Юрий Зарубин. По первой профессии инженер-автомобилист. Окончил МАМИ, Московский автомеханический институт, работал по распределению на Московском заводе малолитражных автомобилей испытателем моторов. Был Международным арбитром по шахматам, кандидатом в мастера. По рекомендации Михаила Ботвинника его назначили ответственным секретарём Шахматной федерации СССР, где он проработал восемь лет. Там начал писать о соревнованиях, о выдающихся шахматистах в «Литературной газете», «Труде», других изданиях и… превратился в журналиста.

В 2013 году Союз журналистов России наградил Юрия Зарубина Почётным знаком «Честь. Достоинство. Профессионализм». В течение десяти лет Юрий Зарубин был руководителем шахматного клуба Центрального дома литераторов в Москве. Основатель первой в Германии русскоязычной газеты «Европацентр», в которой печатались Владимир Войнович, Аркадий Арканов, Лев Анненский, Алла Боссарт, Олег Битов, Пётр Вайль, Александр Генис, Юрий Гинзбург, Лев Новожёнов, Вячеслав Куприянов, Владимир Маканин, Игорь Померанцев, Андрей Плахов, Виктор Топаллер, Борис Хазанов и другие авторы.

Светлана Березницкая. Филолог по образованию. Работала в газетах «Вечерняя Москва», «Московская правда» и (до самого отъезда в Германию в 1991 году) в течение девяти лет была московским корреспондентом польской газеты «Червоны Штандар». Юрий Зарубин и Светлана Березницкая — создатели и бессменные руководители сетевого журнала «Сфера» (www.sphaereZ.de).

* * *

Что определяет место и значение писателя в жизни и литературе? Если звания и отличия, то у Войновича их немало: член Баварской академии изящных искусств и Сербской академии наук и искусств, почетный член Российской академии художеств и почетный доктор Ноттингемского университета в Англии и Мидлберри, колледжа в Соединённых Штатах, почетный член Американского общества Марка Твена… Тиражи книг? Они — миллионные. Языки, на которые эти книги переведены? Их десятки. Наконец, Владимир Войнович — автор «Чонкина», а солдат Чонкин стал именем нарицательным. И этим уже многое сказано. Из-за «Жизни и необычайных приключений солдата Ивана Чонкина», напечатанной на Западе, Войнович в 1980 году лишился советского гражданства и вынужден был покинуть родину. Сегодня «Чонкин», принесший Войновичу всемирную славу, переведен на 35 языков. Только на английском «Чонкин» издавался больше десяти раз, а общий тираж перевалил за полмиллиона…

Отвечая на вопрос о собственном месте в литературе, писатель напомнил о разговоре, который ведут персонажи в его романе-антиутопии «Москва 2042», когда один персонаж спрашивает другого: «Кто самый лучший писатель?» А тот отвечает: «Если я скажу, что я, будет нескромно, а если скажу, что не я, — будет неправда». Но если всерьез: литература — не скачки на ипподроме, а, скорее, огород, где у тебя своя грядка, и на этой грядке писатель, если он настоящий, выращивает такие овощи, какие, кроме него, никто другой вырастить не может. Любой писатель неповторим, и никто за него не напишет того, что должен написать он.

Из-за «Чонкина» Войнович в 1980 году лишился советского гражданства и вынужден был покинуть родину. Сегодня «Чонкин» переведен на 35 языков.

…Когда Войнович собрался в Москву, родные не поддерживали его, считали, что ничего из него не выйдет. Действительно, в Москве у него не было ни друзей, ни работы, ни денег — ни кола ни двора. Пробовал устроиться на работу, прописки не было: «Без работы нет прописки», а без прописки — работы… Тогда было строго: иногородних не прописывали. Но путь в столицу — нормальный путь любого талантливого провинциала. А Войнович, как потом стало понятно, — самородок. Он добился своего, став знаменитым писателем, добился всего сам. Его книги, хоть и очень разные, словно объединены завораживающим биением жизни. «Писательство, — по мнению Войновича, — это тот род занятия (может быть, даже единственный), для успеха в котором жизненный опыт совершенно необходим». Песню на стихи Войновича «Я верю, друзья, караваны ракет / Помчат нас вперёд от звезды до звезды» после возвращения Юрия Гагарина из космоса пела вся страна. Как сочинитель песен на радио Войнович сразу стал угоден властям, включая Хрущёва, который даже «пропел» с трибуны Мавзолея его «Гимн космонавтов». Но от репутации поэта-песенника Войнович отказался… «Поэзия более лёгкий жанр, чем проза, — скажет он потом, — это как плыть по реке: здесь берег, там бакены… Есть ориентиры (строфы, размеры), а проза — это безбрежный океан, хоть туда поворачивай, хоть сюда».

Есть у писателя книга «Замысел». Искренняя, откровенная, она не вписывается ни в какой жанр: это отчасти роман, отчасти — мемуары. Она о смысле жизни, о Замысле и замыслах, о том, зачем писатель взялся за своё дело, что и кому хотел сказать и доказать. Войнович называет эту свою миссию «попыткой объяснить себе себя и себя — другим, и других — себе»… Согласитесь, не есть ли это то, с чем мало кто справился в литературе?!

«Моё прошлое… стоит только чуть-чуть напрячься — и вот она, вся моя жизнь, где я вижу себя одновременно и маленьким мальчиком Вовой, и пожилым дядей, которого зовут по имени-отчеству, и ремесленником, и солдатом, и пастушонком, и рабочим, и сочинителем, и диссидентом, и эмигрантом, и себя разного в разных местах, где жил — от Душанбе и Ходжента до Мюнхена и Вашингтона. Всего этого не изобразить никаким искусством».

«Кто бы ни стоял за нашим созданием, трудно не увидеть, что каждый человек несёт в себе некий Замысел, вложенный в него и составленный в виде загадки. Ключа к загадке нет, но есть разбросанные там и сям туманные намёки на то, что она существует и при некотором усилии поддаётся разгадке, хотя бы приблизительной».

«Я считаю, что основа Высшего замысла в том, что всякая человеческая жизнь самоценна, независимо от её практических результатов. И к моей жизни это относится тоже».

— Насколько важны для писателя его национальные корни?

— Ни насколько. Важны страна, среда, язык и культура, среди которых он вырос… У Булата Окуджавы отец был грузин, мать — армянка, а сам он, не зная хорошо никакого языка, кроме русского, считал себя по национальности москвичом. При этом он, конечно, был русским писателем. Единственным критерием может быть только самоидентификация. Кем себя чувствуешь, тот ты и есть. А формально национальность в нормальных странах совпадает с гражданством. Обладатель немецкого паспорта, будь он по рождению кем угодно, считается немцем. А гражданин Франции — французом. Я как-то рассказывал, что сотрудницу «Голоса Америки» Зору Сафир, работавшую гидом на выставке в Москве, посетитель спросил, американка ли она. Ответ был утвердительным. Спрашивавший попробовал уточнить: «Чистая американка?». «Да, как будто сегодня душ принимала», — улыбнулась она. Человек, не оценив иронии, продолжал допытываться: «Чистокровная?». На что получил ответ: «У нас в Америке чистокровными бывают только собаки и лошади». Это утверждение применимо и к России. Мой отец-русский сербского происхождения, мать — еврейка. Мне в 1980 году в Германии сделали операцию на сердце, во время которой перелили всю кровь. Так что теперь во мне течет немецкая, а скорее всего, турецкая кровь, поскольку турки — основные доноры в Германии. У них денег мало, а крови много, вот они ее и сдают. Мои предки по отцовской линии, имея одни и те же корни, были сербскими дворянами, венецианскими дожами, австрийскими военачальниками и русскими адмиралами. Два Войновича — Марко и Йован — при Екатерине командовали, один — Черноморским флотом, другой — эскадрой. Писатель Иво Войнович был классиком сербохорватской литературы, а Петр Войнович — австрийским писателем. А еще был австрийский генерал во время Первой мировой войны, он упоминается в «Похождениях Швейка». Вообще, что такое национальность, никто толком не знает, потому человек должен признаваться тем, кем он сам себя ощущает. В связи с объединением Европы давно уже пропагандируется идея ввести новую национальность — европеец. Это бы мне подошло.

В нашу эпоху подмены понятий, когда рыночный успех стал синонимом художественного, Войнович напоминает нам, что ещё существует гамбургский счёт.

— Что такое интеллигенция сегодня?

— На мой взгляд, интеллигенты — это хорошо воспитанные бедные люди. Те, кто за небольшую зарплату, почти задаром, учат, лечат, работают в библиотеке, музее… Может, это слишком категорично, но если человек становится богатым, он перестаёт быть интеллигентом. Интеллигентность требует самоотверженности. Доктор Гааз — пример из русской истории. Он был главным врачом московских тюрем, посвятившим свою жизнь облегчению участи заключённых. Все его сбережения ушли на благотворительность, и он умер в нищете.

Но вернёмся к «Чонкину», ставшему, несомненно, новой русской классикой. Первое издание романа вышло еще в начале 80-х годов в подпольном издательстве «Солидарность». Тогда никакой презентации, конечно, быть не могло. Но именно то издание Владимиру Николаевичу дороже многих других.

— «Чонкин». Откуда он такой?

— Из деревни, конечно. Он, действительно, простодушен, а кажется дурачком, потому что не понимает мелких людских хитростей. Мне очень удобно, легко с ним: от имени Чонкина могу говорить, что хочу.

— Как появился ваш «Чонкин»?

— Постепенно. Сначала был рассказ о деревенской девушке, которая полюбила солдата. Они встретились вечером накануне войны. Я понимал, что герой, каким его считала Нюра, должен быть написан по контрасту с её представлением, — простой и придурковатый. Но образа не было. А однажды я вдруг отчётливо вспомнил, что видел такого бедолагу, когда служил солдатом в армии, и наша часть стояла в Польше. Да это же Чонкин! Вот так и родился образ.

Когда я написал первый большой кусок романа и отнес его в «Новый мир», начались проблемы. Твардовский, который ко мне очень благоволил, отнесся к «Чонкину» критически, а может быть, даже ревниво: Бровкин, Травкин, Теркин, Чонкин… Он хотел, чтобы я изменил фамилию героя. И пока писал, многие «ловили» меня на перекличке с Тёркиным, как бы упрекая. Теперь так уже не думают, потому что Чонкин стал образом самостоятельным.

— Сегодня, размышляя о литературе ушедшего столетия, приходишь к выводу, что истинно народными персонажами русской литературы справедливо считать прежде всего Тёркина и Чонкина, которого писатель Дмитрий Быков назвал национальным русским героем. В чем секрет успеха романа, популярного и спустя десятилетия после выхода в свет?

— Долговременный успех литературного произведения объясняется, на мой взгляд, тем, что автору удалось создать образ героя, который может стать фигурой нарицательной. Такие персонажи, как Дон Кихот, Швейк, Плюшкин, Чичиков, Обломов, Тёркин, Остап Бендер запоминаются читателем легко и надолго. Надеюсь, что Чонкин относится к их числу.

— Скажите, сколько лет вы писали этот роман?

— Почти 50!

— Между второй и третьей книгой такой большой перерыв. Что вам мешало закончить роман?

— Обстоятельства в лице советской власти. Для работы над таким произведением требуется определённое состояние, спокойный эпический настрой, а этого я как раз и был долгие годы лишен. Кроме того, возвращаясь к старому замыслу, трудно вернуть прежнее состояние души. Я, конечно, помнил о «Чонкине», замысел мучил меня. Возможно, именно так чувствовала бы себя женщина, которая выносила тройню, двоих родила, а третьего оставила в животе на неопределённое время…

— Когда, наконец, вышла третья часть книги, первый тираж разошёлся мгновенно. Все хотели знать, что дальше будет с Чонкиным. Не умирает ли он в конце?

— Конечно, нет: Чонкин бессмертен. В последней книге, завершившей трилогию, Иван Чонкин дожил до старости. И с Нюрой они встретились в финале книги, но уже старыми людьми…

— Как вы относитесь к экранизациям «Чонкина»?

— Их было не так уж много. В 1995 году по роману снял фильм чешский режиссер Иржи Менцель. Продюсером был англичанин Эрик Абрахан, а актёры — русские. Чонкина прекрасно сыграл Геннадий Назаров, Нюру — Зоя Буряк. В фильме были заняты Зиновий Гердт, Валерий Золотухин, Алексей Жарков… Фильм небольшой, 90 минут. Конечно, многое туда не вошло. Но экранизация часто разочаровывает или не удовлетворяет автора, а порой и зрителя. Ведь роман всегда содержит много линий, мыслей автора, присутствует и подтекст — словом, то, что на экран в полном объёме не попадает.

— До фильма Иржи Менделя была и у Эльдара Рязанова попытка поставить «Чонкина»…

— Верно. Но тогда Россия ещё не была к этому готова. Страна бурлила в политических противоречиях. Шел 1989 год. Ещё был Советский Союз, советская армия, советские генералы, выступавшие против «Чонкина» с гневными речами. В тех условиях на Рязанова оказывалось давление, потому, к сожалению, та попытка не удалась.

— Ваши отношения с кинематографом начались давно?

— В кинематографе я прожил довольно большую жизнь. Когда начинал, многие считали меня сценаристом, говорили: «Пишет „кинематографично“». В 1961-м, когда появилась первая повесть «Мы здесь живём», вдруг приходит телеграмма от самого Ивана Пырьева: «Поздравляем с выходом замечательной повести, мечтаем, чтобы она появилась на экране». На «Мосфильме», куда я пришёл, меня встретили Иван Пырьев и режиссёр Константин Воинов, автор многих фильмов, включая кинобестселлер «Женитьба Бальзаминова». Со мной сразу же заключили договор, была организована съёмочная группа, хотя я ещё не написал ни строчки сценария. Представьте, молодой автор был очень горд, увидев на дверях нескольких комнат павильона таблички: «Мы здесь живём». Когда сценарий был готов, сказали, что нужна небольшая правка. Но потом они от меня просто стали прятаться. И это закончилось ничем.

— Насколько важны для писателя его национальные корни?

— Ни насколько. Важны страна, среда, язык и культура, среди которых он вырос…

Через два года в «Новом мире» был напечатан рассказ Войновича «Хочу быть честным». Сценарий уже лежал на «Ленфильме». И тут опять телеграмма-приглашение от Пырьева. Снова пришёл на студию. Снова были Пырьев и Воинов. Они были влюблены в этот рассказ и хотели его поставить. Пырьев говорил, что очарован, что главный персонаж Евгений Самохин — это настоящий национальный характер. Когда Войнович заметил — «однажды вы меня уже бросили на полпути», Иван Александрович ответил, что даёт честное слово: от этой вещи не отступится! Потом поехали на «Ленфильм», с трудом получили обратно сценарий. Писатель его доработал. Сценарий был принят, но история повторилась… Выяснилось, что рассказ к тому времени раскритиковал партийный идеолог, секретарь ЦК Ильичёв, и судьба фильма была решена. Всё же по просьбе Ларисы Шепитько Войнович написал сценарий «Владычица» для экспериментального объединения, которым руководил Григорий Чухрай, сделал сценарий по рассказу «Два товарища». В итоге все сценарии, кроме «Мы здесь живём», были приняты и оплачены (государство несло убытки), но в работу они так и не были запущены. Всё запрещалось, потому что Войнович сам уже стал запрещённым писателем.

…Шёл 1968-й год. На писателя начались гонения за то, что он подписывал письма в защиту осуждённых писателей, за то, что он не только своей литературой вошёл в русский духовный строй, а явил собой новый тип писателя-борца, человека демократического сознания, стал народным Войновичем России. В начале 1980 года Войнович выступил в защиту академика Сахарова, написал письмо в газету «Известия»: «Позвольте через вашу газету выразить мое глубокое отвращение ко всем учреждениям и трудовым коллективам, а также отдельным товарищам, включая передовиков производства, художников слова, мастеров сцены, героев социалистического труда, академиков, лауреатов и депутатов, которые уже приняли или еще примут участие в травле лучшего человека нашей страны — Андрея Дмитриевича Сахарова».

— Что такое интеллигенция сегодня?

— Это хорошо воспитанные бедные люди. Те, кто за небольшую зарплату, почти задаром, учат, лечат, работают в библиотеке, музее…

По мнению писателя Шендеровича, «если бы Войнович в жизни не сделал ничего, кроме этого, его имя уже должно было остаться в истории страны — как образец твердой человеческой нормы в эпоху скособоченных представлений о приличии».

В 1982 году писатель приступил к роману «Москва 2042», а завершил его только через четыре года. Эта смешная и пророческая книга вызвала в своё время яростный протест солженицынских фанатов («солжефренов», по выражению Войновича).

Кстати, Войнович был первым русским писателем, который овладел компьютером. Например, «Москву 2042» он напечатал на компьютере, который купил в Германии в 1983 году. В СССР тогда такого еще и близко не было. «А у меня еще и принтер был, на который гости смотрели как на чудо. Было такое ощущение, что техника вообще за меня пишет» — улыбается писатель.

В 2002 году Войнович, один из немногих писателей, позволявший себе говорить о Солженицыне без лицемерия, выпустил «Портрет на фоне мифа» — книгу, которая, несомненно, стала принципиальным событием в русской мысли. Солженицын, по словам Войновича, — большое общественное, историческое, литературное явление. Он вошел в историю, и его оттуда не вычеркнешь. Но всё же он человек со своими достоинствами и недостатками, а не икона, на которую до́лжно молиться… Войнович подчёркивает, что культы любых личностей для него невыносимы, и культ личности Солженицына тоже.

В нашу эпоху подмены понятий, когда рыночный успех стал синонимом художественного, Войнович напоминает нам, что ещё существует гамбургский счёт. И никакие заслуги прошлого не могут улучшить или предопределить качества того, что человек делает сейчас. А глупость, сказанная даже великим человеком, не перестаёт быть глупостью.

Спрашиваем о «Шапке» — книге и фильме.

— «Шапка» сначала была напечатана за границей. Считая, что она перекликается с «Шинелью» Гоголя, к первой публикации я поставил эпиграф: «Эта шапка сшита из шинели Гоголя».

— И почему вы потом его сняли?

— Подумал, что читатель может воспринять это как литературную игру. А мне важно, чтобы человек, который читает, верил, что именно так все и было. Не зря ведь один критик в ругательной статье написал (почти каламбур): «Войнович придерживается чуждой нам поэтики изображения жизни „как она есть“!» Смешно, но я был с ним вполне согласен — правильно он сформулировал мое кредо. Когда меня спрашивают, считаю ли себя исключительно сатириком, я всегда отвечаю: «Нет, это не я сатирик, а действительность сатирична и гротескна».

Тем не менее о Войновиче обычно говорят как о сатирике. Более того, он давно уже числится в ряду самых выдающихся представителей этого рода литературы. Известный английский писатель-сатирик Малькольм Бредбери в одной своей статье даже назвал Войновича дуайеном (то есть старейшиной) сатириков XX века.

— В 1989 году «Шапка» была наконец напечатана в Советском Союзе. Вы тогда, впервые после эмиграции, приехали в Москву…

— В числе людей, встречавших меня в московском аэропорту, — а я вернулся одним из первых, я рвался сюда — надежда меня вернула, — был и мой старый друг Константин Воинов. Он очень хотел снять «Шапку». И снял её. По-моему, фильм получился неплохой, динамичный и смешной.

— Вы были в эмиграции и там не чувствовали себя своим, а когда вернулись на родину…

— И там — не своим, и здесь чужим. Когда я уезжал, в КГБ собрали на меня 10 томов оперативной разработки, а когда вернулся — с 1989-го по 1991-й еще четыре тома… А еще до того, как я вернулся, в «Московских новостях» мою фамилию писали во множественном числе и с маленькой буквы: «Эти войновичи никогда не поверят в нашу перестройку». В 89-м «Чонкина» напечатал журнал «Юность», а критика в России его будто и не заметила, хоть к тому времени роман был переведен на десятки языков, имел сотни рецензий и монографий. Игорь Виноградов (до отъезда мы были близкими друзьями) напечатал статью «Здравствуй, Ваня!». Похвалил «Чонкина» и обругал меня за «Москву-2042», которую, по его мнению, я написал, чтобы обидеть Солженицына и угодить советской власти. А я воспринял перестройку с большими надеждами…

Всегда старался и стараюсь жить по совести и писать по способностям. Жил честно, остался самим собой.

Когда писатель отступает от правды, ему отказывают ум и талант.

— Говорят, вы были одним из создателей ПЕН-клуба.

— Не совсем так: хотел им быть… У меня есть письмо председателя КГБ Андропова в ЦК от 5 апреля 1975 года «О намерении писателя В. Войновича создать в Москве отделение Международного ПЕН-клуба». В связи с этим Андропов написал, что КГБ намерен провести со мной «беседу предупредительного характера». Во время этой «беседы», 11 мая того же года, кагэбэшники меня отравили, о чем я написал книгу-документ «Дело № 34840». А в ПЕН-клуб, что тоже любопытно, много лет спустя, меня пригласили с требованием дать рекомендации от двух писателей…

— Среди написанного вами много вещей документального толка, начиная с «Иванькиады», которая даже в Англии, не озабоченной нашим квартирным вопросом, была объявлена Книгой года; очерков «Антисоветский Советский Союз» и писем правительству. Эта приверженность документу идёт от того, что писатель Войнович не отделяет свою жизнь от творчества?

— Я убедился на «Чонкине» и на «Москве 2042», что жизнь и художественный вымысел совсем недалеки друг от друга, причём одно влияет на другое. Обстоятельства жизни писателя формируют то, что он пишет. Но есть и обратная связь — вымысел писателя потом влияет на его жизнь. Скажем, моя биография легла в основу «Чонкина», а «Чонкин», выйдя из-под пера, лепил мою биографию дальше. Меня из-за «Чонкина» выгнали из Союза писателей. И жизнь, благодаря литературному герою, круто изменилась. Когда я начинал писать, не собирался стать документалистом. Я обратился к документу и к иронии как к спасению. Ирония и самоирония помогает держать дистанцию. Она, как и интуиция, бывает умнее ума и подсказывает порой парадоксальное и самое правильное решение.

В издательстве «Эксмо», где напечатана трилогия «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина», было опубликовано «Персональное дело». Это биография писателя в протоколах, стенограммах заседаний Союза писателей, документы, публицистика разных лет. События, описываемые в книге, непосредственно касались Войновича как русского писателя и советского человека. Отстраненное восприятие фактов, ирония и самоирония, присущие его творчеству, дали возможность увидеть и ощутить в этой книге, как драматическая судьба автора переплелась с судьбой страны.

— Книга оформлена оригинально. Автопортрет на обложке сделал её особенно выразительной. Вы ведь не часто иллюстрируете свои книги?

— Почти никогда. Но если портрет или мой рисунок оказываются кстати, очень доволен. Когда начинал рисовать, мне казалось, что литература и живопись совместимы: порисую немного, потом буду писать. На самом деле — это совсем не так. Написать картину — почти как написать рассказ. Не умею одновременно заниматься тем и другим. Когда был литературный период, я писал «Чонкина», другие книги…

Последние двадцать пять лет Войнович известен не только как писатель, а и как художник. Выставки его картин успешно проходили в Берлине и Вене, в Кельне и Мюнхене, в Москве и Русском музее Санкт-Петербурга… Войнович — плодовитый художник, в его собрании более трехсот полотен. Названия картин, тем, циклов остроумны. Это портреты, пейзажи, юмористические циклы, грустно-иронические зарисовки. Живопись для него — очередное приключение.

— Ваша жизнь удалась? Вы добились в жизни всего, чего хотели?

— Добился меньше того, что мог бы, но намного больше того, что ожидал. Профессия писателя интересна тем, что есть иллюзия, будто что-то ещё есть впереди. Игру свою я выиграл. «Чонкина» дописал. Всегда старался и стараюсь жить по совести и писать по способностям. Жил честно, остался самим собой. Когда писатель отступает от правды, ему отказывают ум и талант.

— И вообще сейчас я живу в интернете, а не в России, — добавил Войнович.

— И всё-таки, как можно охарактеризовать ситуацию в сегодняшнем российском обществе?

— У вождей с либеральными намерениями, но диктаторским характером ум требует одного, а натура — другого… В статье для журнала «The Insider» я написал, что предполагаю, что Россия в конце концов соблазнится европейской моделью устройства общества как наиболее разумной. Думаю, так. А серьезные реформы неизбежно сопровождаются приходом во власть новых, по-новому мыслящих и энергичных людей. При этом обязательно ослабляется государственный механизм и возникают центробежные силы, которые будет трудно сдержать. И вполне возможно, что Россию ждет участь Советского Союза — она развалится, и хорошо, если бескровно…

Замысел «Чонкина» мучил меня. Возможно, именно так чувствовала бы себя женщина, которая выносила тройню, двоих родила, а третьего оставила в животе на неопределённое время.

— И традиционный вопрос. Одна из ваших последних книг — «Фактор Мурзика». Что вы пишете сейчас или планируете писать что-то новое?

— Я уже старый человек, и у меня короткие планы — дописать недописанное, доделать начатое. И уйти из жизни, не стыдясь за прожитое.

Впервые материал был опубликован в 2006 году в газете «Россiя»

(за 9–15 ноября) под заголовком «Владимир Войнович:

„Литература — не скачки на ипподроме, а скорее огород,

где у тебя своя грядка“».