Борис Львович. Режиссёр, актёр и чтец, автор и исполнитель песен, журналист, организатор и ведущий концертов. Заслуженный артист России. Член Общественного совета Российского еврейского конгресса. Родился 3 апреля 1947 года в Казани. Окончил физфак Казанского государственного университета и Театральное училище им. Б. В. Щукина при Государственном академическом театре им. Евг. Вахтангова (1975). С1966 года пишет песни на стихи российских поэтов. Одна из самых известных песен Львовича — «Старинная легенда» (в простонародье «Песня о мужском и женском монастырях», 1977–1978) — написана на стихи его друга, выпускника химфака КГУ и поэта-сатирика Бориса Ларина.

* * *

Для меня приятельство с Войновичем — большая честь, потому что это уникальный человек, по природе своей замечательный. Я других таких даже не знаю — кого бы рядом с ним можно было поставить. Когда он в свое время сформулировал свою жесткую позицию по отношению к Солженицыну, у меня первая мысль была о том, что он имеет на это право, потому что Солженицын «вознесся выше он главою непокорной / Александрийского столпа», и уже вне всякой критики. Войнович как раз из тех людей, который запросто встает с ним рядом и имеет право и на критику, и на разговор с ним на равных. Я был горд тем, что мы перешли с ним на «ты» в свое время, по его предложению, хотя он меня прилично старше. Он подарил мне свою замечательную книжку «Автопортрет», которую подписал так: «Борису Львовичу, который фамилия, — от Войновича, который тоже не отчество».

В свое время мы вместе с покойным Эдуардом Успенским делали на телевидении программу «В нашу гавань заходили корабли». Она была очень популярной, это все помнят. В программе были песни — вагонные, подъездные, студенческие, блатные, хулиганские, то есть нелимитированное народное песенное творчество. И мы с Успенским к одному из дней рождения Войновича сделали капустник: собрали «гаванские» песни, в которых присутствовали слова «поёт» или «поют», и к каждой приделали знаменитый войновичский припев. И оказалось, что герои этих песен — лагерники, ямщики, беспризорники — поют только одно: «Я верю, друзья, / Караваны ракет / Помчат нас вперед / От звезды до звезды. / На пыльных тропинках / Далеких планет / Останутся наши следы!» Войновичу это очень понравилось, и по его просьбе и по просьбе его замечательной супруги Светланы мы этот номер повторяли потом на всяких его праздниках и юбилеях.

Для меня публика в Московском еврейском общинном центре в Марьиной роще хороша совсем не тем, что она еврейская, а тем, что эти люди приходят туда ради художественных впечатлений.

А 80-летний юбилей Войновича в Библиотеке иностранной литературы (у покойной Екатерины Гениевой) довелось вести мне. Я очень горжусь тем, что Володя и Света выбрали именно меня — при том, что на роль ведущего такого важного праздника претендовали очень серьезные люди.

А еще у меня есть фотография, которую называют «Два с половиной писателя». На ней мы стоим на выставке картин Войновича — я, Эдик Успенский и Войнович (см. фото на вкладке — ред.). Два писателя — это они оба, а пол-писателя — это я, потому что у меня тоже есть какие-то книжки. Но я себя, разумеется, писателем не считаю, хотя книжками своими мы обменялись: Войнович мне — «Автопортрет», я ему — свою, которая называется «Львович — это фамилия». Подписал комплиментарно, как мог, и подумал, что читать он ее наверняка не станет, ему не до этого. Но через пару дней он перезванивает и говорит: «Борь, первая глава, которая называется „История бабушкиного кольца“, мне так понравилась, что я боюсь дальше читать, потому что, если будет хуже, у меня пропадет вот это впечатление». В отличие от меня, человека словоохотливого, он говорил очень коротко, но безусловно достигая цели. Я — артист разговорного жанра, а он человек очень экономный в словах, но достигает простыми средствами максимального результата: у него очень простые, короткие фразы, эпитетов он старается избегать.

Еще вот о чем следует рассказать. Раз в полгода я выступаю с сольными концертами в Московском еврейском общинном центре в Марьиной роще. Там хороший зальчик, очень приятный амфитеатр, около трехсот мест, куда собирается еврейская публика. Для меня она хороша совсем не тем, что она еврейская, а тем, что эти люди приходят туда ради художественных впечатлений. Однажды после концерта ребята, которые его организовывают, очень стесняясь, обратились ко мне: «Скажите, пожалуйста, а вы не могли бы нас порекомендовать Войновичу? Нам так хочется, но мы боимся ему даже звонить. Кто мы такие, чтобы Войновича на выступление соблазнять?» Я отвечаю: «Ребята, я не знаю, как он на это отреагирует, но я позвоню». И позвонил. Войнович спрашивает: «А что, хорошие ребята?» Отвечаю: «Володя, когда я там выступаю, получаю большое удовольствие. Стою на сцене по два часа без перерыва и получаю удовольствие, потому что реакция зала ровно такая, какую мне бы хотелось». Он согласился, а через пару недель мне эти ребята звонят и сообщают радостно: «Мы в восторге: у нас кончились билеты, всё расхватали».

Я прибежал на выступление Войновича как зритель, хотя в зале терпеть не могу сидеть, потому что в зале чувствую себя, как грешник в церкви, и, как правило, все концерты и выступления смотрю из-за кулис: мне там удобнее, этот ракурс мне привычнее как артисту и режиссеру. Но на этот раз я смотрел на происходящее из зала, и вот как все было. Стоит стол посреди сцены — прямо у самой рампы, очень неудачно, на мой взгляд, стоит. И стул. Выходит Войнович, садится за этот стол лицом к публике — самая не выигрышная, не концертная мизансцена. Открывает какие-то книжечки и говорит: «Вот я вам почитаю…». Через пять минут вся аудитория оказывается полностью в его руках: люди замирают, потом хохочут, аплодируют. То есть реакция такая, какую любой артист посчитал бы для себя подарком. А он вообще никакой не артист. Ни разу. Сидит и чего-то там бубнит, и в результате такой хохот в зале стоит, ради которого эстрадники из кожи вон лезут. А этот — едва шевеля губами, без всякого усилия.

У него есть рассказ очень смешной — о том, как на его глазах депутат и член ЦК компартии какой-то южно-азиатской республики помирал от инфаркта. И как к нему ездили «скорые помощи», которые никак не могли понять: депутат он такого совета или этакого — для депутатов разного уровня разные «скорые помощи» полагались. И в конце-концов, этот депутат и член ЦК помер. Эту грустнейшую историю он так написал и так прочел, что это вызвало в зале просто громогласный хохот. Я потом прибежал в гримерку и говорю: «Володя, я получил колоссальное удовольствие». Он отвечает: «Да? А я что-то не очень понял. Что — правда, неплохо?» Я понимал, что он меня провоцирует, но меня не надо было провоцировать: я был действительно в полном восторге. Наверное, ему хотелось услышать это еще пару раз, что я ему тут же и выдал.

У нас с ним был еще один опыт совместной работы. Однажды мы по просьбе вдовы Булата Окуджавы, Ольги Арцимович, поехали вместе с ним на гастроли в Израиль — на вечер памяти Булата, который я и вел, и пел тоже. Еще на этом вечере выступали хорошо поющие люди: Галя Хомчик, Юлий Ким, Александр Мирзоян, Натэлла Болтянская… Войнович-то не поет, не умеет — у него со слухом есть определенные проблемы. Но в отличие от многих других людей, у которых нет слуха, но они пытаются петь, Войнович и не пытался, ему это не надо было: он рассказывал о своих встречах с Булатом, с которым они были большими друзьями. Он вспоминал со сцены самые первые песни Булата, его строки про «нам в холодных теплушках не спалось», а потом оказывалось, что дальше ни сам Войнович и никто уже теперь эту песню вспомнить не может… Рассказывал он захватывающе, и полный зал израильтян, бывших наших соотечественников, слушал, затаив дыхание. И я на первом вечере — а потом еще не раз — попросил: «А теперь, Владимир Николаевич, пожалуйста — ваш вариант гимна Советского Союза». Он сначала как-то сомневался: «Это, вроде, не Окуджава», а потом соглашался и читал, чуть напевая:

Оканчивается его вариант гимна пророческими словами: «Вот только б опять дураки и дороги / Нам не помешали до цели дойти!» И у этого гимна, и у всех его выступлений всегда был громадный успех — гораздо больший, чем успех многих из нас, кто хорошо пел и играл на гитаре.

Хочу сказать о Светлане. Я считаю, что ему в последнюю часть его жизни судьба сделала огромный подарок. Свету обожаю. Она замечательный человек, и любому мужику, особенно творческому, такая женщина рядом — просто подарок. Она, во-первых, настоящая жена, и, во-вторых, настоящая жена творческого человека. Он мне как-то говорил, что последние годы своей жизни вообще не собирался писать. Он начал рисовать и решил, что как писатель он закончился. Но Света такой человек, который умеет тихо и спокойно добиваться того, что считает правильным, и она убедила его, что Войнович-писатель не закончился, и он снова начал писать. Он мне сам говорил: «Со мной никто никогда ничего сделать не мог. И вот нашелся человек, который спокойно, без всяких усилий, делает со мной то, что считает правильным. И я сам потом начинаю понимать, что — да, она права».

Я был горд тем, что мы перешли с ним на «ты» в свое время, по его предложению, хотя он меня прилично старше.

Так что Света — замечательная. У нас с ней была общая подруга — покойная Нина Тихонова-Визбор, вдова Юры Визбора, с которым я очень приятельствовал. Мы с Ниной вместе сделали 22 вечера в память о Визборе (я их, как правило, и вел, и пел), и то, что почти на всех вечерах Светочка присутствовала как зритель и потом говорила мне хорошие слова, для меня было очень важно. Я очень ей доверяю.

Он вообще никакой не артист. Ни разу. Сидит и чего-то там бубнит, и в результате такой хохот в зале стоит, ради которого артисты из кожи вон лезут. А этот — едва шевеля губами, без всякого усилия.