Санька действительно здо́рово водила, умело гнала мотоцикл по бездорожью и по едва заметным тропинкам среди деревьев, то сбрасывая, то вновь прибавляя скорость, объезжая рытвины и канавы или ухая в них так, что у Лёшки дух захватывало.

Скоро они остановились на крохотной лесной полянке, заросшей высокой травой.

– Дальше не проедем, – сказала Санька. – Пешком надо.

Идти было трудно. Лёшка то и дело спотыкался о какие-то корни, проваливался в какие-то ямки, невидимые глазу, царапал лицо и руки о колючие ветки каких-то кустарников. Пока шли, Санька ни на минуту не замолкала: рассказала, что живут они в городе, только отца редко видят, он почти постоянно в тайге, такая работа, вот и приезжают сюда на лето, чтобы с ним побольше побыть. Ну и с дедом заодно. Тут же перескочила на новую тему, стала говорить, что пока понятия не имеет, куда поступать после школы. Вот Жека давно решил учиться на охотоведа, чтобы сюда потом вернуться, а она всё еще в раздумьях. Вдруг спросила, знает ли он английский. Услышав ответ, заговорила на английском, и Лёшка удивился: произношение у нее было не хуже, чем у Рены. Не переходя на русский, призналась, что учить язык ей помогает мать – преподаватель английского в школе, но и самостоятельно она много занимается.

– Вот только книг на английском у нас почти нет, – пожаловалась Санька. – Жалко. Это хорошая практика, когда на иностранном читаешь.

Лёшка решил, что, как только вернется в Москву, вышлет ей книги. Он уже хотел сказать об этом, но наконец среди деревьев показался просвет – и вышли к обрыву.

Здесь сопки близко сходились крутыми каменистыми отвесами, образуя глубокое узкое ущелье. Лёшка подошел к краю, глянул вниз. Высота была примерно с пятиэтажку, по дну текла речка – совсем мелкая, вся в крупных валунах, будто во вздувшихся волдырях. С одного берега на другой был перекинут толстый канат, привязанный к стволам сосен.

– Как тебе наша канатка? – спросила Санька. – Впечатляет, да?

– Вы по нему туда, что ли?.. – Лёшка недоверчиво кивнул на противоположный берег.

– Зато самый короткий путь, – улыбнулась Санька. – Через поселок долго, на том берегу обрывов много. А там знаешь какая голубика! Сейчас, конечно, еще рано ягодам, но всё равно… Хочешь, покажу, как перебираемся?

Лёшка смотрел растерянно, он не знал, что ответить.

Скажи «да, хочу» – и самому надо будет лезть по канату, а то странно получится, если он останется, а девушка рисковать будет, не по-мужски как-то. А риск большой, если сорвешься, то уж точно разобьешься насмерть, никаких шансов выжить – и высота порядочная, и речка – сплошные камни вместо воды. А скажи «нет», новые знакомые подумают, что он струсил.

По-хорошему, он сейчас должен был первым перебраться на другой берег. Или Женька. Но лучше, конечно, ему, Лёшке, себя показать – и то, что это опасно, было бы даже на руку. Он живо представил, как неспешно подходит к канату, ловко обхватывает его руками и ногами, уверенно движется над обрывом, а на самой середине пути машет рукой; брат с сестрой с ужасом и восхищением за ним наблюдают, Женька показывает ему кулак, чтобы не выпендривался, Санька испуганно вскрикивает, закрывает лицо руками, а Лёшка беспечно улыбается и ловко перебирается на ту сторону. Он так размечтался, что не заметил, как Женька подошел к сосне, к которой был привязан канат, подергал узел. Очнулся только, когда услышал:

– Здесь нормально. А там не знаю. За зиму ослабнуть мог. Сейчас не надо, Сань. Давай пото́м схожу по берегу, проверю.

– Да нормально там! Сами же привязывали. Что ему сделается? – весело крикнула Санька брату. – Боишься, что ли?

– Не боюсь. Опасаюсь, – отозвался Женька серьезно.

– Сейчас проверим! – Санька быстро подошла к канату, он тянулся как раз на уровне ее глаз, повисела на нем, как на турнике, подогнув ноги, – канат со скрипом закачался, но держался он вроде бы надежно.

– Видишь, нормально! – улыбнулась Санька.

Она обхватила канат крест-накрест, легко подпрыгнула и, ловко перебирая руками и ногами, быстро оказалась на другом берегу – прямо как Лёшка в своих мечтах, вот только рукой не помахала.

– Эй! – крикнула Санька. – Всё нормально! Держится! – И она стала со смехом раскачиваться уже на той стороне.

Лёшка завороженно следил, как дергается канат, и злился: ему было досадно, что девчонка его опередила.

– Я теперь! – крикнул он недовольно.

Женька бросил на него быстрый взгляд, а Санька вдруг перестала смеяться.

– Ты это… кончай это, – сказал Женька.

– Не надо, Лёш! – крикнула Санька с той стороны. – Я сейчас к вам обратно.

Она шагнула к канату, но Лёшка оказался быстрее. Он сцепил руки, как это делала Санька, подпрыгнул и, обхватив веревку ногами, медленно стал двигаться к краю обрыва. И, уже зависнув над речкой, продвинувшись вперед едва на метр, глянул вниз, на камни, на воду, что змеилась между валунами, ярко блестя на солнце… От страха вдруг перехватило дыхание, на лбу выступил холодный пот, руки-ноги вмиг сделались ватными. Лёшка почувствовал, что еще секунда – и он сорвется, – таким непослушным стало тело.

– А-а-а!.. – жалобно простонал он, чувствуя, что руки и ноги сами собой разжимаются.

Тут Женька одной рукой вцепился в канат, другой схватил Лёшку за шиворот и с силой дернул на себя, свалил на землю и протащил несколько шагов, будто щенка за ошейник. Убедившись, что Лёшка в безопасности, он сразу отошел.

Лёшка сел, обнял колени и уставился перед собой в траву. Страх постепенно отпускал, на смену ему пришел стыд. Он готов был провалиться сквозь землю, лишь бы никого сейчас не видеть.

«Лучше бы разбился! Хорошо хоть, „мамочки“ не заорал!» – зло думал он.

Между тем Санька перебралась назад. И то, что она сразу пошла к брату, а на Лёшку взглянула лишь мельком, было лучшим доказательством, что и ей стыдно за Лёшку и теперь она будет считать его трусом и слабаком.

Он рывком поднялся. Если бы он сейчас был дома, в Москве, то быстро ушел бы отсюда и больше никогда не общался бы с этими людьми – в городе это просто. Но здесь бежать было некуда, и он так и остался стоять, пытаясь – безуспешно, впрочем, – напустить на себя наплевательский вид.

А Саньке на самом деле было очень стыдно. Только не за Лёшку, а за себя. «Тоже мне, дура какая, расхвасталась!..» – злилась она.

Она потому и подошла сначала к брату, что знала: он если не словами, то взглядом даст понять, что она хвастливая идиотка. Ей-то хорошо, она тут каждое лето, и не всегда так бодренько лазила туда-назад, а училась этому уйму времени и сначала трусила как ненормальная, и вообще… А тут – нетренированный человек, который, может, никогда в жизни ничего подобного не делал! А если бы он сорвался?.. Ей очень хотелось, чтобы брат и даже Лёшка ее обругали сейчас, она это заслужила, – но Лёшка молчал, и вид у него был совсем потерянный. И Женька тоже ругаться не стал, лишь глянул хмуро и едва заметно покачал головой.

Лёшка, уловив это движение, решил, что так брат и сестра без лишних слов вынесли ему приговор. «Ну и пусть! Подумаешь! Плевать!» – разозлился он. А вслух сказал:

– Ну что? Поедем обратно?

– Поехали, – сразу отозвалась Санька.

По тому, как она быстро откликнулась, Лёшка еще сильнее убедился, что ей за него стыдно.

Молча вернулись к мотоциклу. На обратном пути Санька всё еще испытывала неловкость за себя и уже не лихачила, а вела «ижуху» осторожно и бережно, притормаживая на поворотах и медленно набирая скорость. И в этом Лёшка опять разглядел брезгливое к себе отношение.

«Действительно, как еще можно труса везти? Только так – аккуратненько, чтобы в штаны не наложил…» – И он совсем затосковал.

Дома уже был отец, он привез с собой щенка лайки. Назвал его Лютый – в честь будущих великих охотничьих достижений. Щенок еще плохо держался на лапах, но был любопытным – носился по всему дому, заваливаясь на поворотах. У него был пушистый мягкий мех, от переносицы тянулась нежная белая полоса, голова, спина и уши были серые, а на боках, словно солнечные зайчики, лежали белые пятна. А глаза у Лютого были небесно-голубые, удивленные. Он ненадолго отвлек Лёшку от мрачных мыслей. Но когда Лёшка вытаскивал перепуганного Лютого из погреба (бабушка открыла крышку, чтобы достать к ужину банку соленых огурцов), то опять загрустил – вот и Женька так же тащил его за загривок.

Лишь новость, что завтра с утра они с отцом вдвоем уйдут на «дачку», немного его утешила: в ближайшие два дня не надо будет встречаться с ребятами.