Антон Антонов-Овсеенко. Журналист, медиа-менеджер, ученый — историк и филолог. Внук революционера Владимира Александровича Антонова-Овсеенко, сын историка-диссидента, основателя музея истории ГУЛАГа в Москве Антона Владимировича Антонова-Овсеенко. Родился 11 марта 1962 года в Тамбове. Окончил факультет журналистики МГУ им. М. В. Ломоносова (1988), кандидат исторических наук (1994), доктор филологических наук (2013), профессор российских вузов. В СМИ прошел путь от печатника до генерального директора, от корреспондента до главного редактора, работал в «МК», «Ъ», «Метро», «Профиле» и других изданиях, занимался предпринимательством в области масс-медиа и рекламы. Диплом кинолога-селекционера курсов при Московском экологическом институте (2006); издатель и редактор журналов «Собачье дело», «Вестник Российской кинологической федерации» и др. Автор и составитель научных и популярных публикаций и книг: «Продолжение следует» (1999, ОАО «Газета „Метро“», Москва), «Классика русской эротики» (2000, 2010, Москва), «Большевики. 1917» (2014, ACT, Москва); «Три войны России с Украиной» (2016, Folio, Харьков), «Журналистика XXI. Новые СМИ и свобода слова» (2017, Folio, Харьков), «Пресса 1917. Альбом с иллюстрациями» (2017, Союз издателей «ГИПП», Москва), исторического исследования «Смерть» (2019, Folio, Харьков) и др. Политический активист периода правления Путина — участник протестного движения, организатор митингов и пикетов, в том числе в поддержку Украины; руководитель общественной приемной партии «Яблоко» в Москве, кандидат в депутаты разных уровней (2010-е).
«Когда я был маленький, на веранде отцовской дачи на станции „Отдых“ Казанской железной дороги, где я проводил летние месяцы, что-то постоянно строчил на механической машинке улыбчивый „дядя Володя“, — написал я в буклете, посвященном 85-летию Владимира Войновича в 2017 году. — Старшие часто шикали на меня и требовали, чтобы я не шумел и не мешал ему работать. А я шумел и мешал. Потом я, к сожалению, вырос. Вырос во всех смыслах и дядя Володя, у него даже выросла фамилия — Войнович. Но его присутствие в моем детстве по-прежнему остается одним из самых светлых пятен. С некоторых пор это светлое пятно замечает и все прогрессивное, так сказать, человечество. Но я ужасно горжусь тем обстоятельством, что именно мне довелось жить в детстве и что я продолжаю жить сейчас под сенью такой „глыбы“ и такого „матерого человечища“, как Владимир Войнович». В конце текста добавил: «Это очень добрый человек. Уже очень долгое время он один своей добротой противостоит все время меняющему лица и декорации злу. Давайте его беречь». Не уберегли: меньше, чем через год не слишком спешившая к нему «скорая» констатировала смерть. Однако сути дела это не меняет: доброта и сила Войновича лишь окрепли с его уходом — не только во мне, но в душах всех, кто знал его, любил и любит как человека и писателя.
Кстати, о силе. Говорить о Войновиче, делая вид, что он только литератор, не стоит. Все его творчество напитано чувством гражданского долга: он его исполнял, этот долг, в своих произведениях. И у отца на даче на станции «Отдых», как я это понял потом, Войнович сочинял не что иное, как знаменитую «Иванькиаду» — текст про получение квартиры в доме у метро «Аэропорт». Если кто не в курсе, то это про то, как двухкомнатную квартиру Войновича партийные и государственные органы решили отдать полковнику КГБ по фамилии Иванько. А Войновичу с женой и ребенком выдали однокомнатную: сотрудник спецслужб, конечно, был для советской власти, как и для теперешней российской, милее и важнее талантливого писателя. Ведь Войнович уже тогда, в 70-е годы был признанным авторитетом: его «На пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы» уже успел исполнить на весь мир сам Никита Хрущев, но, как оказалось, это было куда менее важное деяние, нежели таинственные заслуги сексота Иванько. Мы, кстати, часто бывали потом в этой его однокомнатной квартире на улице Черняховского, и однажды, помнится, дядя Володя, показывая на стену, сказал, что именно там, за ней, проживает в отобранной у него двушке полковник ГБ Иванько — чтоб ему и ему подобным и на этом, и на том свете икалось (это я уже от себя).
Перечислять тут все созданное им не стоит, но сказать, что «Чонкин», «Москва 2042» или изданные уже в новом веке «Автопортрет», «Малиновый пеликан» и «Фактор Мурзика» сделали его не только классиком мировой литературы, но и классиком с ярко выраженной гражданской позицией, следует обязательно, потому что сила воздействия на читателя гражданской позиции Войновича отнюдь не меньше, чем сила воздействия его грани чисто литературной, художественной. Ведь для того, чтобы заявлять о своей гражданской позиции и влиять на общественное мнение, вовсе не обязательно ходить на митинги и демонстрации, стоять с плакатами в пикетах и т. п. Это всё занятия безусловно уважаемые, но остающиеся уделом людей хоть порою и честных, но не обладающих таким даром слова, каким обладал писатель Войнович. И состоять в какой-либо партии ему было совсем не обязательно: он сам по себе стоит целой партии — что политической, что музыкальной.
…Но это все о том, что и без меня всем хорошо известно. А лично для меня важным стало то, что жизнь разметала нас с дядей Володей в разные стороны на долгие годы. Войновича режим лишил гражданства и отправил за рубеж, я учился и работал, пробиваясь в этой жизни, как мог, прислушиваясь попутно к рассказам о его заграничной жизни. Как же я радовался «Чонкину», которого, разумеется, взахлеб читали даже в семьях знакомых мне партийных и государственных чиновников! Узнав об этом, я считал нужным для придания значимости собственной персоне всем рассказать, что в детстве я жил бок о бок с писателем и наврать что-нибудь про то, что Войнович будто бы писал Чонкина, имея в виду сделать его похожим на гашековского Швейка. Никто, разумеется, не осмеливался оспаривать это мое утверждение — такой важный у меня при этом был вид. Я потом рассказал дяде Володе про это свое беззастенчивое вранье, и как же он хохотал! Кстати, он мне так и не сообщил: писал ли он Чонкина, имея в виду Швейка, или нет. А я его и не спрашивал: ведь не в этом дело, это вовсе не важно, а важно то, что каждый на своем месте — и Швейк, и Чонкин.
Доброта и сила Войновича лишь окрепли с его уходом — не только во мне, но в душах всех, кто знал его, любил и любит как человека и писателя.
Еще позднее, уже в так называемые «демократические» времена, но до того, как мы вновь увиделись с дядей Володей, мой отец как-то недовольно заметил, что-де «Володьке Войновичу госпремию дали» — с мыслью о том, что отцу за его «Портрет тирана», вышедший в 1980 году в США, никто никаких премий давать, видимо, не собирался. Отец мой тогда находился в убеждении, что, во-первых, имел моральное право на такое произнесение — «Володька», потому что провел в лагерях в общей сложности 13 лет, а Войновича всего-то делов, что гражданства лишили, да и разница в возрасте у них была некоторая: Войнович родился в 1932-м, мой отец — в 1920-м. И отец мой, как я это теперь понимаю, ввиду перечисленных обстоятельств слегка завидовал дяде Володе. Но я не разделял такого его отношения к дяде Володе и считал, что премия — не главное, есть вещи поважнее. У нас с отцом, уж извините за отступление, вообще по жизни оказалось разногласий куда больше, чем у меня их было с другими авторитетными для меня людьми, в первую очередь — с дядей Володей Войновичем. Например, я в один прекрасный момент написал письмо Михаилу Ходорковскому в Красноярскую колонию, куда его на целых 10 лет упек Путин по известному делу. Я хотел морально поддержать человека, и, среди прочего, упомянул в письме, что мой отец также провел долгое время в сталинских лагерях, и что поэтому я-де сочувствую от всей души Ходорковскому, и бла-бла-бла… И только потом я узнал, что в то же самое время мой отец вместе с рядом других известных персон подписал публичное письмо с осуждением Ходорковского. Уж не знаю, с каким чувством (и, видимо, недоумением) читал мое письмо Ходорковский, но рассказываю я все это к тому, что эту странную ситуацию — с осуждением от отца и поддержкой от сына — мне однажды пришлось обсудить именно с дядей Володей. Возможность у меня такая появилась только после того, как я, зная, что он уже давно в России и в Москве, долго разыскивал и наконец нашел его: написал письмо в его аккаунт в соцсети, напомнил, что я тот самый Тончик (как меня звали в детстве), который мешал ему работать на даче у станции «Отдых» Казанской железной дороги, оставил свой телефон и просил позвонить. И что вы думаете? Однажды в трубке раздался его знакомый с детства, такой добрый и всегда ласковый ко мне голос: «Здравствуй, Тончик. Это дядя Володя». Сказать, что я был рад, — это ничего не сказать. На первой же встрече, не давая никому говорить, даже дяде Володе, я постарался рассказать ему сразу обо всем, что со мною случилось за долгие годы, что мы не виделись. Среди прочего зашел у нас разговор о Ходорковском, и я поделился с ним сожалением, что мой отец, сам многолетний зека, так поступил с Михаилом. Дядя Володя тогда в своей обычной мягкой манере заметил: «Действительно, зря это он так, твой отец. Ну что у него — музей, что ли, отобрали бы?» (речь шла о музее истории ГУЛАГа, который отец основал в начале 2000-х и почти десять лет возглавлял как директор и который у него незадолго до смерти в 2013 году все-таки отобрали новые московские власти).
Войнович был и остается настоящим русским писателем и патриотом, а не все те, кто вечно трутся у трона — не важно, у чьего именно и в какие времена.
А еще интересно все, что происходит с отношением людей к памяти ушедших, особенно если эти ушедшие оказываются при жизни заметными людьми. Так, вдова моего отца Елена (даже фамилию называть не хочу), проведшая с ним вместе четверть века, вскоре же после его смерти заявила мне, что будет делать ремонт в доставшемся ей от отца громадном доме и что если я не заберу до конца текущей недели его вещи и книги, она их выкинет на помойку. Эта женщина, судя по всему, и жила-то с отцом долгие годы только ради имущества — безо всякого уважения к тому, что он делал в память пострадавших от сталинских репрессий. В итоге нам с библиотекарем Музея истории ГУЛАГа Валентином едва удалось спасти тогда, в 2013-м, лишь малую часть архива и книг… Совершенно другое дело с тем, что сделалось с архивом и со всем тем, что осталось после дяди Володи. Его вдова Светлана Колесниченко, ее дети и внуки от предыдущего брака чрезвычайно бережно отнеслись к памяти писателя, ко всему, что связано с его именем: я немножко помог им разобраться с архивом и знаю, о чем говорю.
А еще Владимир Войнович был очень чутким, пронзительно честным и точным в своей честности человеком. Например, он был категорически против того, что вытворяет Путин в стране и в мире. Но когда прочел мою книжку «Три войны России с Украиной» (Харьков, Folio, 2016), обратил внимание на то, что в ней сказано о Бандере (в том числе на то, что его именем вытворяли в Западной Украине во время войны), и спросил: «А на Украине это читают?» «Конечно, — ответил я, — прежде всего там и читают, книжка ведь в Харькове вышла. Это честная книжка, я не занимался тем, чтобы кого-то специально обелять или очернять». «Да, — заметил лаконично дядя Володя, — я это заметил». И это стало самой лучшей похвалой мне за всю мою жизнь, включая и то, что он вообще озаботился эту мою книжку пролистать.
А как он смеялся! При том, что заставить смеяться Войновича — это надо уметь. Однажды среди прочего я ему рассказал анекдот про три вещи, которые есть у всякой еврейской женщины: шлимазл-муж, гениальный ребенок и… немножко лишнего веса. Не смешно? Говорю же: надо еще уметь рассказать так, чтобы стало смешно. У меня, видимо, получилось, и как же тогда смеялся великий сатирик Войнович! А после того как отсмеялся, спросил: «Тончик, а ты ведь знаешь, что я вовсе не еврей?» А вы, кстати, в курсе? Войнович на самом деле по национальности серб, и более того — потомок адмирала царского флота. Чтоб вы знали. И он-то был и остается настоящим русским писателем и патриотом, а не все те, кто вечно трутся у трона — не важно, у чьего именно и в какие времена. Для Войновича время страны не важно, это все равно будет время Войновича.
Он мне так и не сообщил: писал ли он Чонкина, имея в виду Швейка, или нет. А я его и не спрашивал: это вовсе не важно, а важно то, что каждый на своем месте — и Швейк, и Чонкин.
…Мне кажется, что он вообще не ушел никуда. Что он, решив пошутить, залез, к примеру, на крышу и наблюдает оттуда с улыбкой за нами: ну-ка, думает, посмотрю я — что вы тут без меня вытворять будете, а потом выйду неожиданно и расхохочусь, глядя на ваши изумленные лица, и похвалю за то, за что стоит похвалить, и поругаю за то, в чем вы окажетесь не правы. Для меня это так и есть: для меня он, можете не верить, никуда не ушел. Голос его, такой добрый, продолжает звучать у меня в голове каждый день: «Здравствуй, Тончик. Это дядя Володя». Портрет его со стены всматривается в меня, вглядывается в самую душу, заставляя сверять каждое мое слово и каждый поступок с тем, как поступил бы и что сказал бы он сам. Мне это очень помогает в жизни: я в любой момент могу спросить совет у моего дяди Володи. При том, что он никогда не говорил, что мне следовало делать в жизни, а что — нет. В этом его молчании и заключался самый мудрый совет: делай, что должен, что считаешь нужным, потому что и отвечать придется тебе самому. Но при этом он сам всегда был и остается передо мной примером самых верных поступков и самых точных слов. И всем читающим это я также рекомендую сверять с ним свои слова и поступки. Почаще обращайтесь к его книгам: увидите, как у вас появится ощутимо больше шансов прожить жизнь честным, порядочным человеком. Если, конечно, это ваша настоящая цель. Лично я стараюсь быть достойным этой цели, быть достойным моего дяди Володи.
Говорить о Войновиче, делая вид, что он только литератор, не стоит. Все его творчество напитано чувством гражданского долга.