Михаил Долоко. Актер, режиссер. Художественный руководитель Театра «Кураж». Родился 11 августа 1968 года. Окончил Высшее государственное музыкальное училище имени Гнесиных и Высшее государственное театральное училище имени Щукина. Ставит детские спектакли, эксцентрику, фарс, трюковую пантомиму, пародию, клоунаду, комедию dell' arte, современный танец, шоу и мюзикл. В театре «Кураж» на детских спектаклях ребята участвуют в действии наряду с актерами и непосредственно «влияют» на развитие сюжета. Популярный ведущий московских клубных программ; в 2001 году получил главный приз за лучший образ ведущего на «Night Club Awards».

* * *

Знаете, что меня больше всего поразило <при знакомстве с Войновичем>? Понятно, что я сопляк в сравнении с ним. Я понимал, что когда мы познакомимся, это не будет пафосно, потому что он человек умный, человек талантливый, а люди талантливые и умные всегда просты, это я знаю, это я как раз предполагал. Для меня не было неожиданностью, что он простой, что он совершенно без звездности. А то, что меня, знаете, «тряхануло», когда я его впервые увидел, — глаза мальчика, молодого человека. <Возникло ощущение> внешнего несоответствия: видно, что человек не молод, а глаза абсолютно подростковые, и при этом мне даже показалось, что они такие игривые, посматривающие на женщин. Вот это было совершенно удивительно — такая молодость в глазах.

Помню, как мы сидели у меня в кабинете, что-то обсуждали, как всегда. Не спорили о политике — у нас был один взгляд на происходящее в стране, поэтому не было споров, а был обмен мнениями: чем это все закончится. И что меня еще поразило, это что я настолько моложе его, но он был оптимистичнее меня в своих прогнозах. Это потрясающее качество.

Помните, был его юбилей в ЦДЛ, на котором мы работали отрывочек из спектакля[3]: естественно, мы виделись, естественно, мы болтали за кулисами. Я еще ему сказал: Владимир Николаевич, ну вы же понимаете, что вы уже — всё, что вы — в Истории? А он отшучивался: это свойство абсолютно нормальных и гениальных людей. А через небольшое время он ушел <навсегда>. Хотя когда я с ним общался, у меня было ощущение, что этот человек проживет минимум до ста лет: такая в нем была внутренняя энергия, живость ума.

У нас в театре[4] традиция: каждый год мы отмечаем День театра, приходят гости из других театров — артисты, режиссеры. И, естественно, мы пригласили Владимира Николаевича. Я был уверен, что он не придет: думал, что человек он занятой — известная личность, мирового масштаба. А он пришел с большой компанией — с женой, естественно, и еще с большой компанией людей. А на сцене — капустник, ведь это День театра, шутки, подколки, выпивание. И он остался дольше многих других. Конечно, я его поприветствовал со сцены, и, конечно, весь зал стоя ему аплодировал. Это было искренне, это та часть жизни театра, когда ты гордишься тем, что общаешься с живым классиком, и при этом общение абсолютно на равных. Не все, только большие художники на это способны.

Мирзоев[5] своеобразно построил спектакль «Трибунал». И, конечно, Владимир Николаевич это видел совсем по-другому — как поставить спектакль. Но! Владимир Николаевич совершенно не вмешивался в театральный процесс, никогда, — при том, что я видел, что ему что-то не нравится. И это признак высокой культуры, не все большие художники на это способны — четко разграничивать драматургию и театр, и взгляд режиссера. А он — я это видел сам — взял свою волю в кулак и, наверное, внутри сам себе сказал: «Володя, не лезь, это взгляд режиссера, с которым ты, может быть, и не согласен, но он имеет на это право». И это, конечно, демонстрируем масштаб его личности. Вот эти, пожалуй, такие запоминающиеся вещи.

Мирзоев решил ставить пьесу «Трибунал», потому что понимал, что в государственном театре она точно сейчас не пойдет, никто ее сейчас не даст поставить: вернулись времена цензуры, и Владимир Владимирович Мирзоев понимал, что это надо сделать частным независимым проектом, только таким образом. И когда он только начал произносить фразу о том, что хочет поставить пьесу Войновича, я сразу сказал — «да». Потому что это определенного уровня литература, это определенного уровня драматургия, поэтому именно сразу — «да».

Он в деяниях власти видел всегда смешное: у него был стеб настоящего русского интеллигента. И громадная личностная порода. Таким людям хочется подражать.

Естественно, было много переделано, сделано современно, рассказано сегодняшним театральным языком. И мне казалось, что нас достаточно быстро закроют. Более того, мне рассказывали люди, которые сидели в зале на премьерных спектаклях, что они оглядывались и думали: сейчас нас всех повяжут, или через полчаса, или на выходе, или просто всех снимут на видеокамеры, а потом ко всем придут ночью. К чему я это говорю? Смотрите, как давно написана эта пьеса, но насколько актуален материал! Настолько, что у сегодняшнего зрителя очко, что называется, «жим-жим». И это гениальность автора.

Когда перед постановкой Владимир Николаевич пришел к нам, то понятно, что все знали — кто такой Войнович. Задор и молодость, про которые я уже сказал, были сразу заметны, но он, как мне показалось, не поверил, что у нас эта затея получится, ведь время такое, что впору думать: «Ну что мы — больные, что ли, сами себе могилу рыть?» Но потом, когда он увидел, что пошли репетиции, пошла история, текст, утверждение, уже было заметно: ему приятно, что дело пошло. Понятно, что у него достаточно поклонников кроме нас, но ему все равно было очень приятно. А мне было очень лестно, что я общаюсь с личностью такого уровня.

Вообще никто, надо сказать, в эту затею — постановку спектакля Войновича «Трибунал» не верил. Не потому, что мы не хотели — конечно, хотели, и Владимир Николаевич хотел, все хотели. Но просто все понимали, где мы живем, и что происходит в стране, ведь это было совсем недавно — три года назад.

…В день перед премьерой к нам заявились пожарные — начали проверять театр на соответствие «нормам». Мы сразу всё поняли, что уж тут говорить-то. Я не буду говорить, каким образом мне как руководителю театра удалось выпутаться. Но в целом, значит, опасения были не напрасны.

Мне рассказывали люди, которые сидели в зале на премьерных спектаклях «Трибунала», что они оглядывались и думали: сейчас нас всех повяжут, или через полчаса, или на выходе…

Но сама идея, повторюсь, пришла изначально в голову Мирзоеву, потому что я не был знаком с Владимиром Николаевичем. И получилось так, как бывает, когда у тебя душа болит и ты находишь пьесу, которая отражает все то, что болит. Нас же не надо было, что называется, «агитировать за советскую власть»: нам не надо было объяснять, что происходит в стране, мы же не зрители Первого канала, в этом смысле не возникало сомнений. Я даже хочу сказать, что, может быть, Мирзоев сделал бы пьесу еще жестче. Но был страх — не за себя с точки зрения «повяжут», а что не дадут, что <не позволят>. Все-таки это бюджет, это репетиции, это декорации, это костюмы, на все тратились деньги. А в маленьком частном театре любая копейка на счету, здесь это достаточно серьезно. При том, что тогда еще не было этого закона «об оскорблении власти», сегодня же за это сажают.

Вспоминаю, как я удивился, когда пришел Навальный (я с ним никогда не был знаком), вообще приходило много людей — для них наш спектакль стал такой отдушиной, люди шли услышать хоть кусочек правды, увидеть отражение реальной жизни, это было для них глотком свежего воздуха. Тут власть упустила: надо было весь зал и арестовывать вместе с Навальным. Хотя я далек от мысли, что мы одни высказывались так. Другие театры тоже высказывались, но высказывались через метафоры, через второй, третий план — можно ведь ставить пьесы каких-нибудь британских драматургов, и все равно параллели будут наблюдаться. А когда Войнович, тот тут все очень прямо: вот это — черное, а это — белое, очень конкретно. И люди, пришедшие в зал, они от этого обалдевали, потому что давно так со сцены не говорили. Например, в спектакле есть момент, когда судья приходит домой и у них с женой происходит не очень приятный разговор. На этом моменте в зале всегда смех: жена расстегивает верхнюю часть спортивного костюма, а под ним — майка с портретом Путина. Жена спрашивает: «А вот так ты меня любишь?». Муж ложится и засыпает прямо на изображении Путина. Это и смешно, и в то же время дерзко, и вызывает недоумение, потому что придраться можно к чему угодно — хотя формально здесь нет никакого оскорбления. Например, пожарные придерутся к тому, что майка легко воспламеняющаяся и ее употреблять нельзя, поэтому театр надо закрыть немедленно и надолго.

А про выпивание анекдоты понятно, что каждый может рассказывать с гордостью, что это был человек с большим юмором. Он в деяниях власти видел всегда смешное: стебался над тем, что происходило, именно стеб у него был — стеб настоящего русского интеллигента. И громадная личностная порода. Таким людям хочется подражать, на таких людей хочется быть похожим.