И опять он промаялся до утра почти без сна, но уже не из-за комаров. Обиднее всего, что Санька ему очень понравилась, да и он ей, кажется, тоже, а теперь всё, не будет такая смелая девчонка дружить с трусом.

Утром ему выдали новый камуфляжный костюм – куртку и штаны в маскировочных пятнах, такого же цвета шляпу с москитной сеткой, как у Женьки. Костюм был впору, и теперь Лёшка понял, зачем отец спрашивал в письме его размер.

Вышли пораньше, по утреннему холодку. Всю дорогу шагали молча, иногда только перебрасываясь короткими репликами. Отец двигался впереди уверенным скорым шагом, выбирая едва заметные тропинки – пу́тики, как их здесь называли. Лёшка сначала запыхался – не мог попасть в этот стремительный ритм, но потом выровнял дыхание и приспособился к движению. От быстрой ходьбы настроение вроде исправилось, но скоро опять стали наползать воспоминания о вчерашнем. Лёшка злился на себя, что вспоминает, но отогнать неприятные мысли никак не получалось, картинка так и стояла перед глазами – как он болтается на канате, зависнув беспомощно над обрывом, и как потом Женька тащит его за шиворот по земле. Женька, который младше на целый год! А в это время его сестра, красивая девчонка, смотрит на них и стыдится его, Лёшки!

Но тяжелее всего было вспоминать, как он закричал – жалобно, униженно, тоненьким голоском. «Как будто блеял!» – зло подумал Лёшка. Захотелось сразу, как только вернутся с «дачки», покидать вещи в рюкзак и уехать из поселка, чтобы больше никогда сюда не возвращаться, забыть случившееся.

Но он понимал, что так не получится. Всё же придется им увидеться – не отсиживаться же дома с бабушкой до отъезда.

Шли уже больше пяти часов. Солнце всё сильнее припекало, теперь даже в тени было жарко. От молчаливой ходьбы, от того, что всё вокруг было одинаковым – высокие сосны, разлапистые ели и лиственницы, густой кустарник, редкие крохотные полянки, заросшие травой, подъемы и спуски один за другим, – от всего этого Лёшка начал утомляться, ноги заплетались, пот стекал по спине, от густого, влажного, горячего, тяжелого воздуха кружилась голова. Хотелось спрятаться в тени под деревом, напиться воды, вытянуть, расслабить ноги и так посидеть хоть немного, но отец всё шел, и по его уверенному шагу было понятно, что отдыхать он не собирается.

Опять пошли в гору, поднимались долго, наверное, это был самый длинный и крутой подъем из тех, что они уже преодолели. Рюкзак давил на плечи, тащил назад, а когда Лёшка выпрямлялся, то казалось, что под его тяжестью он вот-вот опрокинется на спину. Тогда Лёшка снова сгибался, лез вверх, цепляясь за ветки или траву, и думал только об одном: скорее бы уже дойти.

Наконец они поднялись на сопку, поросшую редким лесом. Вокруг лежали огромные, покрытые мхом валуны. Рядом с деревом, ветки которого были черны и голы, отец скинул рюкзак и карабин, расправил плечи.

– Передохнём, – хрипло сказал он.

Лёшка с радостью снял с себя рюкзак, кулем повалился на землю. Ноги враз ослабели, и даже было непонятно, как он снова сможет подняться и продолжить путь. Достал термос, который привез с собой из Москвы, бабушка туда перед дорогой налила клюквенного морса, сделал несколько глубоких глотков. Жажда сразу прошла, в голове прояснилось – морс был вкусный, с кислинкой.

– Устал? – спросил отец.

– Еще бы. Целый день топаем, – отозвался Лёшка недовольно.

– А знаешь, сколько отсюда до поселка, если по прямой? – усмехнулся отец.

– Километров пятьдесят, – прикинул Лёшка. Он хотел сказать сто, но поскромничал.

– Двенадцать!

– Как – двенадцать? – Лёшка опешил. – Мы же… целый день…

– В тайге, да по такой дороге, расстояния совсем по-другому измеряются, – улыбнулся отец. – И ощущаются по-другому. Про таежную версту слышал? Которая километр за пять?

– Как это? – не понял Лёшка.

– Да вот так это – как мы сюда топали, – сказал отец весело.

Лёшка не стал дальше расспрашивать про таежную версту, а только кивнул на дерево, под которым они расположились:

– Что это с ним?

– Молния ударила, – объяснил отец. – Была когда-то лиственница. Теперь вот…

– Понятно, – сказал Лёшка.

Говорить больше не хотелось.

Отец тоже замолчал. Сидел положив оружие на колени, поглаживая ладонью приклад, но каждый раз тревожно вскидывал голову и долго прислушивался, когда вдруг где-то хрустела ветка или срывался камень. Лёшка заметил его тревожные движения, посмотрел вопросительно.

– Дрянь в тайге без собаки, – сказал отец. – Всегда предупредит, если что. Знаешь, как говорят? При верном псе и сторож спит. Вот Найда у меня была! За версту зверя чуяла. А какая соболятница! Ни за что зверя не пропустит, всегда на него выведет. Другую такую еще поискать. Посмотрим, что из нашего Лютого вырастет! – хмыкнул он.

– А что с ней случилось? С Найдой?

Отец не сразу ответил, опять чутко прислушивался к чему-то. Лёшка ничего подозрительного не слышал: по-прежнему шумели, покачиваясь от ветра, верхушки деревьев, гудели на бархатных басах шмели, трезвонили птицы.

– Хороший охотничий пес долго не живет. Как солдат – в бою погибает, – наконец сказал отец. – Такая у него доля.

– Она погибла? – спросил Лёшка.

– Медведь зашиб.

Лёшка ждал продолжения рассказа. Как погибла Найда? Был ли отец рядом? А если был, как ему самому удалось спастись? Убежал он или убил того медведя?

Но отец заговорил о другом:

– Таким же хорошим соболятником у Генки Ким был. Не хуже Найды. А то и получше, наверное. Вот тоже головастый пес! Прирожденный охотник. Видел по нашей улице крайнюю избу? Она пустая сейчас. Генкин дом, друга моего. Им уехать пришлось. С сыном беда, погиб Никита. Семье теперь помогать надо, там детей трое. Вот Генка с женой собрались и уехали, что поделаешь. Кима мне отдали. С собой в город не возьмешь ведь. Зачем гробить такого пса? Такому псу без охоты нельзя. Только он сбежал, зараза! – невесело хохотнул отец. – Я его не на цепь посадил, на веревку. Цепной пес хранит верность только конуре, правильно? Вот, не хотел его цепью унижать. А он веревку перегрыз, стервец!

– А куда убежал? – спросил Лёшка.

– Да кто его знает. За хозяевами, наверное.

– Они же в город уехали, – удивился Лёшка.

– А ему какая разница? Для него они просто уехали, бросили, одним словом. Непонятно это ему – почему бросили. Вот и сбежал, чтобы найти и спросить, уже полтора месяца гуляет где-то! – усмехнулся отец. – Ладно, пошли. А то засиделись.

Лёшка помедлил. Вставать не хотелось, но отец уже поднялся. Лёшка вздохнул и неожиданно для себя легко вскочил на ноги. Еще несколько минут назад он думал, что больше никогда не сможет встать – так устал, а сейчас чувствовал бодрость, только немного плечи заломило, когда надевал рюкзак.

Теперь они прошли совсем немного, может быть с полчаса, и все время по ровному месту – было даже непонятно, зачем отдыхали.

– Пришли, – сообщил отец.

Он круто свернул в сторону, Лёшка – за ним, и скоро увидел маленький деревянный домик.

Охотничья избушка стояла между двумя здоровенными кедрами, их кроны плотно сплелись, образуя как бы еще одну дополнительную крышу. Стены избушки были из толстых бревен, в маленьких окнах вместо стекол – полиэтилен. Лёшка спросил, почему на окнах пленка. Отец объяснил, что смысла нет стеклить, медведь всё равно побьет.

– Стекол на него не напасешься, – сказал отец. – Самый неприятный гость у нас – медведь. Всё порушит внутри, вещи изорвет и выкинет вон. Смотри. – Он показал глубокие царапины на двери. – Видишь, отметился?

– Это медведя? – Лёшка со страхом посмотрел на царапины.

Отец кивнул.

В избушке было тесно. У стены Лёшка увидел двухъярусный топчан, напротив окна – непокрытый деревянный стол, рядом две самодельные лавочки, посередине комнаты – печку-буржуйку. В дальнем углу стояла железная бочка под крышкой. Крышка была закрыта на висячий замок. Отец, увидев, как Лёшка рассматривает бочку, объяснил, что в ней хранятся продукты.

– Иначе зверье всё пожрет, – добавил отец. – Ладно, бросай вещи. Пойдем покажу, а уже потом гоноши́ться будем.

Они вышли из домика, спустились немного по едва заметной тропинке. Впереди блеснула вода, расступились, будто занавес в театре, деревья, и Лёшка с отцом оказались у небольшого лесного озерка. Вокруг, как солдаты на часах, застыли сосны. Лёшка шагнул к самому берегу. На дне виден был каждый камешек – такой чистой и прозрачной была вода, играли на поверхности солнечные зайчики.

– Посиди пока здесь, – сказал отец. – Пойду печку затоплю. Посиди, я позову.

Он ушел. Лёшка с удовольствием устроился на траве. Все же дорога его вымотала. Сидел не шевелясь, боясь движением нарушить тишину. Даже птицы примолкли, сосны стояли не шелохнувшись, лишь бесшумно носились над водой стрекозы, блестя на солнце крыльями, да едва заметно покачивались на дне озерка водоросли.

Чем дольше Лёшка так сидел, тем меньше ему хотелось шевелиться. Забылись, как плохой сон, неприятности, которые мучили и не давали покоя, а настоящее – вот оно, прямо перед ним: лесное озеро, от которого тянет прохладой, деревья, стрекозы, солнечные зайчики… и тишина.

Такое состояние умиротворения Лёшка за свои четырнадцать лет испытывал, кажется, впервые, и теперь прислушивался к нему, не понимая, что с ним такое происходит, но это непонимание не было неприятным.

Потянуло дымом – это отец растопил печку. Лёшка, уловив вкусный запах, встрепенулся, и, будто ожидая этого движения, зашумели птицы, мягко подул ветер, солнечные зайчики запрыгали по воде. Лёшка поднялся, пошел к избушке.

Вечером они разожгли костер на берегу, наловили («надергали», как отец сказал) рыбы, сварили уху. Солнце ушло за сопку, и сразу стало темно, но уже с другого края неба поднималась луна, освещая верхушки деревьев. Разгорались звезды. Лёшка наелся до отвала и лежал у костра – глядел на огонь, на воду, где отражались звезды, слушал, как потрескивают дрова, смотрел, как взлетают и исчезают в небе искры.

Отец расспрашивал о школе, о том, куда Лёшка собирается поступать после окончания. Лёшка отвечал обстоятельно и сам себе нравился – такой взвешенной и неспешной была его речь. Но вот отец заговорил о другом.

– Ты не спрашиваешь, почему я от вас уехал, – сказал он.

– Мама говорит, что тебе у нас было всё чужое, – отозвался Лёшка.

– Верно, – согласился отец. Помолчал. – Для меня здесь всё настоящее: охота, рыбалка, тайга. – Он мягко надавил на слово «здесь». – И сам я здесь тоже настоящий. А для мамы всё настоящее в городе. А у нас всё чужое.

Лёшка кивнул – почти такими же словами мама объяснила причину развода.

– Я только с вами себя нормально чувствовал. А стоило выйти из дома, то будто у хозяев переночевать попросился и задержался непонятно насколько. – Отец пошевелил костер палкой. Огонь взметнулся, рассыпался искрами. – Тяжело это. Понимаешь?

Лёшка солидно кивнул – он понимал, но смутно.

Отец вдруг хохотнул, весело посмотрел на сына:

– Я первое время у вас по солнцу ориентировался, как здесь. Так дорогу запоминал. Из подъезда выйду и смотрю, в какой оно стороне. Ага. Это, значит, запад. А к метро, значит, на юго-восток идти надо.

– Прикалываешься! – не поверил Лёшка.

– Честно! – усмехнулся отец. – Мы когда в Новосибирске застряли, в аэропорту… ну, когда только познакомились, то оба как в гостях с мамой были. А когда я к маме приехал, потом она ко мне, поняли – нет, не приживемся. Знаешь, когда я понял, что нельзя ее сюда увозить? Если бы я настоял, мама бы поехала со мной, уверен. Потом бы терпела, мучилась. Но ради того, чтобы сын с отцом рос, осталась бы…

– Когда понял? – спросил Лёшка.

Ему было хорошо от этого разговора. Отец говорил с ним! И не просто говорил, а говорил как с абсолютно взрослым человеком. Такой серьезный, доверительный мужской разговор. Он больше не жалел, что приехал в такую даль. Даже несмотря на канатку.

– Мама меня на концерт к себе позвала… Не знаю, что играли… Да я музыку и не слушал особо, я не разбираюсь. Всё на нее смотрел, на выражение лица. Вот тогда и понял: нельзя ей уезжать, – продолжал отец.

Лёшка опять не очень врубился, но уточнять не стал.

Мягко дунул от озерка ветер, костер снова заметался, дымом заволокло глаза. Лёшка сел, взял веточку, стал подталкивать в костер выскочивший под ноги уголек.

– Ты в детстве мне сказки рассказывал, – начал Лёшка. – Помнишь? И всегда они начинались одинаково: «За горами, за лесами…» Фишка у тебя такая была, пап. Так начинать…

– Фишка – это в смысле? – спросил отец.

– Ну… это прикол такой…

– Прикол? – Отец улыбнулся. – Ну, может, и прикол… Не помню, Лёш.

– А я помню. Про собаку, – сказал Лёшка. – Она мне очень нравилась. Вот только, о чем была, не запомнил. Знаю точно, что про собаку.

– Совсем не помню, – покачал головой отец. – Давай-ка на боковую. Устал я что-то. – Он тяжело поднялся и поморщился.

– Чего ты? – спросил Лёшка. – Болит что-то?

– Так… ерунда… пройдет! – отмахнулся отец. – Ночью гроза будет.

– Гроза? – Лёшка посмотрел на чистое, безоблачное сейчас небо.

– Ты кверху бошку не задирай. У меня поточнее барометр имеется. – Отец похлопал себя по пояснице.

Они затушили костер, собрали вещи, вернулись в избушку.

Засыпая, Лёшка думал, что отец начинал рассказывать много историй, но ни одну не довел до конца – хоть про эту Найду, которую медведь задрал, хоть про таежную версту, или вот сказка, которую отец рассказывал в детстве… Может быть, потому она не запомнилась, что в ней был только зачин, а продолжения не было? Это было похоже на концерт, который Лёшка слушал в прошлом году в джазовом клубе. Сначала пианист начинал тему, потом замолкал, и эту же тему, разрабатывая по-своему, подхватывал гитарист, затем контрабасист, саксофонист. Вот и отец, как тот пианист в клубе, начинал «играть» тему, но потом останавливался… Вдруг неприятно кольнула мысль, что и семью отец так же начал и не закончил – уехал. Но думать об этом больше не хотелось. Он решил завтра уговорить отца рассказать хотя бы о том, как погибла Найда.

Вдруг отец забормотал что-то во сне, затих, потом застонал. Этот стон вновь напомнил Лёшке о канатке и о собственном унижении.

«Всё! Достало меня! – подумал Лёшка. – Вернемся, пойду к ребятам, скажу – везите меня опять на канатку. И тогда уж точно перелезу. Сдохну, но перелезу!»

Решив так, он сразу успокоился и скоро уснул.