Геннадий Хазанов. Артист эстрады, актёр театра и кино, телеведущий, общественный деятель, руководитель московского Театра эстрады. Народный артист РСФСР (1991), лауреат Государственной премии Российской Федерации (1996), полный кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством». Родился 1 декабря 1945 года в Москве. Окончил музыкальную школу им. Константина Станиславского по классу фортепьяно. После восьмого класса работал слесарем на радиозаводе. С 1962 года пытался поступить в театральные вузы Москвы, но оказался студентом Московского инженерно-строительного института, где начал участвовать в студенческой самодеятельности в качестве участника команды КВН: здесь появился сделавший его знаменитым персонаж «студента кулинарного техникума». В 1965 году поступает в Государственное училище циркового и эстрадного искусства (оканчивает в 1969), с 1967 года выступает на большой эстраде, в том числе работает конферансье в оркестре Леонида Утёсова (считает эту работу хорошей школой). Своим учителем считает Аркадия Райкина, который ещё в детстве оказал большое влияние на будущего артиста своим творчеством.

* * *

Для меня Владимир Николаевич Войнович — человек из какого-то другого мира. Я с ним познакомился, как мне кажется, в доме у человека, который ждал разрешения на выезд в Израиль. В Советском Союзе он был известен как Феликс Камов. На самом деле его фамилия Кандель, и он, слава Богу, жив, с 1977 года живет в Израиле: это один из авторов бессмертного мультсериала «Ну, погоди!» и человек, который эти два слова и придумал. Именно в его доме я познакомился с Владимиром Николаевичем — с Володей: я никак не мог понять, <как к нему обращаться>, и переходил то на «Володю», а то на «Владимира Николаевича», все зависело от того, сколько времени мы не виделись.

Он долго жил в Мюнхене, и когда уже вернулся, мы <вновь> стали общаться, но эпизодически. Я помню, как позвонил ему после прочитанной с наслаждением книги его воспоминаний «Автопортрет». Это, пожалуй, единственная книга такого объема, которую я за свою жизнь осилил. Я позвонил ему и сказал: «Знаете, Володя, я просто хочу вам выразить свое глубочайшее уважение». Потому что <по прочтении> книги возникает образ такой интересной личности, что, когда я про него думаю, <мне приходит в голову>: «Это надо же — как человек не побоялся в свое время пойти по дороге не восхваления Александра Исаевича Солженицына». Он это чувствовал предельно точно, и мне было очень близко его восприятие Александра Исаевича. Ведь мы <в России> любим бросаться из крайности в крайность, <именно поэтому> Александр Исаевич был назначен «иконой». И в этом смысле книга Войновича стала для меня большим откровением. <Откровением> стало и то, что есть человек, который, оказывается, формулирует то, что я ношу в себе.

Я вспоминаю свое первое знакомство с его творчеством. Это было в студенческом театре МГУ в середине 60-х годов. Молодой режиссер Марк Захаров сделал спектакль по его повести «Хочу быть честным». Я помню этот спектакль и помню, что он на меня произвел сильное впечатление. Уже от «оттепели» ничего не осталось, но вот это ощущение какого-то звука истины, звука правды от этого спектакля у меня осталось до сих пор — хотя почти ничего не помню, помню общее ощущение. Тогда и там я впервые услышал фамилию Войновича.

Он всегда был таким, каким его сделали природа и родители, таким он и шел по жизни, — не стесняясь, не боясь ничего. Возможно, какие-то страхи его и посещали, но по нему это никогда не было заметно.

Конечно, я читал «Чонкина». Очень смеялся, и мне даже повезло в одной из версий «Чонкина» сниматься: я играл Сталина — этого сапожника по фамилии Сталин. Помню, с каким удовольствием я это делал. Я уж не знаю отношения Владимира Николаевича к той версии, которую реализовал Алексей Кирющенко[24]. Поскольку Кирющенко человек очень одаренный, постольку соединение его дара с творчеством Войновича на поверхность выдало некий продукт. А потом в «Современнике» я с удовольствием смотрел спектакль «Кот домашний средней пушистости»: Гриша Горин написал пьесу по повести Войновича.

Мы в России любим бросаться из крайности в крайность… И в этом смысле книга «Автопортрет» стала для меня большим откровением.

Я вспоминаю, как он приходил и на мои сольные выступления в театр Эстрады. Это уже было после его возвращения из Мюнхена. Короткую беседу в комнате. Он такой был, как мне кажется, очень самодостаточный и очень цельный человек. Он мог нравиться, мог не нравиться. У него не было желания (да и способности) хамелеонствовать. Он <всегда> был таким, каким его сделали природа и родители, таким он и шел по жизни, — не стесняясь, не боясь ничего. И хотя, возможно, какие-то страхи его и посещали, но по нему это никогда не было заметно.

Он прожил долгую жизнь — 86 лет ему было, когда он ушел, серьезный возраст. И он остался в моих ощущениях как какой-то большой камень с хорошим чувством юмора.