NB. Это четвертая глава небольшой книги «Аномалии экономического роста», написанной Е. Гайдаром в 1996 году и вышедшей в издательстве «Евразия»672. Редактором книги стал С. Николаев, научным редактором – Л. Лопатников, художником – А. Ким. На обложку была помещена фотография германского фотографа времен Рейха из альбома «Искусство сопротивления». Книга подписана в печать 14 января 1997 года.
Автор любил эту книгу. Она имеет посвящение: «Моей жене Маше». Гайдар пишет во введении, корректируя известные слова Маркса из предисловия к первому тому «Капитала»:
Закономерности социально-экономического развития – реальность, хотя не столь жесткая, как законы физики. Они задают область допустимых значений, границы выбора, в рамках которых только и может формироваться национальная экономическая политика <…> национальные властные элиты имеют существенную свободу выбора, они отнюдь не обречены на роль пассивных наблюдателей. Попытаться определить границы возможных значений для национальных траекторий развития и выявить последствия выбора альтернативных стратегий на примере социалистической модели роста – вот задача данной книги673.
Статья публикуется по тексту Собрания сочинений Е. Т. Гайдара: Гайдар Е. Т. Аномалии экономического роста. Глава 4 // Гайдар Е. Т. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 2. М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2012. C. 444–472.
В СССР снижение уровня крестьянского потребления, масштабное изъятие ресурсов из деревни было стержнем экономической политики периода первого индустриального рывка 1929–1934 годов.
Для того чтобы определить, сколько ресурсов реально можно изъять из аграрной сферы, используется максимально жесткий способ, издревле применявшийся при установлении дани674, – метод проб и ошибок. В начале 1930‑х годов ценой «ошибок» стала жизнь миллионов людей – жертв голода. Перераспределение ресурсов, занятых в сельском хозяйстве, в пользу других отраслей обеспечивалось резким снижением уровня жизни сельского населения, ускорением миграции из деревни в город, ростом экспорта сельскохозяйственной продукции, продолжавшимся несмотря на сокращение ее производства и обеспечившим увеличение импорта машин и оборудования.
Из СССР в 1930 году было экспортировано 4,8 миллиона тонн зерна, в 1931‑м – 5,2 миллиона тонн, в 1932‑м – 1,8 миллиона тонн675. В целом стоимость сельскохозяйственного экспорта и экспорта пищевых продуктов в 1929–1932 годах составляла 80% стоимости импорта оборудования за те же годы676.
Аккумулированные валютные ресурсы в максимально возможной мере концентрировались на закупке производственных ресурсов. Доля потребительского импорта, составлявшая в 1925–1926 годах 16,2% его общего объема, к 1931 году снизилась до 4,6%. Импорт одежды, обуви, продовольственных, пищевкусовых товаров был сведен к минимуму. Резко сократилась в импорте и доля сырья для легкой промышленности (с 33,8% в 1925–1926 годах до 9,3% в 1931‑м). В то же время доля оборудования и сырья для тяжелой промышленности возрастает с 36,2% в 1925–1926 годах до 82,1% в 1931‑м и 85,2% в 1932‑м677. Принципиальное значение для индустриализации страны имел импорт черных металлов, машин и аппаратов, станков, электрооборудования, двигателей, изделий точной механики.
Только в 1932 году быстро растущий экспорт нефти по стоимости превысил размеры вывоза хлеба. Но и во второй половине 1930‑х годов экспорт сельскохозяйственной продукции наряду с нефтью и лесом в значительной мере определял импортные возможности страны.
Перераспределение ресурсов из сельского хозяйства оказывало определяющее влияние на финансирование инвестиционной программы первых пятилеток. Постановлением ВЦИК СССР от 21 апреля 1928 года был принят Закон о сельскохозяйственном налоге, смысл которого состоял в резком увеличении обложения кулацких хозяйств. На практике он применялся как репрессивная мера против тех крестьян, которые не хотели вступать в колхозы. Именно поэтому налог взимался не по общим нормам доходности, а в индивидуальном порядке, на основании общих сведений о доходах хозяйств.
Но главную роль играл другой рычаг – налог с оборота, в котором постановлением ЦИК и СНК СССР от 2 сентября 1930 года были объединены 54 использовавшихся ранее платежа (акцизы, промысловый налог, поступления от продажи специального товарного фонда, лесной сбор и т. д.). Базой этого налога стали предельно заниженные, явно конфискационные закупочные цены на поставляемую колхозами сельскохозяйственную продукцию.
В 1931–1932 годах на долю налога с оборота приходилось уже больше половины поступлений бюджета (в 1931‑м – 50,7%, в 1932‑м – 56,9%). Доходы от платежей, объединенных впоследствии в налог с оборота, в 1928–1929 годах равнялись 3,1 миллиарда рублей, в 1931‑м – 11,7 миллиарда рублей, в 1932‑м – 19,6 миллиарда рублей. Всего в 1928/1929/1932 хозяйственных годах они составили 42,5 миллиарда рублей. Расходы бюджета на финансирование промышленности, транспорта и сельского хозяйства за те же годы составили 44,8 миллиарда рублей678.
Быстрое увеличение поступлений в бюджет нельзя объяснить без учета аномальной динамики цен на сельскохозяйственную продукцию. Активное использование эмиссии для финансирования народного хозяйства ускорило рост розничных цен. В 1928–1937 годах они возросли в 6,4 раза. Розничная цена на пшеничную муку выросла с 10,5 копейки за килограмм в начале 1927 года до 4 рублей 60 копеек в начале 1937 года. Тем временем уже в 1929–1930 годах рост закупочных цен на хлеб в основном прекратился, теперь сельскохозяйственные продукты изымались как дань. Фактические заготовительные цены мягкой пшеницы в 1928–1929 и 1931–1932 годах составляли соответственно 7,6 и 7,7 копейки за килограмм, ржи – 5,5 копейки за килограмм. В 1935 году в отпускной цене на пшеничную муку доля налога с оборота составляла 90,5%. Только Всесоюзное объединение «Заготзерно» в 1934 году внесло в бюджет 7,7 миллиарда рублей, а в 1935 году, после очередного повышения розничных цен, уже 24 миллиарда рублей налога с оборота679. Доля государственных расходов в ВВП быстро идет вверх (см. табл. 1 и график 1).
Таблица 1. Доля государственных расходов в ВВП СССР*
* Данные о душевом ВВП – расчеты С. Синельникова на основе данных А. Мэдисона (Maddison A. Monitoring the World Economy, 1820–1992. Paris: OESD, 1995) и Госкомстата (1923–1924). Данные о доле государственных расходов в ВВП – расчеты С. Синельникова на основе данных Госкомстата и Минфина.
** В долларах 1964 года.
В СССР перераспределение ресурсов из аграрной сферы на начальном этапе индустриализации привело к сокращению объема зерна, остающегося в деревне на продовольственные нужды, корма и семена, на 7–8 миллионов тонн, или 15% по сравнению с уровнем 1927–1928 годов. Коллективизация и недостаток кормов стали важнейшими факторами кризиса животноводства.
Производство зерна, составлявшее в 1928–1930 годах в среднем 76 миллионов тонн, в 1931–1934 годах колеблется на уровнях ниже 70 миллионов тонн и только в предвоенные годы вновь вышло на доколлективизационный уровень. Поголовье крупного рогатого скота в 1928–1940 годах упало с 60,1 до 47,8 миллиона. Раскулачивание, голод начала 1930‑х годов и массовые репрессии 1930‑х годов существенно снизили темпы роста населения, но на этой стадии индустриализации не могли его остановить. Увеличение численности населения с 1926 по 1939 год на 20 миллионов человек при стагнации сельскохозяйственного производства означало снижение производства продовольствия на душу населения примерно на 15%.
График 1. Расходы, доход и дефицит бюджета СССР (% ВВП)
Одновременно массированные капиталовложения, обеспеченные ресурсным потоком из аграрной сферы, позволяют добиться высоких темпов роста промышленного производства. Официальные данные ЦСУ за этот период (16,8% в среднем в год за 1928–1940 годы) вызывают обоснованные сомнения. Однако и скорректированные с учетом реалистичных дефляторов цифры, получаемые исследователями социалистической индустриализации (от 10 до 14% в среднем в год за 1928–1940 годы680), аномально высоки.
Таблица 2*. Внешняя торговля СССР (миллионы золотых рублей)**
* Данные Госкомстата.
** 1913 год – Россия в границах соответствующего года.
Таким образом, в 1930‑х годах в СССР ярко проявляется первая характерная черта социалистической модели роста: расходящиеся траектории развития промышленности и сельского хозяйства, необычно высокие темпы роста промышленного производства на фоне кризиса и стагнации продуктивности сельского хозяйства.
В 1928 году ВВП СССР был близок к ВВП России 1913 года при объеме экспорта примерно вдвое меньшем.
Коллективизация позволила снять рыночные ограничения на мобилизацию и экспорт сельскохозяйственной продукции. И все же рост экспорта оказался крайне неустойчивым (см. табл. 2). Ему мешали торговые барьеры, крайне неблагоприятная конъюнктура основных экспортных рынков. Хронический дефицит валютных ресурсов приходилось покрывать масштабным экспортом золота, применять жесткие меры экономии, отказываться от услуг иностранных специалистов. Нет никаких данных о том, что советское руководство в этот период сознательно вело линию на ограничение внешней торговли. Напротив, первый пятилетний план предполагал форсированное наращивание объема экспорта. Но реальное развитие событий толкало в другую сторону. Несмотря на активные усилия по наращиванию экспортных поступлений, падала не только доля внешней торговли в ВВП, но и абсолютный объем внешнеторгового оборота.
Таблица 3. Особенности структуры ВВП в СССР по сравнению с рыночными экономиками, близкими по уровню ВВП на душу населения
Данные по Италии: Kuznets S. Modern Economic Growth. P. 237, 238; по СССР: Davis R., Harrison M., Wheatarobt S. (eds.) The Economic Transformation of the Soviet Union. 1913–1945. P. 272; по Японии: Minami R. The Economic Development of Japan. New York: Palgrave Macmillan, 1986. P. 174.
Уровень ВВП на душу населения СССР конца 1930‑х годов, когда социалистическая индустриализация уже в полной мере наложила отпечаток на структурные характеристики его экономики, близок к уровню душевого ВВП Японии в те же годы681 или Италии перед Первой мировой войной. Однако теперь структура его ВВП по конечному использованию радикально отличается от этих рыночных экономик (табл. 3).
Аномально низкая доля личного потребления позволяет одновременно обеспечивать высокий уровень накопления и масштабное государственное потребление (в первую очередь оборонные расходы). К тому же доля государственного потребления в СССР на самом деле существенно занижена вследствие существовавшей тогда структуры цен (особенно цен на вооружения).
У Японии перед Второй мировой войной и у Италии начала века доли внешней торговли в ВВП близки (соответственно 29,5 и 28,1%)682. В СССР крайне сложно ее оценить из‑за радикальных различий внутренних и внешних цен, но по любым оценкам она не превосходит 5%.
Таким образом, социалистический рост, особенно на стадии первого индустриального рывка, не только воспроизводит аномалии импортозамещающей индустриализации, но и радикализирует их.
Когда после Второй мировой войны сформировалась система вассальных по отношению к СССР социалистических государств в Восточной Европе, ими был в полной мере использован советский опыт индустриализации, хотя и с некоторым учетом национальной специфики.
Теснота экономических связей стран – членов СЭВ с СССР, отсутствие возможности у восточноевропейских социалистических стран (кроме СФРЮ) проводить самостоятельную экономическую политику, нерыночный характер этих связей (как уже упоминалось) не позволяют рассматривать их в 1950–1980‑х годах как страны, самостоятельно реализующие свои стратегии развития. Скорее можно говорить о вассальных экономиках, судьба которых была тесно связана с судьбой Советского Союза.
Напротив, Китай и в период максимальной политической и экономической близости к СССР сохранял все черты независимого государства, проводил самостоятельную экономическую политику.
К моменту завершения Гражданской войны и консолидации коммунистического режима в Китае в 1949 году его социально-экономическое положение было существенно отлично от того, в котором оказался в начале 1920‑х годов СССР683.
Уровень индустриального развития был существенно ниже. К 1913 году Россия имела за плечами почти 40 лет интенсивного роста, находилась на грани выхода из раннеиндустриальной стадии (ВВП на человека – 300 долларов в ценах 1964 года). В Китае индустриализационные процессы носили очаговый характер, страна, за исключением отдельных регионов, не знала периода устойчивого индустриального роста. ВВП на душу населения в 1937 году (накануне начала войны с Японией) был примерно в 2,5 раза ниже, чем в России 1913 года.
Оценивая масштабы падения производства и потребления, вызванного Первой мировой войной, революцией и Гражданской войной, надо учитывать более высокий предшествующий уровень развития России. В Китае это падение, связанное с влиянием Второй мировой и Гражданской войн, было менее выраженным, так как последовало за длинным периодом экономической стагнации. Поэтому восстановительные процессы имели существенно большее значение для СССР, чем для Китая.
СССР был первой страной, вставшей на путь социалистической индустриализации, ее пионером. Китайская коммунистическая элита имела возможность критически осмыслить уроки советского развития, приспособить их к специфическим условиям своей страны. Хотя в целом руководство КПК в 1949–1957 годах не сомневалось в целесообразности использования советского опыта индустриализации, с самого начала Мао Цзэдун не был склонен слепо копировать советские рецепты.
Существование рядом союзной социалистической страны позволяло КНР при выработке стратегии индустриализации опираться не только на индустриализационный опыт СССР, но и на его технический, ресурсный потенциал.
Однако, при всех этих различиях в базовых условиях, развитие событий в Китае 1949–1954 годов близко напоминает экономическую историю 1921–1927 годов в СССР.
Утрата центральным правительством Гоминьдана еще в 1928 году контроля над поземельным налогом и его регионализация были фундаментальной причиной слабости, неустойчивости дореволюционного режима. Окончание гражданской войны, политическая стабилизация обеспечили предпосылки повышения эффективности налоговой системы, способствовали увеличению доли государственных доходов в ВВП. В 1950 году сельскохозяйственный налог, так же как и совокупность косвенных налогов, переходит под жесткий контроль центральной власти. (Аналог – восстановление доходов бюджета в РСФСР в 1921–1922 годах.) Повышение бюджетных доходов позволяет в 1950–1951 годах остановить гиперинфляцию, восстановить стабильность цен684. (Аналог – СССР в 1922–1924 годах.)
Крестьянский характер революции проявляется в аграрной реформе, конфискации крупных земельных владений и распределении их среди крестьян. В целом было распределено 43% обрабатываемых площадей, а увеличение наделов затронуло 60% сельского населения (1950–1952). По имеющимся оценкам, около 2 миллионов землевладельцев в ходе этих мероприятий были убиты685. (В России аналогичный процесс шел во время Гражданской войны.)
Внутренние экономические механизмы оставались в основном рыночными; при этом постепенно увеличивалась доля государственной собственности и ужесточался контроль за ресурсопотоками.
Конфискация внешнеторговых компаний и введение государственного контроля над внешнеэкономической деятельностью играли роль, сходную с установлением монополии внешней торговли в СССР, хотя в КНР регулирование вначале и было более мягким.
В промышленности и на транспорте первоначальным приоритетом было восстановление разрушенных в ходе войны промышленных предприятий и транспортных путей. Лишь с 1953 года в тесном сотрудничестве с СССР разворачивается масштабное новое индустриальное строительство.
Как и в СССР, глубокое недоверие к частной собственности, богатым крестьянским хозяйствам, а также стремление получить надежные инструменты контроля за изъятием ресурсов из села стимулируют меры по развитию контролируемой государством кооперации. Проблема ресурсного обеспечения индустриализации тесно переплетается с кризисом заготовок зерна.
В 1951–1952 годах темпы роста производства зерна, отражавшие послевоенную стабилизацию, были аномально высокими (11,5% в среднем в год). Динамичный рост производства и закупок зерна был заложен и в первом пятилетнем плане (1953–1957 годы – 5,3% в год). Но в 1953–1954 годах прирост производства зерна и сельскохозяйственной продукции в целом резко сократился (по зерну до 2,5% в 1953 году и 1,6% в 1954‑м). Производство хлопка в эти годы падало (на 9% в год). Замедление роста сельского хозяйства ставило под вопрос всю стратегию первого пятилетнего плана686.
Сельскохозяйственный экспорт был основным источником финансовых доходов, валюты, необходимой для закупки импортного оборудования. Кроме того, медленный рост сельскохозяйственного производства вместе с государственным вмешательством в функционирование зернового рынка привели уже в 1953 году к кризису хлебозаготовок и зернового снабжения, существенному повышению цен на сельских рынках, проявлению дефицита продовольствия в городах. Столкнувшись с этой проблемой, китайское руководство, как и ранее советское, оказалось перед выбором: повышать закупочные цены, перераспределить инвестиционные ресурсы в пользу потребительского сектора, снизить масштабы накопления или усилить нажим на крестьянство. В конце 1953 года был выбран второй вариант: введение системы принудительных заготовок сельскохозяйственной продукции по фиксированным ценам и умеренное ускорение кооперации.
Это позволило в 1954 году увеличить объем заготовок зерна с 17 до 22 миллионов тонн, поддержать темпы роста инвестиций и индустриализации. Но стагнация сельскохозяйственного производства рождала естественные сомнения в том, что сами по себе принудительные закупки у крестьян позволят решить проблемы мобилизации ресурсов сельскохозяйственной продукции. Отсюда стремление ускорить темпы кооперирования, усилить контроль за деревней. Естественное сопротивление крестьян заставляло использовать методы принуждения и политической дискриминации. Попытки любой ценой увеличить закупки зерна в 1954–1955 годах в первую очередь били по вновь созданным кооперативам. Последовавшая острая дискуссия о дальнейших путях аграрной политики завершилась своеобразным компромиссом. Темпы коллективизации были резко ускорены, к началу 1956 года подавляющее большинство крестьянских хозяйств было объединено в кооперативы. Однако, чтобы ослабить уровень социального напряжения в деревне, смягчить крестьянское сопротивление принудительному кооперированию, объемы государственных заготовок были снижены по сравнению с 1953–1954 годами687.
В результате в эти годы удалось избежать резкого падения сельскохозяйственного производства, характерного для периода массовой коллективизации в СССР. Но и принципиальные проблемы социалистического накопления остались нерешенными. Как и следовало ожидать, принудительная коллективизация отнюдь не привела к росту объема и эффективности сельскохозяйственного производства. Темпы роста производства сельскохозяйственной продукции в 1956–1957 годах были ниже, чем в предшествующие годы. Между тем городское население в 1952–1957 годах выросло с 83 до 106 миллионов человек. Летом 1955 года была введена всеобъемлющая карточная система. Ограничение закупок сельскохозяйственной продукции (в 1957 году – 39,8 миллиона тонн, что на 1% ниже, чем в 1954 году) означало, что проблемы мобилизации ресурсов для снабжения городов и финансирования индустриализации не решены.
Пройдя свой особый путь, Китай к 1957 году оказался перед выбором стратегии развития, очень похожим на тот, с которым в 1927–1928 годах столкнулся Советский Союз: либо ограничивать темпы роста капиталовложений в тяжелую промышленность, усиливать внимание к сельскому хозяйству и легкой промышленности, ограничивать масштабы принудительных закупок сельскохозяйственной продукции, восстанавливать стимулы к повышению эффективности сельскохозяйственного производства, тем самым решительно отклоняя модель форсирования социалистической индустриализации за счет крестьянства (за это в Китае в 1957 году выступали разработчики второго пятилетнего плана и ведущие китайские экономисты, такие как ректор Пекинского университета Ma Инчу688), либо отбросить политику заигрывания с крестьянством и в полной мере воспользоваться механизмом государственного принуждения для мобилизации ресурсов из села. Избранная стратегия Большого скачка означала решительный выбор варианта социалистической индустриализации.
Таблица 4. Урожаи зерна и хлебозаготовки в первые годы социалистической индустриализации в СССР
Таблица 5. Урожаи и закупки зерна в Китае в первые годы индустриализации
Таблица 6. Экспорт зерна в годы коллективизации в СССР
Таблица 7. Экспорт зерна в годы Большого скачка в КНР
Развитие событий в 1958–1963 годах в Китае очень близко напоминает то, что происходило в экономике в СССР в 1929–1934 годах (см. табл. 4–10)689.
Таблица 8. Потребление на душу населения в СССР (кг/чел в год)
Таблица 9. Потребление зерна на душу населения в Китае (кг/чел в год)
Таблица 10. Доходы крестьян от коллективного хозяйства в Китае (1956–1962), юаней в год
Как отмечалось выше, важнейшая характерная черта социалистической индустриализации – резкое ограничение потребления у крестьянского населения, линия на максимизацию извлекаемых из традиционного сектора ресурсов. Крестьянская революция, проложившая дорогу социалистическому эксперименту, завершается закрепощением крестьянства, восстановлением наиболее жестких форм эксплуатации, характерных для традиционного аграрного общества.
Использование крайне жестких форм эксплуатации на предшествующем этапе одновременно стимулирует высокие темпы миграции в город наиболее социально активных, мобильных групп и деформирует традиционную крестьянскую этику. Если в условиях рыночной индустриализации обычно старший сын остается наследником крестьянского хозяйства, а те, кому не хватает земли, составляют базу городской рабочей силы, то в условиях социализма из села бегут все, кто имеет такую возможность, а значит, наиболее грамотные и активные.
В колхозе формируется распространенная в аграрных обществах система, при которой основным источником потребления крестьянских семей становится маленькое интенсивное приусадебное хозяйство, а работа в колхозе превращается в барщину с традиционным же отношением крестьян к такой работе. Отсюда как данность – низкая эффективность колхозного производства.
В СССР после Второй мировой войны линия на максимальную мобилизацию ресурсов из аграрного сектора была продолжена. Разница закупочных и розничных цен на продовольствие достигала максимума. Теперь барщина была дополнена натуральным и денежным оброком с приусадебных участков (обязательства по поставке сельскохозяйственной продукции и налогообложение приусадебных хозяйств). В 1948–1950 годах средней двухмесячной денежной оплаты в колхозе по трудодням хватало лишь на покупку килограмма масла690.
Уже к началу 1950‑х годов становится ясно, что модель ранней социалистической индустриализации за счет ресурсов аграрного сектора в СССР подходит к пределу возможностей. Урожаи зерна в 1948–1952 годах были примерно равны средним за 1928–1930 годы (соответственно 77,9 миллиона тонн и 76,1 миллиона тонн). Но с ростом населения среднедушевая обеспеченность продуктами питания продолжает падать. Низкая продуктивность аграрного сектора, дефицит продовольствия стали проблемами настолько очевидными, что после смерти Сталина в высшем советском руководстве не возникло даже серьезной дискуссии по вопросу о необходимости радикального изменения аграрной политики. Все были согласны с необходимостью повышения закупочных цен, снижения налогообложения села, увеличения направляемых в сельское хозяйство капиталовложений.
История аграрной политики Хрущева, ее первоначальных успехов и последующих провалов выходит за рамки предмета данной работы. Здесь заслуживают упоминания лишь три обстоятельства:
1. Колхозная система, продемонстрировавшая на предшествующем этапе высокую эффективность в качестве инструмента изъятия ресурсов из аграрного сектора, оказалась малоприспособленной к рациональному использованию средств, которые при Хрущеве и его преемниках стали направляться в эту сферу.
2. Несмотря на этот столь очевидный факт, вопрос о демонтаже колхозной системы ни разу не обсуждался высшим руководством СССР, а реакцией на продовольственный кризис стали масштабные закупки продовольствия за рубежом, обеспечиваемые за счет сырьевого экспорта.
3. Богатая ресурсная база СССР позволяла рассчитывать на снабжение населения продовольствием, поддержку самого колхозного сельского хозяйства за счет сырьевого экспорта. Резервы социалистического роста в СССР тогда еще не были окончательно исчерпаны.
В начале 1960‑х годов роль традиционного сектора в мобилизации финансовых ресурсов для индустриализации исчерпана. На смену быстро снижающемуся налогу с оборота на сельхозпродукцию приходят дотации аграрному сектору. В 1958 году объем сельскохозяйственного импорта становится сравнимым с объемом сельскохозяйственного экспорта. В начале 1960‑х годов СССР начинает в крупных масштабах закупать зерно за границей (см. табл. 11).
В эти же годы число занятых в промышленности сравнивается с числом занятых в сельском хозяйстве, а число жителей городов – с числом селян. Обескровленное социалистической индустриализацией сельское хозяйство становится долгосрочной проблемой, сюда приходится направлять все новые ресурсы, используемые с заведомо (учитывая предшествующую историю) низкой эффективностью. Невозможность эффективно контролировать миграцию из села в город только административными мерами заставляет власть постепенно увеличивать уровень доходов сельского населения, распространять на колхозников социальные гарантии, ранее существовавшие исключительно в городе.
Таблица 11. Импорт и экспорт зерна в СССР*, млн т**
* До 1913 года – Россия в границах соответствующих лет.
** Данные «Экспортхлеба».
Связь колебаний динамики социалистической индустриализации с перераспределением ресурсов из сельского хозяйства хорошо видна и в экономической истории восточноевропейских стран691.
Исчерпание возможностей мобилизации ресурсов из традиционного сектора радикально меняет экономическую ситуацию. Рубеж начала 1960‑х годов в СССР – это время, когда место экономических преимуществ, полученных за счет масштабного изъятия ресурсов из аграрного сектора, замещает жесткая необходимость расплачиваться за формы и масштабы этого изъятия. Проявляются болезненные долгосрочные последствия реализации избранной социалистической модели индустриализации.
То, что хронический кризис коллективизированного сельского хозяйства, дефицит продуктов питания – серьезная структурная проблема социалистической экономики, было так же хорошо понятно наследникам Мао в конце 1970‑х, как в 1953 году в России – наследникам Сталина.
В КНР производство продовольственного зерна на одного занятого в сельском хозяйстве, составлявшее в 1952 году 946,5 килограмма на человека, в 1957‑м – 1010 килограммов на человека, в 1976‑м сократилось до 972 килограммов на человека692. (Данные о потреблении продуктов питания на душу населения см. табл. 12.)
Реакция китайского руководства на эту проблему весьма близка к предшествующей советской. В 1970–1976 годах закупки Китаем зерна по импорту равнялись в среднем 2,25 миллиона тонн. Для мобилизации валюты, необходимой, чтобы закупить продовольствие, импортное технологическое оборудование, Китай также пытался наращивать производство и экспорт сырья, в первую очередь нефти (рост с 0,2 миллиона тонн в 1970 году до 13,3 миллиона тонн в 1980‑м). Но ресурсные ограничения на этом пути для Китая были слишком жесткими и очевидными. К концу 1970‑х годов кризис энергетики становится еще одной острейшей проблемой китайской экономики.
Таблица 12*. Потребление на душу населения в Китае (в год)
* Lardy N. Agriculture in China’s. Moderne Economic Development.
В 1976 году дефицит угля составлял 10 миллионов тонн. В 1977 году четверть всех промышленных предприятий и 20–30% промышленного оборудования работали с пониженной мощностью из‑за дефицита топлива и энергии. Китай к этому времени располагал сельскохозяйственным оборудованием мощностью 200 миллионов лошадиных сил, но ограниченные поставки дизельного топлива позволяли его использовать лишь в течение одного-двух месяцев693.
Важнейшим компонентом энергетического кризиса была характерная для социализма низкая эффективность использования энергоресурсов. Энергопотребление Китая в 1976 году было практически равно японскому при втрое меньшем ВВП.
Предпринятые в 1977–1980 годах попытки форсировать экономический рост, в том числе на основе масштабных закупок импортного комплектного оборудования, сразу натолкнулись на жесткие ресурсные ограничения. Выяснилось, что если все предусмотренные заключенными контрактами мощности будут введены в действие, то обеспечить национальную экономику энергоресурсами окажется в принципе невозможно. Хотя доля энергетики в структуре капиталовложений повышалась (1971–1975 годы – 18%, 1977 год – 21,4%, 1978‑й – 23,7%), небогатая ресурсная база не была способна удовлетворить потребности энергоемкой национальной экономики. Уже в конце 1970‑х годов выявляются последствия перефорсирования разработки нефтяных месторождений, диспропорции между объемами добычи и разведанными ресурсами. Становится ясно, что не только наращивать объем производства энергии, но и поддерживать его на достигнутом уровне непросто. Добыча нефти и угля в 1980 году снижается.
Таким образом, отличием Китая 1970‑х годов от СССР 1950‑х было то, что он столкнулся сразу с действием трех факторов, ограничивающих возможность роста в рамках социализма: а) кризисом сельского хозяйства и хроническим дефицитом продовольствия; б) невозможностью обеспечить высокие темпы роста производства энергии для обеспечения потребностей энергоемкой экономики; в) ограниченностью возможностей наращивания сырьевого экспорта для обеспечения закупок продовольствия и машиностроительного импорта. И все это при гораздо более низком уровне индустриализации, сохранении огромных свободных трудовых ресурсов в деревне. Логика экономической ситуации буквально толкала китайское руководство независимо от его идеологических предубеждений на путь глубоких реформ и выхода из социалистической модели развития694.
В СССР, где богатая ресурсная база не ставила столь жестких пределов социалистическому развитию, результатом кризиса раннесоциалистической модели роста, основанной на масштабном перераспределении ресурсов из аграрной сферы, становится существенная модификация социально-экономических структур, формирование так называемого развитого, зрелого социализма.
При сохранении той же политико-идеологической оболочки базовые характеристики социально-экономического развития претерпевают качественное изменение по сравнению с теми, которые были характерны для начала социалистического накопления.
Изменяются основы общественного консенсуса, обеспечивающего устойчивость сложившейся системы политических институтов. Если в период индустриализации политическая структура опиралась в первую очередь на наиболее мобильные группы, способные адаптироваться к быстро изменяющимся экономическим условиям, открывавшим широкие возможности социального продвижения, то в последующие годы все большую роль играет опора на группы, ориентированные на сохранение статус-кво. Соответственно, в идеологии акцент постепенно переносится со стереотипов вражеского окружения и «светлого будущего» на стабильность и социальные гарантии. Только на этом этапе получают распространение известные представления о «собесовском» характере социализма, в котором слабые стимулы к труду являются следствием избытка социальных гарантий, а не имманентными особенностями социалистического экономического механизма.
Именно в это время формируется образ поздней социалистической экономики, характерной чертой которой является падение темпов экономического роста на фоне консервативности сформировавшихся на предшествующем этапе производственных структур. Но содержание устаревших неэффективных отраслей и производств обходится все дороже. Начинает расти структурное отставание от развитых рыночных экономик в ключевых отраслях, определяющих динамику научно-технического прогресса. Да и за саму стабильность, ставшую символом веры, приходится платить все дороже.
С начала 1960‑х годов важнейший узел социально-экономических проблем затягивается вокруг цен на основные товары народного потребления.
На ранних этапах социалистического накопления неизменность цен ни в коей мере не была догмой. В 1930‑х годах розничные цены на потребительские товары повышались неоднократно и резко. Когда был исчерпан дефляционный потенциал послевоенной денежной реформы и потребовались дополнительные резервы для вложений в сельское хозяйство, советское руководство принимает решение о временном повышении цен. Наиболее яркий пример общественной реакции на это – крупные беспорядки в Новочеркасске, подавленные военной силой. Урок, который советское руководство извлекло из этих кровавых событий: цены на базовые товары народного потребления являются залогом политической стабильности, их трогать нельзя695.
Между тем рост издержек в сельском хозяйстве при фиксированных ценах на продовольствие неизбежно требует увеличения расходов на дотации в государственном бюджете и увеличения их доли в валовом национальном продукте.
Характерными чертами экономических реалий «зрелого социализма» становятся:
– постоянный рост бюджетной нагрузки, обусловленный дотированием сельскохозяйственной продукции (вместо масштабного изъятия ресурсов из аграрной сферы);
– устойчивый рост импорта продовольствия, пришедший на смену его масштабному экспорту на этапе индустриализации;
– нарастающий дефицит продовольствия.
Индустриализационный процесс является переходом от относительно стабильного доиндустриализационного состояния к столь же стабильному, хотя и принципиально иному, когда индустриализация осуществлена. Развитие событий в социалистических странах в начале 1970‑х годов хорошо вписывалось в эту гипотезу. С исчерпанием возможностей перераспределения ресурсов из традиционного сектора капиталоемкость валового внутреннего продукта растет, темпы экономического роста падают. Дальнейшие возможности повышения валового внутреннего продукта на душу населения, как показывает опыт развитых рыночных экономик, жестко связаны со снижением энергоемкости ВВП, ростом экспорта обрабатывающих отраслей и эффективными структурными сдвигами в самом современном промышленном секторе. Все это предельно трудно сделать в рамках сложившихся социалистических институтов. Рост капиталоемкости сводит на нет любые усилия, направленные на ускорение экономического роста за счет дальнейшего повышения нормы накопления.
При всем том сложившаяся экономическая структура по-прежнему относительно устойчива. Экономика автаркична, в ограниченной мере зависит от импорта, обеспечена ресурсами; внешняя задолженность низка, система социальных гарантий относительно развита (если сравнивать ее с другими странами соответствующего уровня доходов).
К концу 1960‑х годов, в основном исчерпав потенциал перераспределения рабочей силы из деревни в город, российская экономика выходит на уровень развития, сопоставимый с низшей границей, которая была характерна к этому времени для экономически развитых стран – членов ОЭСР. В 1965 году ВВП на душу населения – 1103 доллара на человека в ценах 1964 года. Именно с такого уровня доходов повышение доли экспорта обрабатывающих отраслей становится необходимой предпосылкой роста. Если в группе стран с уровнем развития, аналогичным СССР начала 1960‑х годов (валовой внутренний продукт на человека 800–1000 долларов в год в ценах 1964 года, доля сельского хозяйства в занятости – 25%), нормативный объем ресурсного экспорта примерно равен экспорту обрабатывающих отраслей, то в следующей группе (душевой ВВП свыше 1000 долларов на человека) экспорт обрабатывающих отраслей превышает ресурсный уже в три раза.
Исчерпание возможностей традиционной модели социалистического роста оставляет для коммунистической элиты две линии поведения: либо начать перестройку механизмов экономического регулирования, попытаться вновь подключить рыночные регуляторы, позволяющие устранить внутренние ограничения на экономический рост в рамках социализма, создать предпосылки снижения энергоемкости валового внутреннего продукта, повышения качества и конкурентоспособности продукции обрабатывающей промышленности, ее доли в экспорте, либо принять как данность утрату экономического динамизма, сделать упор на стабильность и устойчивость сложившихся структур.
Как известно, вопрос о целесообразности проведения экономических реформ был стержнем внутренней полемики по стратегическим вопросам социально-экономического развития СССР в середине-конце 1960‑х годов696. Это относится и к восточноевропейским сателлитам. Именно в этот период предпринимаются попытки дополнить традиционные иерархические регуляторы системой стимулов, расширить права предприятий, в ограниченных масштабах восстановить элементы рыночного регулирования. В их числе можно отметить реформы 1966–1968 годов в СССР, 1957–1958 годов и 1965–1969 годов в ЧССР, 1965–1969 годов, 1973–1979 годов в ПНР, 1965–1969 годов в ГДР, реформы в ВНР, начатые после 1957 года.
<…> Наиболее глубокими, масштабными и значимыми оказались реформы, начатые в 1978 году в Китае. Они проложили дорогу постепенному выходу этой страны из социалистической модели развития. Пусковым моментом здесь стал кризис раннего социалистического роста при отсутствии достаточных ресурсов (внутренних или внешних) для формирования устойчивого, зрелого социалистического общества. Как и в начале 1950‑х годов в СССР, в конце 1970‑х в Китае аграрный кризис был осознан политическим руководством как важнейшая экономико-политическая проблема, серьезное препятствие возможностям дальнейшего экономического роста.
В постановлении декабрьского (1978) пленума ЦК КПК отмечается, что производство зерна на душу населения в 1978 году примерно соответствует уровню 1957 года, делается вывод, что если не поднять сельское хозяйство, то нельзя будет поднять и промышленность. Первоначально намечавшиеся меры по развитию аграрного сектора шли по линии, близкой к той, на которую в 1953 году встало советское руководство: прокламированы необходимость повышения доли сельского хозяйства в структуре капиталовложений (до 18%), доли текущих расходов на сельское хозяйство в структуре бюджета (до 8%), закупочных цен (на 20%, по сверхплановым поставкам – на 50%), восстановлена оплата труда в коммунах, ограничен нажим на личное и подсобное хозяйства крестьян и т. д.697
Однако Китай к моменту этого поворота был еще страной с доминирующим крестьянским населением, причем с аграрными традициями, в которых община играла куда меньшую роль, чем в России. Мощное крестьянское движение за переход от барщины к оброку (в терминах социалистических эвфемизмов – переход на подворный подряд) охватывает страну.
Жесткость стимулов к такому переходу неплохо иллюстрирует документ, послуживший одним из исходных моментов поворота в аграрной политике, – расписка 21 крестьянина из уезда Фэньянь от декабря 1978 года: «Мы делим землю по дворам, глава каждого двора скрепляет подписью и печатью документ. Если сможем трудиться, каждый двор гарантирует выполнение годового задания по сдаче продналога каждым двором и не будет более просить у государства денег и зерна. Если не сдержим слова, согласны поставить своим начальникам под заклад наши головы. Все члены бригады гарантируют содержание наших детей до 18 лет»698. За несколько лет, предшествующих написанию этого красноречивого документа, в бригаде, где трудились его авторы, от голода скончались 60 человек.
Характерно, что в 1979–1980 годах официальные документы направлены на сдерживание радикальных изменений в деревне. Еще в документе ЦК КПК от 27 сентября 1980 года «Некоторые вопросы дальнейшего укрепления и совершенствования системы производственной ответственности в сельском хозяйстве» читаем, что «коллективное хозяйство является незыблемой основой движения нашего хозяйства на пути модернизации, обладает несравненными преимуществами перед индивидуальным хозяйством». Там же распространение подворного подряда рекомендуется ограничить окраинами, отдаленными и бедными районами699. Но куда большая по сравнению с СССР жесткость ресурсных ограничений в сочетании с мощным напором крестьянской инициативы заставляет китайскую коммунистическую элиту отступать, де-факто идти по пути деколлективизации. Переход к оброку был санкционирован идеологически, когда он уже стал свершившимся фактом700.
В крестьянской стране все это дает мощный импульс запуску рыночных механизмов.
Параллельно начинается другой процесс, оказавший определяющее влияние на последующую эволюцию китайской экономики: либерализация внешнеэкономической деятельности.
После разрыва связей с СССР в 1959 году Китай пытался проводить политику опоры на собственные силы и всемерно ограничивал участие во внешней торговле; его внешнеторговая политика близко напоминала политику СССР конца 1930‑х годов. С 1972 года ситуация меняется в сторону несколько большей открытости внешнеторговой политики. Но к 1978 году становится ясно: в условиях бедной ресурсами страны, к тому же вынужденной импортировать продовольствие, ставка на рост сырьевого экспорта нереалистична. На этом относительно раннем этапе развития создание предпосылок роста экспорта обрабатывающих отраслей становится очевидным условием продолжения экономического роста. Дефицит торгового баланса, проявившийся в 1978–1980 годах, заставляет принять решение о 40%-ном сокращении государственных капиталовложений и торможении роста промышленности.
Реакцией китайской политической элиты на этот очевидный кризис социалистической модели роста стал курс на радикальное открытие внешнеэкономической сферы: в первую очередь с опорой на использование свободных зон, привлечение иностранных инвестиций, перераспределение избыточных трудовых ресурсов сельского хозяйства в трудоемкие экспортоориентированные отрасли. Китай не только восстанавливает действие рыночных механизмов внутри страны, но от автаркичной импортозамещающей индустриализации переходит к стратегии экспортоориентированного роста.
Разумеется, в 1980‑х – начале 1990‑х годов Китай не является в полном смысле страной с либерализованным внешнеэкономическим сектором. Для государственных предприятий импорт рационировался, валюта оставалась неконвертируемой. Но для негосударственных предприятий, включая совместные и иностранные фирмы, особенно для тех, которые действовали в свободных экономических зонах, возможности беспошлинного импорта и свобода экспорта были очень широкими. Именно прибрежная зона, где такая политика применялась наиболее широко, стала главным очагом экспортоориентированного экономического роста701. Результатом был взрывной рост экспорта (10,2% в год в 1980–1990 годах, 12,9% в 1990–1994‑м) и повышение в нем доли продукции обрабатывающих отраслей (с 48% в 1980 году до 81% в 1993‑м), что не могло не сказаться и на развитии других отраслей и секторов экономики.
Итак, Китай столкнулся с внутренними ограничениями социалистической индустриализации на существенно более низком уровне экономического развития, чем СССР, еще не исчерпав индустриализационного потенциала традиционного сельского хозяйства. Именно перераспределение этих ресурсов позволило ему сформировать рядом с неэффективным государственным индустриальным сектором новый рыночный экспортоориентированный сектор и благодаря этому сохранить высокие темпы экономического роста.