЦК КПСС, член Политбюро ЦК КПСС В. Медведев:
Восьмая пятилетка (1966–1971 годы) была, пожалуй, последним успешным периодом социально-экономического развития страны. Темпы экономического развития под влиянием хозяйственной реформы 1960‑х годов, более или менее благоприятных внешнеэкономических факторов оказались даже несколько выше, чем в предшествующие годы. В дальнейшем экономическое развитие стало быстро и неуклонно ухудшаться. Два последующих пятилетних плана, включая их социальные программы, оказались сорванными. До поры до времени экономическая конъюнктура поддерживалась высокими мировыми ценами на топливно-энергетические и сырьевые ресурсы. Лишь один сектор экономики постоянно пребывал в цветущем состоянии – это военно-промышленный комплекс. Страна изнывала под гнетом непосильного бремени военных расходов750.
Д. Саттер, корреспондент «Файненшл таймс», обобщая представление информированных западных наблюдателей, следивших за развитием событий в Советском Союзе, в 1982 году писал: «Советский Союз утверждает, что он создал нового человека, и я, к сожалению, думаю, что это утверждение справедливо: <…> инстинктивное уважение к власти в нем сочетается с глубоко укоренившимся страхом»751.
Эффективность коммунистической идеологии к этому времени была подорвана. Руководство страны воспринимало привычные идеологические формулы и лозунги как унаследованный ритуал, который приходится соблюдать. Общество либо не замечало их, либо использовало как базу для бытовых анекдотов.
Линия на деинтеллектуализацию коммунистического руководства, проводившаяся на протяжении десятилетий, к концу 1970‑х годов воплотилась в формирование геронтократического и неспособного к принятию осмысленных решений Политбюро ЦК КПСС. Когда все идет по инерции, по устоявшимся правилам, высокий интеллектуальный уровень руководства необязателен.
В 1982 году суммируя результаты отчетов ЦРУ о состоянии советской экономики, сенатор У. Проксмайр говорил: «…даже в качестве отдаленной возможности крах советской экономики не рассматривается»752.
То, на что большинство наблюдателей не обращало внимания, – произошедшее в 1960–1970 годах радикальное изменение отношений между СССР и миром.
В это время экономика Советского Союза, формально остающаяся закрытой, на деле оказалась глубоко интегрированной в систему международной торговли, стала зависеть от конъюнктуры мировых рынков (см. табл. 2).
Это, как правило, отмечали лишь исследователи, занимающиеся рынками зерна и нефти. Большинству аналитиков, изучавших социалистическую систему, ее фундамент представлялся прочным753.
<…> В 1985 году было трудно представить, что через шесть лет Советского Союза, правящей коммунистической партии, советской экономической системы не станет.
<…> Отсюда защитная реакция многих советологов – если мы ошиблись, значит, не могли этого не сделать, предсказать экономический кризис в СССР было невозможно, – и широкое распространение среди этой группы специалистов представления о субъективном характере причин произошедшего, его обусловленности ошибками, сделанными советским руководством после 1985 года754.
Эта точка зрения близка тем, кто считает случившееся результатом международной интриги. В России она представлена в публикациях авторов, верящих в существование мирового заговора против России. Если встать на эту позицию, произошедшее в конце 1980‑х – начале 1990‑х годов в нашей стране объяснить нетрудно. Особенно если учесть существование в России давних традиций списывать на иностранцев собственные проблемы.
Таблица 2. Внешняя торговля СССР со странами ОЭСР, 1950–1989 годы
Примечание. Перевод в доллары осуществляется по официальному курсу Госбанка СССР, в цены 2000 года – с помощью дефлятора ВВП (IMFGFS 2005).
Источник: статистические сборники «Внешняя торговля СССР» за разные годы. М.: Статистика.
Еще И. А. Ильин предупреждал о том, что у нашего народа есть «давние религиозные недруги, не находящие себе покоя от того, что русский народ упорствует в своей „схизме“, или „ереси“, не приемлет „истины“ и „покорности“ и не поддается церковному поглощению. А так как крестовые походы против него невозможны и на костер его не поведешь, то остается одно: повергнуть его в глубочайшую смуту, разложение и бедствия, которые и будут для него или „спасительным чистилищем“, или же „железной метлой“, выметающей Православие в мусорную яму истории». Далее он пишет, что у России есть и такие враги, «которые не успокоятся до тех пор, пока им не удастся овладеть русским народом через малозаметную инфильтрацию его души и воли, чтобы привить ему под видом „терпимости“ – безбожие, под видом „республики“ – покорность закулисным мановениям и под видом „федерации“ – национальное обезличение. Это зложелатели – закулисные, идущие „тихой сапой“»755.
Широко распространенное в Москве представление о демоническом всесилии ЦРУ – зеркальное отражение доминирующего в Вашингтоне убеждения в том, что ЦРУ продемонстрировало в конце 1980‑х – начале 1990‑х годов полную некомпетентность во всем, что было связано с развитием событий в СССР, затем в России.
Известна еще одна версия природы крушения советской экономики. Его связывают с интенсификацией гонки вооружений, последовавшей за приходом к власти администрации Р. Рейгана, с тем, что СССР, вынужденный быстро наращивать военные расходы, не смог справиться с их возросшим бременем756. Чтобы оценить достоверность такого взгляда на причины краха СССР, необходимо понять механизм принятия решений о масштабах военных расходов, объемах закупок вооружений в СССР в конце 1970‑х – начале 1980‑х годов.
Наряду с помощью зарубежным социалистическим странам757 военные расходы были важнейшим приоритетом советского руководства. Масштабы военных расходов в СССР, их доля в ВВП не были известны даже руководителям страны и Вооруженных сил. Об этом наглядно свидетельствуют противоречивые данные, приводимые последним президентом СССР М. С. Горбачевым и начальником Генерального штаба СССР В. Лобовым по этому поводу758. Их и невозможно точно оценить. Они проходили по разным бюджетным статьям, данные о которых несводимы. Не имеет научного решения вопрос о том, в какой мере советские цены на военную технику отражали экономические реальности. Но то, что доля военных расходов в ВВП, по любым международным сопоставлениям, была высокой, – очевидно. Если страна, имеющая экономику примерно в четыре раза меньшую, чем у США, поддерживает с последней и ее союзниками военный паритет и при этом финансирует содержание группировки из 40 дивизий, чтобы контролировать ситуацию на китайской границе, то на уровне здравого смысла нетрудно понять: это стоит дорого. Масштабы военных расходов сдерживали развитие гражданского сектора экономики СССР. Но и без военной нагрузки инвестиции в экономику к 1980‑м годам были малоэффективными.
Утверждения о том, что, столкнувшись с интенсификацией военного соревнования с США в начале 1980‑х годов, Советский Союз начал бурно наращивать военные расходы, малоубедительны. Характерная черта функционирования советского военно-промышленного комплекса – инерционность. Объемы производства вооружений определялись не военными потребностями, а тем, какие производственные мощности созданы. Если технологически возможно нарастить выпуск чего-то, всегда находился способ обосновать необходимость этого. На вопрос помощника Генерального секретаря ЦК КПСС М. Горбачева Шахназарова «Зачем надо производить столько вооружений?» начальник Генерального штаба Ахромеев ответил: «Потому что ценой огромных жертв мы создали первоклассные заводы, не хуже, чем у американцев. Вы что, прикажете им прекратить работу и производить кастрюли? Нет, это утопия»759.
Пример механизма принятия решений об объемах производства вооружений в СССР – история выпуска советских танков.
СССР в 1970‑х годах производил в 20 раз больше танков, чем США. Когда после арабо-израильской войны выяснилось, что для переоснащения израильской армии необходимы крупные поставки танков, объем их производства в США за несколько лет был увеличен примерно до четверти количества, выпускаемого в СССР. Количество танков, стоящих на вооружении советской армии, составляло более 60 тысяч штук. Оно многократно превышало число таких боевых машин, находящихся в распоряжении США и их союзников.
Если пытаться анализировать происходившее в области военного строительства в 1970‑х – начале 1980‑х годов с военно-стратегической точки зрения, естественный вывод, который могли сделать западные эксперты, наблюдая, какими темпами Советский Союз наращивает танковую армаду, – что идет подготовка к наступательной операции в Западной Европе в направлении Бискайского залива. На деле все обстояло иначе. Как показывает ставшая впоследствии доступной информация, главным аргументом в пользу продолжения производства танков в беспрецедентных для мирных условий масштабах было убеждение в том, что США имеет больше возможностей нарастить их выпуск в условиях войны. Аналитики Генштаба доказывали, что потери советских войск в танках в первые месяцы войны могут быть крайне высокими. Отсюда вывод: надо накопить их как можно больше в мирное время760. Доводы, связанные с тем, что в изменившихся за десятилетия после Второй мировой войны условиях быстро нарастить выпуск этих боевых машин в США и странах, являющихся их союзниками, невозможно, во внимание не принимались. Главным фактором при обсуждении этой проблемы в СССР были не военные соображения, а то, что танковые заводы построены, на них работают люди. Они должны выпускать продукцию.
История с размещением советских ракет средней дальности СС-20 – похожий сюжет. Была создана хорошая ракета, разработана технологическая возможность ее массового выпуска. Руководство Советского Союза принимает решение о развертывании новой системы ядерного оружия. То, что это спровоцирует размещение ракет средней дальности НАТО в Западной Европе, увеличит для СССР риски, связанные с сокращением подлетного времени ракет потенциального противника, во внимание принято не было. Когда это стало очевидным, СССР пришлось пойти на соглашение о ликвидации ракет средней дальности в Европе. Но это было сделано уже после того, как на развертывание ракет было потрачено немало ресурсов.
Американский конгресс в начале 1980‑х годов принял решение о создании специальной комиссии для проверки оценок советского военного строительства, предоставляемых ЦРУ. Проанализировав масштабы производства вооружений, комиссия пришла к выводу, что объемы их выпуска нельзя объяснить с точки зрения военно-политической логики, если не исходить из предпосылки, что СССР готовится к наступательной войне761.
Но, как показывают документы, никто в советском руководстве к смертельной схватке с мировым империализмом в эти годы не рвался. Объемы производства вооружений, их поставки в армию и на флот определялись загрузкой созданных производственных мощностей. Военно-промышленный комплекс СССР к началу 1980‑х годов был не способен в крупных масштабах использовать дополнительные ресурсы, направляемые на выпуск вооружений, работал на пределе своих возможностей. Это было тяжелое бремя для советской экономики, но привычное.
Однако груз оборонных расходов объясняет многие трудности и лишения, с которыми сталкивался Советский Союз в своем развитии в 1960‑х – начале 1980‑х годов, но не экономический крах 1985–1991 годов.
Опыт XX века, накопленный после того, как были написаны работы К. Маркса и Ф. Энгельса, посвященные законам истории, показал, что эти законы менее жестки, чем это представлялось основоположникам марксизма. Выбор стратегии развития на десятилетия вперед зависит от факторов, которые невозможно прогнозировать. Роль личности в истории больше, чем думали классики марксизма.
Принятые советским руководством решения сыграли немалую роль в том, как развивался кризис советской экономико-политической системы в конце 1980‑х – начале 1990‑х годов. От руководства страны зависело многое, однако отнюдь не все. Анализ ситуации, в которой к середине 1980‑х годов оказался Советский Союз, заставляет сделать вывод – на фоне реалий второй половины 1980‑х годов попытка продолжить политику предшествовавшего десятилетия (суть которой – законсервировать сложившуюся экономическую и политическую системы, ничего в них не менять) не позволила бы справиться с вызовом, связанным с резким падением цен на нефть, без серьезных экономико-политических потрясений. <…>
В 1985 году увеличение затрат на ввод в действие новых скважин и поддержание добычи на действующих, недостаток ресурсов приводят к падению нефтедобычи в СССР на 12 миллионов тонн. В это же время медленное снижение реальной цены на нефть, начавшееся в 1981–1984 годах, сменяется беспрецедентным обвалом. В 1985–1986 годах цены на ресурсы, от которых зависели бюджет Советского Союза, его внешнеторговый баланс, стабильность потребительского рынка, возможность закупать десятки миллионов тонн зерна в год, способность обслуживать внешний долг, финансировать армию и ВПК, упали в несколько раз.
Это не было причиной краха социалистической системы.
Он был предопределен базовыми характеристиками советской экономико-политической системы: сформированные в конце 1920‑х – начале 1930‑х годов институты были слишком ригидными, не позволяли стране адаптироваться к вызовам мирового развития конца XX века. Наследие социалистической индустриализации, тяжелый кризис сельского хозяйства, неконкурентоспособность обрабатывающих отраслей делали его крушение неизбежным. В 1970‑х – начале 1980‑х годов эти проблемы можно было регулировать за счет аномально высоких нефтяных цен. Но это недостаточно надежный фундамент для того, чтобы сохранить последнюю империю.
К 1985 году основы глубокого экономического кризиса в СССР, для управления которым были необходимы жесткие, точные и ответственные решения, понимание его природы, набора мер, которые можно и нужно предпринять, чтобы ограничить связанный с ним ущерб, не допустить краха экономики, были заложены. Однако советские чиновники, ответственные за внешнеэкономические связи, в это время еще были уверены в стабильности валютно-экономического положения СССР762.
На этом фоне к руководству страной приходит новый политический лидер, представляющий другое поколение политической элиты. Его избрание – демонстрация вынужденного отказа от геронтократии, характерной для советского руководства предшествующих десятилетий763. Он слабо представляет себе реальное положение дел в стране, масштабы проблем, с которыми столкнется. Он не знает о реальном экономическом положении страны, не понимает критичности ситуации. Можно ли было в этой ситуации, действуя энергично и точно, не сделав ни одной ошибки, сохранить СССР – знать не дано. Но чтобы шансы на успех стали не нулевыми, необходимой предпосылкой было понимание масштаба и природы вставших перед страной проблем. Новому руководству, чтобы понять хоть что-нибудь в том, что происходит с советской экономикой, понадобилось больше трех лет. В условиях кризиса это срок слишком долгий.