Недавно в Мюнхене был Владимир Николаевич Войнович. И сразу праздник. Для его дочки Оли, живущей в столице Баварии, — в первую очередь. Ну и для всех, кто очень-очень любит Войновича. А таких тут много. Впрочем, как его не любить…

Умный — да, это понятно. Мудрый — наверное, это будет правильнее. Веселый. Доброжелательный. Абсолютно лишенный какого-либо снобизма. Вот совершенно это не про него. Ну потому что интеллигент. Потому что юмор и самоирония, как мне кажется, определяющие черты его характера. Потому что талантлив невероятно. (Написала бы другое слово — но ведь посмеется надо мной. Пафос — это ведь тоже не его формат.)

Ну и самое главное: Войнович — прекрасный писатель. Может быть, лучший современный русский писатель.

«Чонкин» — просто чудо. Любимая книга миллионов людей. (Написала и испугалась: решила, что погорячилась с миллионами. А народ поспрашивала: ничего не преувеличила. Все — «за»! Даже название этой книжки полностью приводить не стала. Любой читающий человек в курсе.)

Про знаменитую его песню, которая стала гимном космонавтов, — вообще не говорю. «Я верю, друзья, караваны ракет / Помчат нас вперед от звезды до звезды. / На пыльных тропинках далеких планет / Останутся наши следы». Тут и совсем далекие от литературы — цитировать будут без запинки.

Роман «Москва 2042» — великое прозрение.

Пьесы — смешные невероятно. Сценичные очень. Провидческие тоже… «Трибунал» читали?

Ранние повести — просто глоток воды, незамутненной (вспомните «Два товарища», «Мы здесь живем» и — моя самая любимая — «Хочу быть честным»).

Роман «Автопортрет» — могу перечитывать сколько угодно раз.

А теперь вот в «Эксмо» вышел в марте «Малиновый пеликан» — новая вещь, чуть ли не в сюрреалистическом духе написанная. Как только Владимир Николаевич стал о ней рассказывать — заволновалась я чрезвычайно. Там главный герой (от первого лица идет повествование) боррелиозом заболевает. Клещ его укусил. Ну и сразу в Склифосовского…

Я-то позавидовала и закричала сразу Войновичу, откуда вы, мол, про боррелиоз знаете и вообще… Зависть моя чисто технического свойства была. Мне тут в Германии тоже боррелиоз достался по полной программе. И никто сразу в больницу не вез. Пока добилась — четыре месяца прошло, и там уж — вторая стадия, клиника, антибиотики и прочие медицинские радости.

Как Войнович расстроился! Не в смысле, что меня жалко стало (хотя не исключаю: я с подробностями все рассказала), но главное — огорчен был, что мучился, искал симптомы боррелиоза в интернете, а мог бы взять у меня интервью. И было бы очень наглядно.

Вот. Это первое, чем можно похвастаться. Как Войнович не взял у меня интервью.

Умный — да, это понятно. Мудрый — наверное, это будет правильнее. Веселый. Доброжелательный. Абсолютно лишенный какого-либо снобизма.

А второе — про новую повесть. Владимир Николаевич только кусочек из нее пересказал, но народ просто падал от смеха. Дома это у него было. И он смеялся сам. И я понимала, что это счастье — вот хохотать вместе с ним. И если считать — то этим тоже можно похвастаться. И еще тем — что ели мы лобио. Которое он сам и приготовил. Вкусно невероятно. Хотя Владимир Николаевич и переживал, что сделал некачественно: необходимые травы да приправы не положил, и получилось примитивно. А мне-то было в самый раз. Все мне было в самый раз. И открытый доброжелательный дом. И то, что я опоздала, и Владимир Николаевич стоял на лестнице, понимая, что я запутаюсь, а телефон, который он мне дал, как раз не работал в этот день…

И вкусные котлеты, которые пожарила дочка Оля, и картошка, которую сварил сам хозяин.

И истории всякие разные. Например, про маленькую Олечку (теперь-то это уже совсем взрослая барышня, преподаватель немецкого языка, писательница). А когда-то в 80-х годах, в семилетием возрасте она практически способствовала удачной интеграции Владимира и Ирины Войнович в немецкое общество. Сначала в общество деревни Штокдорф, что в двух шагах от города Мюнхена.

«Повели мы ее в первый класс. Сразу после новогодних праздников. Приводим в школу, знакомимся с учительницей, фрау Гербер, а та берет Олю, ведет к местным ребятишкам и говорит: „Дети, эта девочка приехала из России, и она не знает ни одного немецкого слова, вообще ни одного! Будем ей помогать?“ Все тут же захотели с Олей дружить. А родители подружившихся детей уже с нами дружить захотели. Получилась целая деревня наших знакомых и друзей».

Мне-то кажется, что деревня эта Stockdorf, которую Владимир Николаевич по аналогии с Переделкино — Перепалкино называет (Stock — по-немецки палка), просто счастлива была, что у них там Войновичи поселились.

И многие друзья Владимира Николаевича здесь в Мюнхене — еще с тех давних времен. Замечательный русский писатель Борис Хазанов. Публицист, правозащитник, писатель Эйтан Финкельштейн. Ирина Сергеевна фон Шлиппе. Урсула Фелкль… Ой, тут перечислять и перечислять! Кого-то из них я увидела как раз в гостях у Владимира Николаевича.

Это тоже была отдельная радость — его замечательные друзья за столом.

И книги кругом. И картины. Самого Войновича. И его друзей.

И имена, которые всплывали в разговоре. Причем это были имена людей, с которым дружил, общался, спорил… Ушедшие. И ныне живущие. Довлатов и Солженицын, Токарева и Ахмадулина, Аксенов и Битов, Розовский и Любимов… Про последнего — даже не догадалась. Говорили про кандидатов в американские президенты. Про Берни Сандерса — кроме всего прочего — что старый. Войнович сказал. И сам стал смеяться. А потом вспомнил, как однажды ехал с Петровичем в троллейбусе («Что нас в этот троллейбус занесло?»), и вдруг весь транспорт встал в жесточайшей пробке. Оказалось, кортеж Ельцина неподалеку. Ну, Петрович и говорит: «Вот сейчас будем из-за этого старца стоять». «А сам, — Войнович смеется, — как и в моем случае с Сандерсом, был лет на десять старше Бориса Николаевича». Я только робко и спросила: «А кто это — Петрович?» Оказался Любимов.

Легенды — все. Все имена легендарные. А Владимир Николаевич сидит рядом и угощает картошкой с котлетами.

Я и еще кое-что с ним ела. Тут уж моя инициатива была. За несколько дней до этих тихих посиделок у Войновича дома была еще и более широкая встреча. Организованная мюнхенскими литераторами, подвижниками, поэтами: прекрасными Наташей Гениной и Андреем Рево. И после нее несколько человек вместе с Владимиром Николаевичем зашли в соседнее кафе. Ну еще чуть-чуть по душам поговорить… А я знала, что такое может случиться, дома нахвасталась; и положил мне заботливый муж в элегантную сумочку — нашу российскую воблу. «Куда, куда?! — закричала я. — Ты понимаешь ли, куда я иду? И какие там люди будут?» «А и ничего, — возразил муж, — вобла никогда не помешает».

И вот в кафе этом крохотном, увидев, что все пива заказали, робко призналась я Владимиру Николаевичу, что лежит у меня в сумочке нечто родное и привычное. А он засмеялся и даже обрадовался.

И хотя дочка Оля возражала, да и другие тоже — правда, вяло — ну что типа неудобно и мы в немецком ресторане, и вряд ли тут поймут эту самодеятельность, подозвал великий Войнович официанта и попросил: «Может быть, можно? Традиция у нас такая. С пивом — вобла».

И нам, представьте, разрешили. Только велели не слишком демонстрировать наши российские деликатесы.

И достала я ее, уставшую ждать своей участи. А Войнович наглядно объяснил, как с ней, особенно пересохшей, надо поступать. Заправски так постучал рыбкой по столу. И даже разделал частично.

И пили мы баварское пиво, и грызли эту старую воблу, и засохшей икрой, которую эта рыбешка в себе умудрилась сохранить, друг с другом, конечно же, поделились. И смеялись опять, и слушали прекрасного Войновича. Вернее, он нас слушал. Поскольку рассказывать умеет замечательно, но не менее замечательно умеет послушать другого. Подбодрить. Прокомментировать. Обострить так, чтобы было смешно. Порадовать рассказчика.

Войнович — прекрасный писатель. Может быть, лучший (современный русский писатель.

И это было тоже счастье. Хотя погода была отвратная, и до метро бежали без зонтиков, и все равно смеялись.

Ой, а еще до метро-то, до метро… Тоже было главное. Ну про то, что в названии этой заметки.

Счет нам принесли. И хотя там в нашей компании в основном мужчины были, у советских-то женщин — собственная гордость. И полезла я за деньгами. Ну ненормальная, что тут скажешь. И начала с евро. И все смеялись. А Войнович евро взял и говорит: «Ну ладно, только тогда за это…» И доллар из кошелька вынимает (осталось от американской поездки, из которой только что вернулся. В десяти городах выступал).

Мне-то кажется, что деревня эта Stockdorf, которую Владимир Николаевич по аналогии с Переделкино — Перепалкино называет (Stock — по-немецки палка), просто счастлива была, что у них там Войновичи поселились.

Тут уж я не растерялась. Случайно. Обычно трепещу и помалкиваю. А тут — такая обстановка была… Ну и говорю: «Ладно, так уж и быть. Возьму доллар. Только напишите мне на нем что-нибудь».

И дала Олечка фломастер. Пухлый такой, синий… А я все ручку требовала. Потому что ручкой же много можно написать. А фломастером-то толстым — ну сколько поместится.

Но ручки не нашлось. И тогда мой любимый, прекрасный Владимир Николаевич взял фломастер и стал что-то писать. На зеленой этой американской бумажечке. И сам смеется. И я заглянула через плечо — и тоже залилась. Потому что там было написано: «Чаевые Майе Беленькой. От В. Войновича».

Собственно, здесь и закончить можно. Я просто дома еще долго всем спать не давала. Хвасталась чаевыми. Не заслужила, честно говоря. Тепло это человеческое. Радость общения. Открытость. Уважение…

Ну вот такой он, Войнович…

Впервые опубликовано в газете

«Новые Известия» 28 апреля 2016 года.