Ночью сквозь сон он слышал, как гремит гром, тревожно шумят деревья, как колотит по крыше дождь. К утру лить перестало, только с тихим плеском падали с крыши капли в заполненную водой бочку, что стояла у стены избушки, да пела неподалеку птица: запоет – замолкнет, опять запоет – вновь притихнет. Лёшка свесился с верхнего яруса. Внизу было пусто, но уже потрескивали дрова в буржуйке – отец, пока он спал, разжег огонь.

– Ы-ы-ы-ы-ы… – вдруг услышал он сдавленный стон.

Прислушался. Но стон не повторялся, лишь по-прежнему безмятежно пела птица. Лёшка спустился на пол, обулся, вышел из избушки. Отец лежал у поленницы на боку, притянув ноги к подбородку, неестественно подогнув под себя левую руку. Рядом валялся колун, на широком пне, где отец колол дрова, стоял массивный чурбак.

– Пап! – крикнул Лёшка, подбегая к отцу. – Ты чего, пап?

Отец с трудом пошевелился.

– Ы-ы-ы-ы… – опять застонал он сквозь зубы. – Лёх… плохо… спина… – Был он очень бледен. – Дров хотел… пошинкать… и вот…

– Подожди, я сейчас, – засуетился Лёшка. Он ухватил отца за плечи, попробовал приподнять, но тот только сильнее заскрипел зубами от боли.

– Погодь. Не трогай. Дай отдышаться…

Лёшка сразу отдернул руки, отступил назад, стоял и растерянно смотрел на отца.

– Что случилось-то? Ударил себя, что ли? Топором ударил?

– Да спина… Спину схватило. Нерв защемило, наверное. Не знаю…

– А что делать?

– Сейчас… попробую.

Отец уперся правой рукой в землю, чуть приподнялся, медленно вытянул из-под себя левую, но опять замер, задышал тяжело, застонал. Полежав так немного, попробовал приподняться. Лёшка опять бросился помогать. С большим трудом отцу удалось встать на колени. Так он простоял пару минут, собираясь с силами, низко опустив голову, потом, опираясь на Лёшку, поднялся на ноги, но разогнуться не смог – стоял так, упираясь руками в колени. Пот катил с его лица крупными горошинами.

– Подожди. – Лёшка встал перед ним, придвинулся ближе, нагнулся. – Давай хватайся.

Отец положил ему руки на плечи, почти повис на нем, Лёшка сделал шаг, отец сделал шаг. Так, по сантиметру, они добрались до избушки. Переступая порог, отец вдруг резко дернулся, захрипел, но удержался, не упал, лишь сильнее навалился на сына. Но Лёшка выдержал, дотащил отца до топчана, медленно вместе с ним повернулся… И тут отец ослабил хватку, повалился назад. Он, наверное, просто хотел сесть, но боль не пустила. Отец неловко ухнул на топчан, вскрикнул, а когда Лёшка посмотрел на него, то увидел, что отец потерял сознание – глаза закатились, зрачков видно не стало. Лёшке сделалось жутко: казалось, что отец смотрит на него пустыми белыми глазницами.

– Пап!.. – шепотом позвал Лёшка. – Ты чего? Пап?! – Он растерянно стоял у топчана и совершенно не представлял, что делать.

Отец лежал без движения, и даже дыхания слышно не было. Лёшка склонился к нему, приник ухом к груди, услышал, как тихо и далеко-далеко бьется сердце – значит, отец не умер, жив. Но как привести его в чувство? Лёшка огляделся, кинулся к деревянному шкафчику на стене, где у отца, он заметил, была аптечка, стал перебирать таблетки. Он читал незнакомые названия, разворачивал инструкции и только хуже паниковал. Он видел в кино, как на марлю капали какую-то жидкость из стеклянного флакона, а затем давали понюхать потерявшим сознание людям и они приходили в себя. Но что это было, он не знал – камфара, амфора? И уж точно ничего похожего на стеклянный флакон из кино не было в аптечке.

Еще он видел, тоже по телику, как делают искусственное дыхание – когда человек тонул, например. Можно ли отцу делать искусственное дыхание? Ведь у него болела спина, а если давить на грудину, не станет ли ему только хуже? А вдруг, пока он тут мечется и не знает, что делать, отец умрет?

Тут отец выдохнул, пошевелился.

– Ты как? Пап, ты как?! – закричал Лёшка.

Отец мутно посмотрел на него, но уже будто свет изнутри зажегся и медленно высветлил, прояснил взгляд.

– Прихватило меня. – Отец попытался улыбнуться, но только поморщился и выругался. – Еще не было, чтобы вот так… – Он попробовал пошевелиться, приподнял голову, но беспомощно уронил ее на топчан. – Вот же… Не могу!

– Может, лекарства какие? – спросил Лёшка.

– Какие лекарства! – сказал отец. – Да и нет у меня здесь ничего такого. Обезболивающие уколы надо, наверное. Не знаю я, Лёш. Может, анальгину дай… Там, в аптечке… Давай подождем, там видно будет. Отлежусь, и всё пройдет. – Отец прикрыл глаза, затих.

Лёшка отыскал две таблетки анальгина, сел на лавку, задумался, как быть дальше. Связи здесь нет, позвонить и позвать на помощь не получится, тащить на себе отца он тоже не сможет – слишком тяжелый, да и каждое движение ему причиняет боль. Ждать, когда полегчает, тем более не вариант. Вдруг станет хуже? А если при таком приступе нужна срочная операция? Как отец сказал – нерв прищемило? Что, если этот нерв сам никогда обратно не расщемится?

Можно рискнуть и подождать. Вернуться они должны были сегодня вечером. Не придут сегодня или завтра, бабушка начнет беспокоиться… но, допустим, в тревоге она может подождать еще сутки, потом только начнет звать на помощь. Наверное, побежит к Митричу. Тот соберется, придет сюда – это еще целый день. Но и вдвоем они отца из тайги не вынесут, он вон какой здоровый, а Митрич старенький. Нужна машина или хотя бы мотоцикл, Санькина «ижуха». Но «ижуха» в Ушаковке, а обратно – это опять полдня. И еще не факт, что проехать на мотоцикле сюда можно, по такому бездорожью. Или Митрич вызовет спасателей, чтобы отца на вертолете увезти? Вот если бы сразу им узнать, что надо спасателей вызывать, а не ходить туда-сюда по тайге – другое дело! Лёшка достал телефон – связи, конечно, не было.

– А что, если…

Но он остановил себя – от мысли, что пришла ему в голову, стало и весело, и страшно. Набрал в чайник воды, поставил на буржуйку кипятиться, чтобы напоить отца чаем, пошуровал железным штырем в углях, подбросил еще дров. Когда вода закипела, заварил прямо в железной кружке чай, поставил рядом с отцом на лавку.

– Пап! – позвал тихо, тронул за плечо.

Отец со стоном завозился, посмотрел на Лёшку:

– Перепугался? Ничего… Отлежусь, пройдет.

– Может, я сбегаю? – тихо спросил Лёшка.

– Куда? – не понял отец.

– В поселок. Позову кого. Ты же сам говорил – всего двенадцать километров…

– Я тебе сбегаю! Из головы чушь эту выкинь. Даже не думай. Заблудишься, дурила!

– Да я помню дорогу, пап, – уверенно сказал Лёшка. И правда, сейчас ему казалось, что он отлично ее помнит.

Но отец покачал головой, закрыл глаза.

Лёшка отошел, налил и себе чаю, а когда вернулся к топчану, отец уже спал.

Он вышел из избушки, прошел к озерку. Шумел в соснах ветер, по воде пробегала легкая рябь, солнце еще не поднялось из-за сопки, но воздух был сухим, мягким и теплым – день обещал быть жарким. Трава уже подсохла, и ничего не напоминало о ночной грозе. Лёшка поднял голову. Высоко в небе парила птица, недвижно расправив крылья.

– А что? Почему бы и нет? – вслух сказал Лёшка. – Просто надо вспомнить дорогу. И всё.

Он сел, стал вспоминать, как они добирались сюда, но вместо этого живо представил, что идет по поселку – быстро, но без суеты. Проходит сразу к Санькиному дому. Она во дворе возится с мотоциклом, а Женька помогает. Лёшка подходит к калитке, просит позвать кого-нибудь из взрослых, еще ничего не объясняя. Выходит Митрич. За ним – Санькин отец. Точно, их же отец привез! Как его? Дядя Володя вроде бы. Лёшка рассказывает, что случилось. Говорит он мало и только по делу. Дядя Володя сразу уходит собираться. Лёшка ждет, на Саньку с Женькой не смотрит, но чувствует взгляд девочки – полный уважения, даже восхищения, что вот, не побоялся же Лёшка один отправиться в путь через тайгу, не испугало его, что можно заблудиться или на зверя нарваться… на медведя, например. Но Санька ничего не говорит, только смотрит на него во все глаза. Молчит и Лёшка – зачем слова тратить?

Прибегает бабушка. Каким-то образом она всё уже знает, начинает охать, ахать и причитать, а потом, немного успокоившись и порасспросив об отце, обнимает Лёшку и громко говорит: «Но как же ты не забоялся один пойти? Я всю жизнь здесь прожила, и то бы не решилась, одна-то!»

На это Лёшка пожимает плечами: мол, что тут такого, вполне мужской поступок. И то, что он не болтает, что так скуп в словах, но на деле оказался мужественным и бесстрашным, еще больше прибавляет уважения в глазах Саньки, он это видит. И позор на канатке забыт навсегда.

– Всё! Пойду, – вскочил Лёшка. Но опять сел. Хорошо бы все же вспомнить дорогу-то.

От избушки надо будет пройти по косогору до сожженной лиственницы, где они отдыхали, потом повернуть налево и спуститься вниз по склону до распадка, вновь подняться на сопку – там есть полянка. Такая маленькая, с травой. Пройдя полянку, надо будет забрать влево и снова спуститься с сопки, а дальше всё просто: только четыре спуска и четыре подъема (или пять, засомневался Лёшка, но тут же одернул себя: какая разница, четыре, пять или десять, они тут все одинаковые – спускайся, поднимайся и опять спускайся), и всё, он в поселке. Главное, не сворачивать никуда. Они с отцом так и шли – вверх да вниз, никуда не сворачивая.

Лёшка осторожно, чтобы не потревожить отца, вернулся в избушку, взял спички, наполнил водой термос, прихватил банку с дегтем, чтобы комары не жрали. Взглянул на карабин, но брать не стал. Стрелять из такого он пока не умел и теперь жалел, что не попросил отца еще вчера поучить его – вот было бы кстати.

«Прийти бы в поселок еще и с ружьем! – размечтался Лёшка. – Совсем бы круто!»

Он поставил чайник с водой на лавку, рядом устроил полбуханки хлеба, тихо придвинул лавку поближе к топчану, чтобы отец смог дотянуться. Не похоже, что он опять был в обмороке, – дышал хоть и тяжело, но глубоко и ровно. Лёшка вышел из избушки, тихо прикрыв за собою дверь, немного постоял, ожидая, что отец вдруг проснется и позовет его, но отец не позвал. Лёшка набрал полную грудь воздуха, огляделся. Ровно и монотонно шумели деревья, безмятежно пели птицы, где-то далеко опять куковала кукушка.

Лёшка подтянул потуже лямки рюкзака и, не оглядываясь, быстро пошел по тропинке.

По косогору он почти бежал и примерно через час понял, что шли они вчера с отцом от лиственницы совсем недолго, в два раза меньше по времени, чем он сейчас, и шли медленно, а он бежит уже долго, и лиственницы всё нет. Лёшка остановился, отдышался, но возвращаться не стал: не хотелось терять время. Вспомнил, что, поднявшись по холму к лиственнице, они потом свернули вправо. Значит, необязательно возвращаться, а можно сразу пойти вниз по холму. Только если они пошли с отцом направо, то Лёшке надо взять налево, и пусть он выйдет немного в другом месте, но можно запросто пройти по распадку назад, до нужной тропинки, сопка ведь никуда не денется. Потом опять будет подъем, а уж там он разберется.

Лёшка стал спускаться по крутому склону, несколько раз опасно заскользил вниз, мелкие камешки с тревожным шорохом покатились из-под ног, но он не упал и не зашибся, спустился благополучно и оказался в распадке. Здесь они точно не проходили. Когда вчера поднимались, шли среди валунов, а здесь густо рос какой-то колючий кустарник. Лёшка было сунулся в него, но сразу ободрал лицо и руки, стал обходить. Шел долго, пока кустарник не поредел, тогда Лёшка юркнул в просвет, полез в гору, спотыкаясь на частых корнях. Скоро опять остановился. По его подсчетам, вот-вот должна была закончиться круча и начаться верхушка сопки, но подъем все тянулся, приходилось, поскальзываясь и спотыкаясь, забираться вверх. Наконец подъем закончился, лес поредел, идти стало легче. Лёшка пробежал вперед, ожидая увидеть тропинку вниз, но сопка, вопреки ожиданию, опять поползла вверх, и подъем был круче прежнего.

– Что за ерунда! – забеспокоился Лёшка. Появилось желание повернуть назад, пока не поздно и он недалеко ушел от избушки… Но он подумал о Саньке, о Женьке и решил всё же подняться и на этот холм, а там уже видно будет – идти дальше, если дорога покажется знакомой, или вернуться к отцу и ждать, когда за ними придут. А придут обязательно, бабушка, если их долго не будет, забьет тревогу.

Вдруг деревья расступились, и перед ним открылся крутой подъем, весь в крупных частых валунах, будто это был каменный водопад, лишь высоко впереди золотились на солнце стволы сосен. Лёшка забрался на один валун, перемахнул на другой, но оступился и больно ударился коленкой об острый выступ.

– Не хватало еще ногу сломать! – И он повернул назад.

Он решил вернуться к избушке, пока помнит обратную дорогу. Это казалось несложно, надо было лишь спуститься с холма, выйти к колючему кустарнику в распадке, пройти вдоль него и вновь забраться на сопку. Но, спустившись, никакого кустарника он не нашел.

Лёшка двинулся по распадку вперед, еще надеясь, что, спускаясь, немного взял в сторону, но, сколько ни шел, кустарника не было. Сел, привалился спиной к стволу, решив передохнуть и собраться с мыслями, опять прокрутил в голове весь путь от избушки сюда, пытаясь понять, где ошибается, но теперь вся дорога показалась ему такой запутанной, что он совершенно растерялся. Сидел долго, чувствуя, как тревога становится всё сильнее.

«Неужели заблудился?» – подумал он, но в страхе отогнал от себя эту мысль. Не мог же он заблудиться так быстро, в самом деле! Избушка где-то рядом, отец рядом.

Он поднялся, опять полез на сопку. И наверху чуть не заплакал: он оказался на голой, без единого деревца вершине. Здесь он точно еще не был. Ни с отцом вчера, ни один сегодня. И куда теперь? В какую сторону? Он сделал несколько шагов вперед и вдруг оказался на краю скалы. Спуститься тут было невозможно, надо возвращаться. Лёшка отдышался, огляделся. В какую бы сторону он ни смотрел, всюду были сопки, поросшие лесом. Он отошел подальше от обрыва, выбрал более-менее сносное место и медленно стал спускаться. Когда спуск закончился, Лёшка вышел к густо поросшему кустарником оврагу. Но тот ли это был кустарник или нет?.. Со дна оврага тянуло гнилой сыростью, здесь сильнее кусали комары, а мошки было столько, что казалось – сам воздух шевелится. Лёшка, отбиваясь, отмахиваясь от комаров и мошки, побежал от оврага, опять полез в гору. Нестерпимо хотелось пить, но решил сначала подняться, оглядеться. Он всё еще не верил, что заблудился.

Лёшка забрался на сопку. Здесь опять росли сосны, пихты и ели – и ничего не подсказывало дорогу назад, к избушке. Подул ветер, деревья угрожающе закачались. Лёшка посмотрел вверх, увидел, что небо затянуло светлой пленкой и по ней, скользя, будто по целлофану, плывут темно-серые облака.

Он глянул в телефон. Двенадцать десять. А вышел, когда еще не было восьми. Оказывается, он кружит по тайге больше четырех часов! Наверное, отец уже хватился, кричит, зовет, а подняться у него не получается – боль в спине не дает. Лёшка представил, как ругается отец, поняв, что сын ушел в тайгу. Он сейчас был бы рад услышать даже эту ругань, только бы не оставаться одному в лесу.

Он сделал несколько шагов, остановился, повернул назад, прошел совсем немного и опять остановился, потоптался на месте. Вдруг ноги сами собой подкосились, он сел, где стоял, опустил голову, зажмурился и почувствовал, как покатились из глаз слезы.