Хрупкая и тонкая, точно ваза для одного цветка, девушка в футболке с надписью «А напоследок я скажу» строго спросила, притянув к себе за пуговицу, юношу:
– Соскучился?
Молодой человек задорно встряхнул многочисленными косичками и ответил:
– Только из одних букв «о» в этом слове можно составить туннель длиной в три с половиной километра. Еще и останется сотня‑другая на баранки.
– А из букв «у»? – не унималась его подруга.
– Долгий‑предолгий гудок паровоза, который проедет по этому туннелю.
– А из…
– Из буквы «и» ничего нельзя составить. Она всего одна в предложении «и они пошли есть в ресторан шашлык из молодого барашка, хачапури, запивать все это красным вином…»
– Их два, этих «и». «И пирожное эклер. И фисташковое мороженое. И вишневое варенье. Варенье через запятую, раз уж «и» всего два.
В отделении Сбербанка:
– Вы за кем стоите?
– За женщиной в зеленой сумке.
Покупавшая макароны женщина вдруг показала пальцем в окно магазина и сказала мужу:
– Вот я одного не пойму – откуда у некоторых цыганок такие славянские лица и волосы?
За окном, по рыночному проулку, шла красивая стройная девушка с льняными волосами, одетая в яркое цыганское платье из фиолетового плюша с золотой бахромой.
– Да чего тут непонятного, – невозмутимо отвечал муж. – Не слушалась в детстве родителей, вот и…
– Ну что ты несешь… – начала заводиться женщина, – что ты не…
– Я несу полтора кило свиной шейки, – обиделся муж. – Мне мама в детстве говорила, что непослушных детей крадут цыгане. Как увидят, что ребенок капризничает, – так сразу его и крадут. Вот, пожалуйста. Она уже выросла.
Между «Павелецкой» и «Добрынинской» поезд вдруг остановился, и я услышал, как стоящий рядом двухметровый детина сказал своему спутнику, маленькому, тщедушному пареньку в стальных заклепках и шипах по всему чернокожаному телу:
– Нельзя, Леш, людям по национальности сразу ногой… Человек – он любой национальности человек. Хоть русский, хоть чурка…
Высокий, статный мужчина в сером с отливом костюме с развевающимся по ветру галстуком быстро шел по улице и буквально кричал в мобильный телефон:
– И не уговаривай! Кто мне позавчера клялся, что это в последний раз? Кто, я спрашиваю?! Кто лил крокодиловы слезы? Кто рыдал и умолял?! Неделю! Нет, ты слышишь?! Неделю без мультиков!
– Уже и Новый год скоро, а снега все нет, – посетовала продавщица, торгующая на рынке куриными запчастями.
– Да уж… – задумчиво отвечает ее соседка, продающая колбасу, – плохо, когда снега нет. Пьяному Деду Морозу и поваляться не на чем.
– Ему что, – сказала девушка с ушами в многочисленных сережках, обращаясь к подружке. – Надул трусы и улетел. Ты его видела.
Подружка молча кивнула, и красно‑синяя бабочка, татуированная на ее худом плече, сложила крылья.
– Ну и дура, – сказала девушка в сережках и решительно толкнула дверь пиццерии.
– Ты, Саня, какой‑то посвежевший, – сказал человек с измятым лицом другому человеку с розовой полуголой головой, покрытой редкими белесыми кустиками. – Не бухал, что ли?
– Болел я две недели. Лежал, – ответил извиняющимся тоном человек с кустиками на голове. – Не выходил.
Они стояли у витрины кондитерского отдела и выбирали пирожные.
– Я тебя люблю, – сказала юноше девушка таким громким шепотом, что вздрогнула даже огромная продавщица в белом колпаке.
Юноша покраснел от удовольствия и ответил:
– Я тебя тоже.
Лицо девушки сделалось как сладкая фруктовая корзиночка с клубникой, персиками и взбитыми сливками. Она пожевала губами ухо юноши и прошептала:
– Ты хороший.
Юноша, не отрывая взгляда от пирожных, чуть приподнял бровь и спросил ее:
– Ты так думаешь?
Девушка вдруг строго прищурилась, сделала губами решительный и упрямый рот и этим упрямым ртом отчеканила:
– Это неправильный ответ! Правильный: «Ты тоже хорошая!»
Вместе со мной в лифт заходит пара – мужчина с желто‑зеленым лицом и женщина с таким же лицом, но синеватого оттенка. Женщина сразу же прислоняется к стенке, закрывает глаза и начинает спать. Ей далеко ехать – на четырнадцатый этаж, а мужчину, видимо, мучает бессонница, и он решает открыть рот. Рот пусть и не сразу, но открывается, мужчина, с трудом поворочав в нем пудовым языком, выталкивает имя своей спутницы:
– Марин… – и замолкает.
Женщина, не открывая глаз, отвечает:
– Я прошу тебя, Саш, как человека прошу. Ну не дыши ты в лифте! Люди же, бл…
– Не могу, – отвечает Саша. – Рот дышит… – и закрывает глаза.
Кто их там потом разбудил и сказал, что на четырнадцатом лифт стоит ровно полминуты, – не знаю. Я вышел на седьмом.
– Нет, я так не могу! – крикнула девушка в телефон и рубанула воздух свободной рукой. – Я должна понять, что у меня с головой! – Она сделала паузу и сказала задумчиво: – Вдруг мне надо покраситься…
В садоводческий центр «Мир увлечений» заходит мужчина, подходит к прилавку и, наклонившись к продавщице, тихо, доверительно ее спрашивает:
– Девушка, у меня на листьях мучнистая роса. Что делать? Может, каких‑нибудь капель на ведро воды…
При этом мужчина нервно проводит по рукам ладонями – точно счищает эту самую росу.
– На себе не показывайте, – точно так же доверительно и тихо предупреждает его продавщица.
– Как я живу? – спросила женщина за соседним столиком своего визави и начертила в воздухе вилкой, на которой был наколот листик салата, что‑то вроде мертвой петли. – Как я живу, милый… – Она осторожно сняла полными губами листик с вилки и стала задумчиво его жевать. – Я живу, Санечка, как телефон с двумя симками. Одну симку зовут Сережа, а другую Максим Леонидович. – Затем дожевала салат и спросила своего спутника: – А может, мы Ларисе Петровне еще коньячку?
Мужчина поднял вверх руку и стал делать знаки официанту.
– Как, ну как можно было умножить периметр на площадь! У меня это просто в голове не укладывается! – сказала строгая на вид женщина в очках девочке лет четырнадцати в точно таких же очках, но поменьше.
Девочка молчала.
– Что же дальше?! – продолжала женщина перекрывающим стук колес громким голосом.
Девочка стояла, низко опустив голову, не шевелясь. Белые треугольные меховые уши на ее шапке были прижаты к голове.
– А дальше ты кое‑как доползешь до конца школы и станешь красить заборы, – разговаривала сама с собой мать. – Ты даже замуж не выйдешь с таким убогим приданым по геометрии.
Девочка еще помолчала, вздохнула тяжело и произнесла:
– Я тебя понимаю, мам. На твоем месте я бы тоже меня убила.
Они обнялись и проехали две остановки молча. Потом объявили «Боровицкую», мама схватила дочь за руку и стала решительно прокладывать путь к дверям вагона.
– Колокольня, – сказала девочка с торчащими в разные стороны косичками, – это такая церковь с колоколами. Люди сначала загадывают желание, а потом звонят, чтобы оно исполнилось.
В антракте, в буфете, высокая статная женщина взмахнула половинкой эклера и сказала мужу:
– Как хочешь, а оркестр прекрасный. Я заметила – ноты есть даже у барабанщика.
Она аккуратно, чтобы не размазать губную помаду, откусила эклер, прожевала, вздохнула и добавила:
– Как бы я хотела похудеть вон до того брючного костюма… Не верти головой – я сказала это не тебе, а себе.
Она доела пирожное и на мгновение прикоснулась к губам салфеткой.
– Пил Вова по-черному, – сказал мне сосед. – А ему нельзя – он дальнобой. Дали Вове друзья адрес какой-то бабушки в Башкирии, которая умеет заговаривать от мужских болезней. Он и поехал. Подержала его бабушка за руку, пошептала что-то, налила в рюмку воды, велела ему выпить и все. Заговорила, значит. И как отрезало. Год не пьет, два не пьет, пять лет не пьет. И тут случайно узнал он, что бабка, которая его заговорила, померла. То есть разговорить его обратно теперь никто не сможет и, значит, всю оставшуюся жизнь ему не пить. Он, конечно, хорохорится, смеется, мол, все труха и чешуйки, но на его месте я бы удавился.
Мама, которой, слава Богу, уже восемьдесят три года, каждый раз, когда мы с ней видимся, говорит о своей скорой смерти. Уже много лет она ведет эти разговоры. Сначала перечисляет все свои болезни, а когда я предлагаю их лечить, отказывается, говоря, что лечение в ее возрасте уже не имеет никакого смысла, что пора и честь знать, и вообще, там, наверху, ее давно разыскивают с фонарями, что таблетки у нее уже лезут из ушей, что к врачам она ходит почти каждый день, как на работу, что нам будет легче, когда она наконец… Сегодня сказала:
– В этом году я от вас уйду…
Замолчала, подумала немного и продолжила:
– Нет, в этом году, наверное, не получится, но уж в следующем году точно.
В подземном переходе на «Пражской» возле ларька с посудой стоит молодая женщина с сыном лет семи-восьми. Ей трудно стоять – мимо идут люди и постоянно толкают ее и сына, но она стоит и неотрывно смотрит на разноцветные тарелки, на блюдца с голубой каемочкой, на рюмки с золотой и серебряной, на хрустальные графины без всяких каемочек. Сын, не глядя на мать, теребит ее за рукав пуховика и монотонно бубнит:
– Мам… ну, мам…
Мать не отвечает. Она и не может ответить. У нее занят рот – она смотрит на тарелки не только глазами, но и открытым ртом. Наконец она с большим трудом отрывает взгляд от витрины, закрывает рот, потом снова раскрывает его и раздраженно спрашивает сына:
– Ну, что?!
Тот поднимает на нее глаза:
– Не заглядывайся.
И тут же их опускает.
Утром возле дома в палисаднике возилась старушка-консьержка, выпалывая сорняки, выросшие на клумбе с бархатцами. При виде меня она кряхтя разогнулась, и мы поздоровались. Старушка показала морщинистым пальцем на небо, где собирались угрожающего вида тучи, и сказала:
– Между тучами и морем вся херня и происходит.
Секунду подумала и прибавила:
– То как зверь она завоет, то заплачет как дитя.
Я кивнул в знак согласия и пошел на работу.
За соседним столиком громко звякнула чайная ложка, и пухлый розовощекий юноша сказал своей тонкой и почти прозрачной спутнице с пучком, напоминающим растревоженный муравейник:
– Все равно никто тебя не будет любить так, как я.
И прикрыл ладонями свой непослушный румянец на щеках.
– А мне и не надо так, как ты! – в сердцах отвечала ему девушка. – Как ты, я и сама могу.
И поджала губы.
Они посидели еще немного, допивая остывший капучино, юноша расплатился, девушка взяла его за руку, и они пошли к выходу из кафе.
Низенькая полная дама придирчиво осматривает на лотке рыночного торговца посудой блестящий чайник похожих пропорций, но еще и со свистком.
– Молодой человек, а как он свистит? – спрашивает дама тощего, точно свисток без чайника, продавца.
– Не волнуйтесь, женщина. Он конкретно свистит. Оглохнете за милую душу.
– Я его серьезно спрашиваю, а он мне тут аншлаг! Трудно ответить на простой вопрос?! – начинает закипать дама.
Не говоря ни слова, продавец закладывает два пальца в рот и пронзительно свистит.
– Ну вот как-то так, – переведя дух, произносит он. – Брать будете?
Бодрая старуха в джинсовом сарафане, расшитом мелкими, точно горох, розами, и джинсовой панамке командным голосом говорит в телефон:
– Можно подумать, что бабушка вам всем нужна. Да вы меня живую готовы в гроб положить! Как Гоголя! Чтоб я там царапалась в крышку.
И для большей убедительности она шевелит в воздухе пальцами с красными нестерпимо блестящими ногтями.
– Они обе такие близняшки – даже пальто у обеих красненькие, с черными пуговичками. И помада одинаковая на вкус, и родинки в таких местах… местах… а как я их нашел-то, эти родинки… Отдельная история… Умрешь со смеху.
– Так ты, Жорик, что… с ними с обеими… Давно?
– Ну да. Уже полгода. Жалко их разлучать…
Две подружки лет пятнадцати. Одна говорит другой тонким и протяжным, как проволока, голосом:
– Я хочу вечером просто смыть косметику и просто лечь спать. Как это сделать-то?!
– Мой Бог и твой Бог – это два совершенно разных человека, – сказала маленькая, худая женщина в вязаном берете и толстых очках мужчине с нахальными усами и с чувством высморкалась.
Мама, чтоб она была нам здорова, уехала в санаторий на лечение. Сестра позвонила ей узнать, как дела. Какие дела в санатории – процедуры, процедуры и снова процедуры. Вода минеральная уже из ушей льется. Мама человек общительный и познакомилась с израильскими товарищами по болезням.
– Вот сейчас, – сказала мама, – пишу подробную записку в Стену Плача. Мне обещали передать. Все думаю – как мне ее подписать…
– Как? – встрепенулась сестра. – Пиши: подполковник милиции в отставке, ветеран…
– Вечно ты со своими дурацкими шуточками, – вспылила мама.
– Не хочешь – не подписывайся, – мгновенно согласилась сестра. Потом помолчала несколько секунд и вкрадчиво спросила: – Будешь писать анонимку?
По перрону станции Новодачная женщина неопределенного возраста катит большую клеенчатую сумку на колесиках, всю исписанную мелкими золотыми буквами Louis Vuitton. Лицо у нее сердитое. Смотрит она себе под ноги, но обращается к мужчине, который плетется вслед за ней и время от времени наступает на колеса сумки.
– Не пойму я тебя, Игорь, – говорит она в сердцах. – Не пойму! Ты весь пронизан каким-то говном…
Мужчина ничего не отвечает, роется в карманах, достает мятую пачку сигарет, несколько мгновений держит ее в руке и снова прячет обратно.
– Не понимаю, как можно назвать ребенка Валентиной, или Ларисой, или вообще Алевтиной, – сказала дочь. – Это же имена пожилых женщин. Ты родилась уже сразу с синими тенями, лишним весом, толстым обручальным кольцом на пальце и зубами, испачканными ярко-красной губной помадой.
В углу вагона сидела и дремала древняя и похожая на Бастинду скрюченная старуха в каких-то невообразимо цветастых обносках. На голове у нее была свалявшаяся засаленная шапка с кисточкой. Перед ней стояла полосатая сумка из тех, какими пользовались мешочники еще в девяностых. Сумка была доверху наполнена тряпьем. Время от времени старуха вскидывалась, доставала из кармана ярко-красную пластмассовую свистульку, вставляла ее в беззубый рот, надувала сморщенные щеки и пронзительно свистела.
У входа на станцию «Тимирязевская» стояла старушка и торговала с рук книгами. Какие у старушки книги… стихи Кольцова, рассказы Гаршина, повести Куприна – все из школьной библиотеки. Еще «Щит и меч», еще какой-то роман Ардаматского… По неискоренимой советской привычке я всегда останавливаюсь перед книжными развалами. Пусть на минуту, но всегда. Уже и сам не знаю зачем. Старушка, сослепу увидев во мне потенциального покупателя, стала расхваливать свой товар, говоря, что у нее книги отличные, настоящие, еще советские, а тогда плохих не печатали, а теперь печатают бог знает что… Я постоял еще полминуты и хотел уже уходить, но тут старушка придвинулась ко мне и тихим, доверительным голосом спросила:
– Молодой человек, а Солженицыным вы не интересуетесь?
Из подъезда выбегает растрепанная девочка лет семи-восьми с шапкой в руках, бежит к своим подружкам на детской площадке и кричит:
– Ура! Меня отпустили из этого ада!
– Ну и вот, – сказала женщина с пакетом замороженного тыквенного супа, банкой зеленого горошка и тремя ватрушками женщине с тремя упаковками крабовых палочек и бутылкой вина «Лыхны», – пошли они в лес за малиной. Светка сама с дочкой семиклассницей, подруга ее и муж Светкин – Юрка. У них там, в Тверской области, в лесах этой малины хоть чем ешь. Километр или даже меньше отошли от машины вглубь леса – и малинник. Все ягодой обсыпано. Стоят, значит, собирают и сами едят. Вдруг Светка слышит – кашляет кто-то неподалеку. Таким прокуренным басом кашляет, как из бочки. Кругом, понятное дело, лес – березы, осины, елки с белками разные. Откуда там взяться мужику, кашляющему прокуренным басом, если подумать. Интересное, значит, кино… Раздвинула она аккуратно ветки, а там… медведь. Недетский такой медведь. Тоже, значит, за малиной пришел – жрет ее и кашляет. Кашляет, сука, и жрет.
Бежали обратно к машине молча. Светкин муж быстрее всех бежал. Они еще на полпути к машине были, а он уже сидел внутри нее мокрый и дрожал крупной дрожью. Светка его с того самого дня видеть не могла. Не могла простить и все. Сначала спать велела отдельно на диване в зале, а через полгода и вовсе развелась.
– Ну и правильно, – сказала женщина с тремя упаковками крабовых палочек и бутылкой вина «Лыхны». – Нахер ей нужен такой очконавт.
– Ты погоди, – продолжала женщина с пакетом замороженного тыквенного супа, банкой зеленого горошка и тремя ватрушками, – это еще не все. Развелись они, значит. Светка с ним даже их раздолбанную «Ниву» делить не стала, хотя и могла. Лишь бы его не видеть. Год прошел, и Юрка, ее бывший, поднялся. В смысле стал лес пилить. Не сам, конечно, а купил лесопилку, нанял мужиков и поднялся. Так-то он при Светке был никто и звать никем, в смысле был у него какой-то ларек по продаже хер знает чего, а тут… И главное – женился, гад, на Светкиной подруге. На той самой, с которой они от медведя… Как же Светка себе локти кусала из-за лесопилки…
– Женщина, – сказала кассирша, – не задерживайте очередь. Вам пакет нужен?
Позвонил мне сотрудник банка, в котором я получаю зарплату, и вкрадчивым голосом спросил:
– Удобно ли вам сейчас говорить?
– Вы, – отвечаю, – небось, кредит мне предложить хотите?
– Да, хотим и на очень выго…
Тут я его прервал и быстро, без перерыва, стал говорить:
– Ваш звонок очень важен для нас, но сейчас мамы нет дома, она вышла на пенсию, дети на работе, и поговорить с вами на интересующую вас тему может только жена, поскольку она решает вопросы, связанные с получением кредитов. К сожалению, она сейчас не может взять трубку, так как выщипывает брови, но вы, пожалуйста, оставайтесь на линии – как только она освободится, то сразу же с вами обсудит ваше невыгодное предложение.
В этом месте должна была заиграть музыка, какая обычно играет на линиях во всяких организациях, куда дозвониться невозможно, но я не умею ее играть, да и в банке поняли, с кем имеют дело, и тотчас же положили трубку.
Московский зоопарк. Вихрастый белобрысый мальчик лет восьми или десяти кричит: «Мама, мама, пошли смотреть лошадь Достоевского!»
– Прихожу домой с сумками наперевес усталая и злая как собака, а у него неуд по физике. Ну, получил и получил. С кем не бывает. Так он, хитрован, решил подлизаться. Бросился ко мне на шею с криком:
– Какая же ты у меня красивая, мамочка! Просто принцесса!
Я, конечно, растаяла, обняла его и спрашиваю:
– Чего это я принцесса? Разве я не королева?
– Нет, мам, ты не королева.
– Это еще почему?
– А ты не замужем…
Ну и получил все, что причитается детям обычных принцесс. Не королев.
Утром проснулся ни свет ни заря. Ходил, скрипел уключинами, кашлял, пил травяной чай и таблетки от давления. Потом включил компьютер, а там письмо – пишет читательница из Петербурга: «Я, когда впервые читала вас, то думала – вы старинный дед, или вообще уже вас… извините, нет… И наткнулась вдруг на вашу страничку! – Такая радость, блиин! – вы живете рядом, и молодой, и здоровый!» – Ну, что это я в самом деле, – думаю. Взял, да и плеснул в чай коньяку. На радостях от того, что я есть – молодой и здоровый.
Утром позвонила мама и сказала:
– Я не спала всю ночь. Думала о тебе.
– Лучше бы ты думала о чем-нибудь приятном, – ответил я.
– Ты вчера был у меня, – сказала мама, не обращая внимания на мои слова, – и мне не понравился твой вид. Эти джинсы, эта рубашка в клеточку, этот рюкзак… Ты ведь уже давно не мальчик, заведуешь лабораторией, у тебя ученая степень…
– А что такого в джинсах и рюкзаке?! – вскипел я. – Это удобно. В рюкзаке множество мелких карманчиков, в них…
– Я тебя умоляю, – простонала мама, – ты же мужчина! Зачем тебе мелкие карманчики? Зачем тебе вообще рюкзак? Ты что, турист? Ты катаешься на велосипеде?
– Можно подумать…
– Твой отец, тебе на долгие годы, всегда ходил в белой рубашке и при галстуке. Каждый день. Вдруг надо будет идти на переговоры, а ты в джинсах. Еще и с рюкзаком.
– Мама, да какие у меня переговоры! Я вообще на работе хожу в халате. Переговариваюсь с химиками в белых халатах или с токарями и фрезеровщиками в черных.
– Вот потому ты с ними и переговариваешься. Кто тебя пригласит на приличные переговоры? Чтобы ты пришел на них в джинсах? Ты посмотри на себя! Ты ходишь как математик Перельман!
– Да Перельман-то здесь при чем?!
– При том, что он отгадал теорему Пуанкаре. И теперь ходит как хочет. Вот когда ты отгадаешь – тоже будешь иметь право ходить, как он. А пока пойди и купи себе портфель и брюки, чтобы я уже спала спокойно.
– Понимаешь, Сашуля… – сказала она, допила вино, помолчала секунды три и еще раз сказала: – Понимаешь, Сашуля… Не с кем помолчать. Поговорить… – она обвела рукой зал ресторана – вон их сколько… а помолчать… на дождь, на прохожих за окном, на какие-нибудь падающие листья… не с кем.
– Может, еще кьянти? – спросил ее спутник.
– Нет, котик, – завтра мне рано вставать. Расплатись и пойдем. Наговорились уже.
Две продавщицы за соседними прилавками. Одна, измученная синими тенями для век, возмущается:
– А мой-то, собственник херов, недоволен, что я читаю за прилавком. Да не могу я без чтения! Мозги у меня засыхают от этой гребаной работы.
И трясет перед подругой засаленным номером журнала «Отдохни» с кроссвордами.
В вагон электрички на станции Лианозово вошел седой лохматый старик с палкой и сказал:
– Я недавно вернулся с зоны. Квартира пустая, холодильник пустой. Помогите кто чем может.
Когда ему подавали, он благодарил и добавлял:
– Бывают дни, когда опустишь руки и нет ни слов…
Вчера разговаривал с мамой по телефону. Среди прочего мама спрашивает:
– Почему ты не пишешь ничего смешного? Чувство юмора у тебя, вроде, есть, а не пишешь…
– Понимаешь…
– Нет вот такого смешного, как наши юмористы. Чтобы по телевизору показали. Заодно и заработал бы. Вон они сколько…
– Мам, я так не умею. Да и вряд ли буду уметь.
– Жаль. А вообще – подумай. Сядь и напиши. Не боги горшки…
– Мама…
– Любишь ты спорить с матерью. Ладно. Не хочешь смешное – защити докторскую. Она ж у тебя вся сделана. Сядь, напиши и защити.
– Мама! Как твое здоровье?! Как сердце, как печень?
– Что вдруг ты спрашиваешь? Хочешь перевести стрелки? Ну, если тебя это так интересует – я могу рассказать. Вчера я пила валокордин, а позавчера желчегонный сбор, а завтра у меня будет повышенное давление и я буду пить… Между прочим, здоровые люди в это время пьют водку, а я… Успокаивает только то, что мне осталось всего ничего…
– Так, может, уже начать пить водку?
– Вместо того чтобы шутить идиотские шутки с матерью, ты бы мог сесть и все это смешно написать.
– Так я пойду сяду?
– Иди уже, юморист. Когда в следующий раз вспомнишь, что у тебя есть мать, – позвони.
На перроне станции «Дегунино» стоит миниатюрная девочка лет десяти или около того, похожая на стрекозу-переростка, с огромным розовым рюкзаком, на котором висят на веревочках разноцветные плюшевые мишки, и взволнованно говорит в телефон:
– Представляешь, Наташка вчера пришла в облегающем платье!
– Ты в сахарнице смотрела? – спросил мужчина.
– Да, – ответила женщина. – Там его тоже нет. Да я и не клала его туда. Перед тем как чистить рыбу, сняла и положила в шкатулку для колец. В сахарнице лежат серьги, которые ты обещал починить еще полгода назад.
– И в лекарствах нет? И в ящике для белья? – не унимался мужчина.
– Нет, – сказала женщина. – Я везде смотрела. Даже в ящике с твоими носками.
Она вздохнула и стала смотреть в окно автобуса.
– У собаки ты спрашивала?
– Сам у нее спроси. Прямо сейчас возьми и спроси.
– А могло так случиться, – сказал мужчина, – что ты надела его на один из тех пальцев, которыми редко пользуешься, и просто забыла о нем?
– Господи… – строго сказала женщина, взяла мужчину за руку и положила ее к себе на колени.
– Я же не говорю специально, – продолжал мужчина. – Чисто случайно. С кем не бывает.
– Следующая остановка улица Пестеля. Конечная, – сказал репродуктор.
Женщина взяла на руки таксу, мужчина надел внушительных размеров рюкзак, и они пошли к выходу.
Утром в электричке Савеловского направления между станциями «Дегунино» и «Лианозово» показывали и продавали «новую турецкую коллекцию кашемировых палантинов из натурального хлопка». Мужчина, сидевший напротив меня, купил. Не знаю, куда он в половине восьмого ехал или откуда возвращался. Перед тем как купить палантин с красными птицами на черных ветках, он два раза сказал кому-то по телефону: «Я не пил», причем второй раз с видимым раздражением. Судя по его лицу и по цвету этого лица, он соврал как минимум раза три или четыре. Перегаром пахло даже от его кожаного портфеля.
– У меня меланхолия, – сообщила своему спутнику высокая статная женщина, поедая эскимо на палочке.
Ее спутник – небольшого роста мужчина, из тех, которых относят к классу гастроподов или, проще говоря, брюхоногих, посмотрел на нее испуганно и начал втягивать довольно большую голову в неширокие плечи.
– Сашуль, – сказала женщина, хищно облизав ярко накрашенные полные губы. – Ну что ты… Она доброкачественная. Иди, купи еще эскимо и триста граммов буженины. Не куском – нарезкой.
…я ему и говорю: «Зачем, спрашивается, ты ни с того ни с сего сбрил бороду? Ты у жены спросил? Поздравляю! Теперь ты похож на свою маму».
Секретарь Союза писателей Москвы, в шестом году оформлявшая мне бумаги для вступления в Литфонд, спросила:
– Михаил Борисович, вы кто?
– То есть как кто? – переспросил я.
– Поэт или прозаик? – ответила секретарь.
Я смутился, совершенно некстати вспомнив известное: Сказать: «Я – писатель» – это все равно что сказать: «Я – красивый», покраснел, побледнел, раскрыл рот, потом закрыл, потом снова открыл и, наконец, пролепетал:
– Я – поэт23.
Вот так оно все и начинается… Потом, по пьянке, будешь бить себя в грудь и кричать: «Я – поэт! Слышите? Вы слышите, суки?!» Потом брезгливо тыкать пальцем в чужие стихи, сердиться и кричать, как Ионыч, неприятным голосом:
– Это что? Это стихи? Это стихи?! Извольте отвечать только на вопросы! Не разговаривать!