Майя Беленькая. Филолог, журналист. Окончила историко-филологический факультет Горьковского (ныне Нижегородского) государственного университета и аспирантуру Владивостокского университета. Живет в Мюнхене. Автор многочисленных публикаций в России (в том числе в «Новой газете») и русскоязычных изданиях в Германии. В 2014 году работала в качестве колумниста газеты Suddeutsche Zeitung. О себе сообщает следующее.

Помните чудные рассказы Виктора Драгунского: «Что я люблю» и «…чего не люблю»? Мне еще в детстве они казались самыми важными из всего этого замечательного цикла — про Дениску. Потому что там — через любовь и нелюбовь — и его характер, и душа, и радость от того, что мы все, если очень захотим, можем понять друг друга. Самое мое любимое, когда счастливый Дениска говорит: «Я скачу, что ты мой папа!» И папа его понимает.

* * *

Когда я уже переехала в Мюнхен и сильно скучала по дому, да случился еще какой-то очень важный для меня день рождения, и хотелось большого праздника, хороших слов, грамоту — «За многолетний, доблестный труд» (шучу), то загрустила ужасно. Легла, обиделась. А взрослый сын просто сел рядом и стал читать мне «Денискины рассказы». И стало легче. И это я тоже люблю. Когда берегут друг друга.

Мы с Владимиром Николаевичем Войновичем познакомились на выборах. Президента выбирали. Некоторые так и говорят (практически не ошибаясь): на выборах президента Путина. Но мы все-таки решили за другого проголосовать. Ну и притащились в российское консульство в городе Мюнхене. Там очередища была невероятная. Похоже, всем россиянам, тогда, в марте 2012 года, оказавшимся за рубежами нашей Родины, хотелось поучаствовать. Надеялись, видно. Впрочем, что тут удивляться, если даже Войнович…

А я настроения знала, очередь предвидела, поэтому послала вперед семью в количестве трех человек — прочувствовать тяжесть и длительность ответственности. А сама нахально часа через полтора пришла и полезла, можно сказать, без очереди. Мотивируя тем, что мои уже положенное время простояли. Никто особо не возражал, поэтому к семье я пробилась достаточно быстро, успев как раз вовремя, поскольку и муж, и дети уже практически в первых рядах находились. Ну а когда, исполнив долг свой гражданский, я вышла из кабинки, то увидела Владимира Николаевича. И как-то мы разговорились, и даже поплелись вместе к автобусной остановке (семья — уставшая, а главное стеснительная, с нами не пошла), и он уже тоже был довольно усталым, хотя в автобусе не сел ни за что, а уговорил меня со словами: «Вы же, наверное, тоже, как и мы с Олей (дочкой. — М. Б.) больше двух часов в этой толпе простояли».

Стыдно мне стало ужасно.

Но вот он такой — будет стоять, как все. Еще и других пропустит. И никого не пошлет очередь занимать для него, прекрасного… Хотя для Войновича — я бы стояла хоть целый день. И не я одна.

Кстати, он потом шутил, что хорошо все-таки, что я протырилась. Потому что две наши семьи обеспечили победу Прохорова в Баварии. Выиграл парень с разницей в шесть голосов. Моих четыре и два Войновича. Не знает поди, как мы на него, длинноногого, наивные, надеялись.

Но все-таки есть польза от Прохорова, есть! Без его участия в этой предвыборной кампании никуда бы мы не пошли, а значит и не встретились бы, наверное. Послужил, короче, катализатором: подружились мы с Владимиром Николаевичем. Но сначала так, издалека. На уровне интервью, которые я иногда, жутко стесняясь и благоговея, у него брала…

И вот однажды… В город Мюнхен приехал писатель Михаил Шишкин. На один день всего. Из Швейцарии. Он умный и хороший, и талантливый; и я его очень люблю, хотя Шишкин об этом пока не знает. И вот почему.

Собралась я пойти на его выступление, а там по возможности и признаться, но вдруг по электронке получаю письмо от Владимира Николаевича. И в этом неожиданном письме — приглашение в гости.

Поскольку В. Н. в Мюнхене ненадолго, то хочет завтра собрать своих друзей, и вот — если я не против, то, пожалуйста, к шести часам…

А я-то, дура, соображаю плохо, особенно если в регистре повышенных эмоций пребываю. Подождать бы мне, подумать, так нет — сразу же и написала. Мол, спасибо огромное, но я как раз собралась на концерт Шишкина… Отправила письмо, а уж потом соображать начала. Дурацкая это история — электронная почта. Хуже воробья — его хоть теоретически поймать можно. Короче, проклиная собственную глупость, написала еще одно письмо: типа вы то письмо не читайте, а прочитайте это. Шишкин, конечно, Шишкиным, но Париж стоит мессы, и я обязательно приду.

И пришла, и все уже были за столом, и Владимир Николаевич ввел меня в комнату со словами: «Знакомьтесь, это Майечка Беленькая! Я ее у самого Шишкина отбил».

Шишкин, дорогой! Знаете ли вы об этом?

Мне так кажется, что именно с этой истории и началась наша дружба. Какое это счастье было… Приходить в гости, гулять, шутить, слушать, делиться чем-то: смешным или грустным — не важно.

Хороших людей здесь много. Внизу. Чем выше, тем хуже. Но надежды мало, поскольку нижние хорошие, но пассивные, а у верхних еще много энергии и возможностей.

Однажды рассказала ему, как летела случайно бизнес-классом. Мест в эконом не оказалось, и нас с сыном, как теперь говорят, апгрейдили. То бишь пересадили в бизнес. Пока я наслаждалась апробацией различных технических возможностей этого люксусварианта, к нам подошла стюардесса и произнесла короткий монолог примерно такого содержания: «В сегодняшнем рейсе вас будут обслуживать Люся, Таня и Тамара. Сейчас вам будет предложены прохладительные напитки. А также шампанское, виски, красное и белое вино. С чего вы хотите начать?» И мой нахальный сын тут же на эту тираду (матери не постеснявшись!) отреагировал с молодой прытью: «Пожалуй, с Тамары!»

Владимир Николаевич хохотал, тем более что рассказала я это перед его полетом в Москву. Летел он не бизнесом, хотя все-таки какая-то карточка у него была, и он мог перед и после полета отдохнуть в ВИП-зале.

На следующий день звоню ему, спрашиваю, не приходили ли случайно Таня, Люся и Тамара. И тут же, без секунды промедления, получаю ответ: «А как же, подходили! Как раз Таня, Люся и Тамара. Спрашивали, нужна ли коляска или сам доплетусь».

Теперь уже хохотали вместе.

Да почти всегда смеялись и шутили. Даже в процессе переписки.

Как-то он написал в обращении: «Майенка, золотая…». Я загордилась ужасно, но честно ответила ему, что мне чертовски приятно; правда, бабушка моя говорила, что золото я кастрюльное, но все равно, все равно…

И с тех пор началась такая у нас игра — придумывать для меня эпитеты всякие. Да еще с учетом того, что мне суффиксы «оньк-еньк» — симпатичны. Из-за фамилии видимо. И придумывали. От самых простых до всяких изысканных. С «еньк-оньк» и без оных. Naturlich, с учетом действующих реалий, тем письма, особенностей ситуаций.

Как только Владимир Николаевич меня не называл! Рыженькая Беленькая, разноцветненькая, драгоценная, светленькая и просветленная, пурпурненькая, испуганная, радужненькая… однажды даже «дорогая елко-зелененькая». Это когда я описывала ему всякие новогодние мюнхенские радости.

А когда уехала домой в Нижний Новгород и писала ему оттуда, то получала длинное: «Дорогая или дорогенькая нижегородскенькаяу заботливенькая и светленькая!» Иронизировал, конечно, над моими пристрастиями к уменьшительно-ласкательным вариантам речи. Тактично и незаметно учил меня более честному и более точному языку. Да и определения пошли другие… «Дорогая перехвалившая… (серия новых эпитетов без „оньк- еньк“)». Или так: «Дорогая загулявшая Майя! Я уже все цветные эпитеты перебрал, вы мне подсказали новый!» Это потому что я написала, что сплошные какие-то гости, вечеринки; никак делом не займусь.

Вообще, почти всем могла с ним поделиться. Имела наглость ныть и жаловаться на то, что болит колено: если согну — уже не разгибается. На что получила: «Дорогая, Копенопреклоненненькая!». Ну и подпись была соответствующая: «Ваш Артрозоколенный В. Н.».

Честно: сразу мне стало легче!

Как-то он всегда умел меня приободрить. Ну я и пользовалась… Ныла. Что вот, еле хожу. Не знаю, как и приползу. Тут же в ответном письме спрашивал: «Вам, может быть, Rollstuhl (по-нашему, инвалидную коляску — М.Б.) заказать? На нем, кстати, кто умеет, может здорово кружиться и кружить другим что-нибудь».

…Я-то, конечно, действительно, во всех смыслах коленопреклоненная, писала ему про симпатию и любовь не только мою, но и всех моих друзей. Но впадать в излишнюю сентиментальность и восторженность Владимир Николаевич мне не позволял. «Восторжененькая, во-первых, вскружила голову, во-вторых, создала почву для культа личности. Вот я думаю об этом, который на букву Пу. Ему ведь каждый день сутра до вечера говорят, какой он умный, красивый, обаятельный, отец народов, дзюдоист, хоккеист и полководец. Какие у него взгляд и стать, и походка, и прочее. Если бы мне каждый день такое говорили, я бы тоже подумал, что правда. А так, хоть голова и кружится, но пытаюсь удерживать равновесие. И в таком состоянии обнимаю, Ваш В. Н.».

Стала ныть, что толстая получилась на общей фотографии. Тут же слышу от него: «Что касается фотографий, то на них стоящий рядом в полтора раза шире. Душа широкая. Распирает».

Однажды, когда я прислала ему один свой рассказик, написал: «Ну что ж, светленькая, неплохо! Рассказ зощенковский. Правда, Зощенко написал бы смешнее. Но повторяю: неплохо».

Вот мне было счастье! Теперь с грустью перемешанное…

Хотя сам Владимир Николаевич все делал, чтобы близкие и не думали грустить из-за него.

Отвечал всегда. И всегда так светло… Сейчас перечитываю и улыбаюсь, несмотря ни на что.

Когда в мюнхенскую больницу в последний здесь свой год попал, рвалась я сразу к нему прибежать. Но боялась, что, может, неудобно, что, может, не хочет… Но буквально через пару дней получаю письмо, и там, как всегда, легко и весело: «Майечка, дорогая… слышал, что Вы рвались ко мне с пирожками, правильно понимая, через что идет путь к сердцу мужчины. Но он идет также через личное общение и как паллиатив через средства связи… (и телефон написан — М.Б.)». Ну я и бросилась. Прибегаю, смотрю: Войнович — на одной кровати, а на другой — женщина какая-то. Владимир Николаевич весь в проводах, но все равно улыбается. Спрашиваю испуганно, что это, мол, за новости: тетка прямо на соседней койке?

— Вы, Майечка, ничего не понимаете. Это у нас палата суперсовременная. Унисекс называется.

На следующий день прихожу: мне говорят, что Войнович уже в другом отделении. Заглядываю — точно по Маршаку… «Комнату справа снимает китаец, комнату слева снимает малаец…». Малайцев я не в состоянии вычислить, но черный парень был, и кто-то явно азиатского происхождения — тоже.

— А это что такое?

— Ну уж это, Майечка, вы должны знать. Интернационал называется!

В общем, шутки бесконечные.

Редчайший случай, когда настоящий большой писатель был настоящим прекрасным человеком. Почему «был»?.. Есть!

Кстати, категорически запретил мне сообщать медперсоналу, что не самый обычный человек тут у них прилег. Я долго стенала, что все люди во всем мире одинаковые, и на бренд — большой русский писатель — отреагируют однозначно. Как минимум будут более внимательными, а может, и в отдельную палату переведут. Вздохнул только. Как есть, так и есть. И так все хорошо.

Вообще не мог никого беспокоить.

Спрашиваю:

— Владимир Николаевич, почему вы «скорую» раньше не вызвали?

— А вдруг у меня ничего особенного, и получится, что скорая ехала зря, а могла бы в это время ехать к тому, кому действительно нужно.

Ни «скорую» не хотел беспокоить, ни дочку Олю, ни Светлану, жену свою замечательную. Не хотел, чтобы волновались. Переживал, что кого-то может подвести. Рассказывал мне, что однажды уже была история с сердцем, когда он должен был поехать на встречу с читателями в Израиль. Написал он организаторам, что чувствует себя неважно, нельзя ли перенести пару его выступлений. Там запричитали: «Ой, да тут уж все билеты распроданы, народ жаждет; перенести целая проблема, да и Вам уже билеты на самолет туда и обратно куплены. Может, вы как-нибудь все-таки приедете…» Что делать, решил ехать. «И так мне повезло! — рассказывает Владимир Николаевич, улыбаясь своей такой щедрой, такой обаятельной улыбкой, — в ночь перед вылетом, у меня бац — инфаркт. Увезли на скорой. Так что я уже с честной душой не полетел».

Вот он такой — будет стоять, как все. Еще и других пропустит. И никого не пошлет очередь занимать для него, прекрасного…

Когда был в больнице, попросил меня ответить Дмитрию Муратову, редактору «Новой газеты», что 1 апреля (в 2018 году это было, в день рождения «Новой») он, к сожалению, прийти не сможет. Пишу Муратову. Дмитрий Андреевич отвечает тут же. Очень расстроенный. Ну потому что Войновича обожает вся редакция. Да и там — на дне рождения «Новой» — конечно же, самые прекрасные люди страны. И они даже уже придумали, кто рядом с кем сидеть будет. Войнович и Шевчук вместе.

Я Шевчука люблю очень, почти как Шишкина; пришла домой, рассказываю: «Вот, черт, как неудачно Владимир Николаевич приболел. Мог бы сидеть с самим Шевчуком». Муж только у виска пальцем покрутил. А Войнович, когда мы, смеясь, ему эти мои неадекватные реакции излагали, только улыбнулся чуть-чуть и тут же подмигнул мне заговорщически: «И точно, не вовремя я… Шевчук!».

Одной фразой нас с Шевчуком поддержал…

Вообще он очень умел ценить и любить талантливых. Я ему в больницу приносила стихи Сергея Плотова; хохотал очень, жалел, что раньше не знал, велел приносить еще. И я, опять же не подумав, послала… грустное очень. Теперь убить себя готова. И это было то последнее письмо, на которое Владимир Николаевич не ответил. (Впрочем, в WatsApp еще коротенькими репликами перебрасывались. Не отлучил меня Владимир Николаевич. Надеюсь…)

Может быть, уж слишком безнадежным было стихотворение… Во всех смыслах. Хоть я, боясь совсем уж печальных коннотаций, дописала в конце: «Впрочем, с последним (утверждением Плотова — М.Б.) не соглашусь. Кое-что все-таки было. Чем и утешаюсь». Но, похоже, В.Н. моего оптимизма не разделял. Потому что, кроме всего прочего, за Россию переживал по-настоящему.

Еще в 2012 году, собираясь домой в Нижний, написала ему, что я так рада, что скоро окажусь дома, среди своих — хороших людей. Ответил он мне сразу и тоже довольно грустно: «Спасибо, дорогая Беленькая и Улыбающаяся! Хороших людей здесь много. Внизу. Чем выше, тем хуже. Но надежды мало, поскольку нижние хорошие, но пассивные, а у верхних еще много энергии и возможностей. Вам тоже желаю здоровья, успехов и радостей по разным поводам, включая повод — пребывание в России среди хороших людей. Обнимаю, Ваш В. Н.».

А вообще отвечал всегда. И всегда так светло… Сейчас перечитываю и улыбаюсь, несмотря ни на что. «Дорогая ненаглядненькая! Если ещё не забыли своего престарелого друга, приходите на свидание 26.09 (это день рождения Владимира Николаевича — М.Б.) в 14.30 в Kaisergarten по адресу: Kaiserstrasse 32. Можете вдвоем. Будем пить пиво и хулиганить». Как только получила, понеслась к мужу: вот — вдвоем можем пойти! Тот все стеснялся, а когда однажды все-таки решился, счастлив был абсолютно, хотя и ругал себя ругательски, что столько возможных встреч пропустил.

Когда делали последнее с Войновичем большое интервью (тоже для «Новой газеты»), то В.Н., как всегда, вычитывал его очень внимательно. Кучу времени на это потратил. Тем более, что я размахнулась и даже придумала текст с продолжением, которое предлагала назвать по аналогии с пьесой Александра Володина — «Четыре вечера с Владимиром Войновичем». На пять мы не потянули.

Но не тут-то было. Глобальные мои проекты его насмешили, хотя пожалел меня — иронизировал легко и тепло. «Ну вот, Бело-рыже-малиновокуренькая, отделался я от Вас. Советую назвать весь цикл „Четыре ночи с Войновичем“. Можно поставить эпитет: „незабываемых“. Тем более что я, правда, трудился по ночам».

Дальше уж все шутили, как могли. И про 17 мгновений (это Муратов), и про 1001 ночь (опять же В.Н. с моим мужем заодно). Но вышло, как и положено в газете, без всяких продолжений. Но зато разворот! Хотя я все равно причитала…

Впрочем, В.Н. знал, что я переживаю из-за всего. Может, поэтому получила от него перед Новым годом такое чудное письмецо. «С Новым годом поздравляю немедленно и желаю в нем не болеть, не хныкать, в дождливые дни не унывать, солнечным радоваться, получать много удовольствий от окружающей жизни и не забывать своего престарелого друга, который обнимает Вас кепирко-пиркепирко (так правильно)».

Так жаль, что я всегда стеснялась его обнять кепирко-пиркепирко. Но я все равно надеюсь, что он знает.

Ой, с этим «кепирко-пиркепирко» отдельная история. Как-то В.Н. рассказал мне, что одна маленькая девочка всегда говорила вместо «крепко-прекрепко» как раз эти самые «кепирко-пиркепирко». Мне понравилось ужасно, но запомнить этот фонетический расклад никак не получалось, и Владимир Николаевич меня учил. Как правильно. Однажды даже написал: «Девочка — это была когда-то моя маленькая сестренка — варьировала: раскепирко, прекепирко и пиркепирко. Стало быть, обнимаю так, сяк и эдак».

…Так жаль, что я всегда стеснялась его обнять кепирко-пиркепирко. Но я все равно надеюсь, что он знает.

Р. S. Да, а что я сказать-то хотела… Все, что выше, — это так, мимолетности. Мгновения. Для меня — действительно драгоценные и незабываемые (помните, у Бальмонта: «В каждой мимолетности вижу я миры…»).

Но я ведь еще столько всего знаю про Владимира Николаевича. Про литературу — даже не буду говорить, скажут и без меня. Про невероятную его порядочность, честность, храбрость — тоже многие замечательные люди напишут. А вот вместе… Редчайший случай, когда настоящий большой писатель был настоящим прекрасным человеком. Почему «был»?.. Есть!