Как-то Ромка объяснял Лёшке теорию одноэлектронной вселенной Ричарда Фейнмана. Ромка серьезно занимался физикой и собирался после школы поступать в Бауманку. Объясняя теорию, он рисовал в тетрадке кривые красными и синими чернилами. Лёшка в физике и математике был слаб, из объяснения понял лишь, что каким-то образом один электрон может находиться попеременно в разных точках пространства. И это, пожалуй, всё, что он понял.

Теперь он и сам будто превратился в такой электрон, и его сознание находилось попеременно в разных точках пространства.

Одно его «Я» брело наугад по тайге, не думая совсем ни о чем, а лишь следило за тем, чтобы не споткнуться и не упасть. Другое «Я» испытывало ужас от того, что с ним происходит. Третье вспоминало Москву, одноклассников, разные смешные истории, которые происходили с ними. Четвертое мечтало, будто всё это приключение уже закончилось, что Лёшка в Ушаковке, напившись и наевшись до отвала, заваливается спать и в комнате вкусно пахнет травами. Пятое представляло весь путь, который он уже проделал по тайге, попутно вспоминая увиденное: зайца, бе́лок, голые кости большого зверя, дупло, где ночевал в первую ночь, подъемы и спуски и те далекие дали, в которые всматривался, сидя на дереве. Еще одно «Я» вспоминало мать, отца, бабушку, стариков под Владимиром и просило у них прощения за причиненное горе – эта часть сознания словно уже находилась в будущем в тот момент, когда мать узнаёт о его гибели. Лёшка видел глаза матери – было жутко в них смотреть, и он старался поскорее выйти из того пространства, в которое это «Я» погружалось, потому что сразу накатывала душная липкая тоска и она изматывала больше всего, уничтожая последние силы. Но было еще одно «Я», которое безоговорочно верило, что всё закончится благополучно, – оно включалось в тот момент, когда Лёшка думал о Саньке. Почему так, он не понимал, ведь между ними, как уродливый шрам, висела канатка, мысли о которой совсем недавно вызывали чувство едкого стыда; но нет, канатка забылась, словно и не было, а помнилась только Санькина улыбка, взгляд, дерзкий, но и веселый, и ласковый, и как она смотрит на Лёшку, и ее голос.

В таком раздерганном сознании он провел в тайге четвертый день, бредя машинально, лишь бы идти. Днем вдруг набрел на целый муравьиный город. Муравейников, огромных, почти Лёшке по пояс, было пять, и возведены они были среди сосен, на небольшом расстоянии друг от друга. Лёшка присел рядом с одним из них, ткнул туда травинкой, чтобы потом попробовать муравьиный сок, как делал в лесу под Владимиром. Но здесь этот номер не прошел: по травинке сразу поползли муравьи, облепив в один миг ее всю, ловко перебираясь с нее на Лёшкину руку. Он вскочил, почувствовав болезненные укусы в шею, в лицо, на руках и даже на груди под курткой. Пришлось поскорее ретироваться, и потом еще долго он стряхивал с себя таежных рассерженных воинов, свирепо защищавших свой город от чужака. Но скоро он забыл про муравьев. Опять брел медленно, еле переставляя ноги, путаясь в траве, цепляясь за каждую малую веточку.

Другой раз он пришел в себя, увидев, как, показавшись на несколько мгновений среди туч, садится солнце. Лёшка плюхнулся на землю, стиснул голову руками и стал вспоминать, с какой стороны в поселке он видел восход и закат. Подумал, что если определит стороны света, то можно будет понять, куда двигаться дальше. Вспомнил, как ярко светило утреннее солнце в его окно, когда Санька с Женькой пришли знакомиться.

«Значит, надо идти не на закат, а в противоположную сторону! Так рано или поздно можно выйти к поселку!» – воскликнул про себя Лёшка, наблюдая, как солнце погружается в тайгу. Он с трудом поднялся, повернулся спиной к закату и пошел.

И тут опять ожил проклятый тролль.

«Давай-давай, – сказал он. – Ты же крутой, всё наконец-то понял. И скоро будешь у бабушки, лопать за обе щеки. И про свои приключения рассказывать».

Лёшка остановился в нерешительности, потоптался на месте.

«Только ты не подумал вот о чем: с какой стороны вы с отцом вышли из поселка. Ты же только про канатку думал, да? Под ноги смотрел и комплексовал!»

«Там ведь речка есть, – возразил Лёшка. – Надо найти речку».

«Вот лузер! – засмеялся тролль. – А если не найдешь?»

Лёшка помотал головой, пытаясь отогнать мерзкий голос. Но тот не унимался:

«Вот сейчас солнце сядет. А завтра опять тучи весь день. Как узнаешь, в какую сторону идти?»

«Отвали. Ты прав, – поморщился Лёшка. – Между прочим, можно еще по деревьям стороны света определять. Дед учил. Где ветви гуще, там юг, а где реже – север».

«А толку? – хмыкнул тролль. – Ты всё равно не знаешь, на север тебе или на юг. А теперь протри очки и посмотри на эти свои деревья».

Лёшка послушно поднял взгляд, но сколько ни смотрел, так и не смог определить, где ветви растут гуще, а где реже, ему казалось, что со всех сторон они растут одинаково.

«Еще по мху можно определять!» – чуть не плача, воскликнул Лёшка.

«По мху-у?!» – потешался тролль.

Лёшка беспомощно осмотрелся. Мха на деревьях тоже не было. Лёшка сел, стараясь не поддаваться панике, опять охватившей его. Он понимал только одно: всё, что ему остается, это идти хоть куда-нибудь, по возможности беречь силы и не сдаваться. Он поднялся, постоял в нерешительности, но всё же отправился на восход, стараясь ни о чем больше не думать.

Уже в сумерках, спустившись с пологого холма в низину, долго брел по ней, удивляясь, что подъем никак не начинается. Здесь было почти темно: деревья так близко росли друг к другу, что кроны их полностью заслоняли небо. Под ногами чавкало, и Лёшка несколько раз по щиколотку провалился в липкую вязкую жижу. Но главное – здесь было не продохнуть от мошкары и комаров. Лёшка уже два раза намазался дегтем, но это мало помогло – и он всё ускорял, по возможности, шаг, чтобы выбраться из этого гиблого места.

Наконец деревья кончились, и Лёшка уперся в отвесную каменную стену. У подножия скалы росли чахлые деревца и мелкий кустарник. А макушку видно не было, она терялась в темноте, среди низких облаков.

О том, чтобы подняться по отвесной стене, даже думать было нельзя. Надо было обходить. Но идти было трудно: тут густо рос колючий кустарник, торчали из земли громадные валуны, будто разбросанные в беспорядке шлемы воинов-великанов, к тому же воздух был пропитан удушливой гнилой сыростью.

Вдруг Лёшка услышал странный звук. Он уже привык к шуму леса и звуков его почти не замечал, как не замечает житель мегаполиса ровного и никогда не прекращающегося шума города. Этот же звук был таким, будто из крана тонкой струйкой лилась в раковину вода. Лёшка пошел на звук, он привел к самому подножию скалы, где из расщелины на уровне глаз бил ключ, звонко срываясь тонкой струйкой вниз, на камни.

Лёшка подставил ладони, умыл лицо, стал пить – вода была ледяной, сладкой, у него сразу свело зубы, но он все пил и пил, пока не напился. Достал из рюкзака термос, вылил дождевую воду, набрал ключевой. Он двигался медленно, поскольку смертельно устал, да и торопиться было некуда. Присел на камень, подумал без интереса: а вдруг этот родник, падая на землю, становится ручьем, а потом речкой, и если пойти вдоль воды, можно оказаться в поселке? Поднялся, побрел прочь от скалы, пытаясь между нагромождением камней отыскать ручей. Но вернулся опять к ключу – ручья нигде видно не было, и если он протекал, то глубоко под камнями, найти его было невозможно.

Здесь, под нависающими почти над самой головой выступами скалы, было относительно сухо. Но надо было спасаться от гнуса, да и ночь скоро. Лёшка поднялся, побрел вдоль стены, решив найти подъем, забраться повыше и там попробовать развести костер. Спички наконец-то подсохли. Лёшка, проверяя, достал из кармана коробок, зажег одну – спичка не сразу, но загорелась, и было радостно держать в руке горячий огонек.

Шел долго, пробираясь сквозь густо наваленный бурелом, беспокойно посматривая на стремительно темнеющее небо. Но вдруг поскользнулся, нога поехала вниз, больно застряла меж камней. Лёшка дернулся, неловко взмахнул руками, и задетые очки соскользнули куда-то под ноги. Он долго не мог их отыскать, шарил в темноте, раня пальцы. Пришлось опять зажечь спичку, но и при ее свете очки нашлись не сразу. Когда же, нащупав оправу, он поднял ее за дужку и поднес к лицу, то принял произошедшее с усталой обреченностью: левой линзы не было совсем, правая, хоть и держалась в оправе, треснула. Лёшка надел испорченные очки, зажмурив левый глаз, опустился на колени, достал спичку, но она выскользнула из пальцев, вынул из коробка еще одну, та никак не зажигалась, пришлось доставать новую. Зажег, стал опять шарить рукой по земле, надеясь, что стекло не разбилось, а всего лишь выпало. Но нет – линза была расколота, осколки рассыпались на плоском камне и светились от огонька спички глянцевым светом. Огонек обжег пальцы, Лёшка потряс рукой, схватился, как учил его дед, за мочку уха – так боль от ожога сразу меньше чувствовалась.

Лёшка побрел дальше, зажмурив левый глаз. Движения его стали еще более неловкими, суетливыми, голова сильно кружилась, и он, пока выбрался из бурелома, несколько раз пребольно упал.

Наконец вышел к пологому подъему, медленно полез по нему, высматривая пригодное для костра место. Стоило приоткрыть левый глаз, как голова начинала кружиться еще сильнее. Это было странное ощущение, когда один глаз видел всё ясно и четко, другой – словно сквозь воду.

Лешка заметил справа от себя громадный валун, одной стороной вросший в землю, а другой нависающий над косогором. Он образовывал что-то вроде террасы. Лёшка поднырнул под каменный навес. Здесь было сухо и достаточно места, чтобы разместиться, но даже обрадоваться этому сил не было. Он решил до утра никуда отсюда не уходить, а продолжить подъем уже с рассветом. И, будто одобряя это его решение, опять припустил дождь. Лёшке он был уже не страшен, вот только костер разжигать было не из чего, а пойти за хворостом вниз – о таком даже думать не хотелось. Лёшка так измотался за эти дни, что ни холод, ни комары не помешали ему ненадолго задремать под тихий шорох дождя.

Очнулся глубокой ночью. Опять снилось что-то, но сон не запомнился. Тело трясло в ознобе, болела голова, руки и ноги окоченели так, что он их не чувствовал. Пришлось выбираться из укрытия.

Хорошо хоть дождь перестал. Лёшка привычно поприседал, побегал на месте (если, конечно, это можно было назвать бегом), про себя усмехнулся, что никогда еще не занимался спортом так часто. Когда разогрелся, набрал веток и стал разжигать костер. Извел полкоробка, но пропитанные влагой веточки лишь шипели. Лёшка в досаде раскидал их, опять забрался под терраску, решив, что, когда рассветет, поднимется на вершину горы и попробует устроить костер уже там. Скрутило живот, да так сильно, что Лёшка скрючился, заскрипев зубами. Через несколько минут немного отпустило, но тело покрылось холодным потом, на лбу выступила испарина. Вновь затрясло от холода. Лёшка медленно выбрался, хотел опять размяться, но кружилась голова, тошнило. Он опустился на колени, согнулся, прижав руки к животу. Поднялся ветер, улегся ненадолго и вновь зашумел. Зашумел – и снова притих, будто кто-то огромный, невидимый глубоко вздохнул два раза – то ли сочувствуя Лёшке, то ли просто во сне. Лёшка заполз под навес, улегся, притянув колени к подбородку, – так было немного теплее. Он всё еще прислушивался, не повторится ли вздох. И вдруг зашептал жалобно, обращаясь сам не понимая к кому:

– Помоги мне выбраться! Пожалуйста! Помоги!

Полежал еще немного, но опять сел, скрестив на груди руки, зажмурив левый глаз, посмотрел на небо.

Прямо перед ним висела круглая луна, отчетливо были видны на ее поверхности темные пятна-кратеры. Облака вокруг бледно светились, и были они как снежные горы, поднимающиеся со дна черной пропасти, а там, на самом ее дне, будто далекие огни гигантского фантастического города, мерцали звезды.

Лёшка вспомнил, что уже видел нечто похожее однажды. Они с мамой возвращались домой на самолете. Лёшка проснулся тогда среди ночи, глянул в иллюминатор. Далеко на горизонте, почти на уровне глаз, висела полная луна, под крылом плыли подсвеченные ею облака, а еще глубже сквозь прорехи светились частой яркой россыпью, как звездное небо сейчас, огни незнакомого города.