Это была одна из самых коротких летних ночей, и длилась она всего ничего. Но для Лёшки – самая длинная ночь в его жизни. И наступила она внезапно – вот только несколько минут назад еще можно было различить траву и камни, и деревья вокруг не стояли сплошной черной стеной, а видны были стволы и ветки, подсвеченные тускло-матовым светом. И вдруг, будто черное покрывало на всё вокруг накинули, – сразу стало темно, «не видно ни зги», как сказал бы дед. Лёшка так и не успел найти место, пригодное для ночлега, – опять дупло или, может быть, пещерку… хоть что-нибудь, чтобы можно было укрыться от моросящего весь день дождя и переночевать в относительном тепле и сухости. Оставалось только одно: забраться на дерево и там переждать ночь. О таком ночлеге им тоже рассказывал Котелок.

«Правда, это уже крайняя мера, – говорил преподаватель. – Если ничего не найдете подходящего, если не сможете разжечь огонь, то хоть это… Только обязательно привяжите себя к дереву, чтобы во сне не упасть», – добавил он.

После урока они с Ромкой вдоволь нахохотались, представляя в лицах, как Котелок привязывает себя к дереву – с его-то круглым пузом…

Но сейчас совет преподавателя совсем не казался смешным. Спички так и не высохли, а если бы и высохли – всё вокруг было напитано дождем, какой уж тут костер… Хорошо хоть, подходящая елка оказалось рядом – ее крепкие и толстые ветки кривились совсем невысоко от земли, и сама она будто стелилась по сопке. Лёшка забрался повыше, уселся поудобнее, вытянул ремень из штанов. Но оказалось, что его длины не хватит пристегнуться к стволу. Ствол был довольно мощный, ремень вокруг него едва сходился, куда уж тут самому втиснуться. А на деревьях, чей ствол был потоньше, ветки казались прутиками – попробуй удержись.

«Что за бред Котелок нес?! – разозлился Лёшка. – Чем, интересно, он привязывался?» Хотя Котелок-то небось веревку с собой носил и в лес без снаряги не совался.

Злись не злись, деваться было некуда. Ничего более подходящего он всё равно сейчас не нашел бы – и Лёшка решил все же как-то устроиться здесь. Однажды он набрел в Интернете на объявления, в которых предлагалось провести ночь в «уютной хижине на дереве». Посмотрел тогда и фотографии – действительно, хижины были построены прямо на деревьях, на террасах стояли столы и стулья, висели гамаки, горел свет…

«Сюда бы такую хижину!» – мечтал Лёшка, ложась животом на ветку и пытаясь себя к ней привязать. Кое-как это ему удалось. Но пролежал так не больше пяти минут: мышцы от напряжения стало сводить, даже дышать было почему-то трудно, да и руки-ноги он скоро совсем перестал чувствовать – они вмиг затекли и окоченели. Лёшка отстегнулся, помассировал живот, потер себя за плечи, подрыгал ногами. Снял рюкзак, положил его под себя, опять попробовал устроиться на ветке – но всё равно было неудобно. И холодно, холодно! Жесть как было холодно! Не выдержав, Лёшка сполз на землю, стал размахивать руками и приседать, чтобы согреться.

Вдруг заскрипело, зашевелилось что-то неподалеку – и через мгновение он опять сидел на дереве, расширенными от ужаса глазами всматриваясь в темноту и прислушиваясь. Сидел не шевелясь, долго. Даже холода не чувствовал. Вдалеке бушевала гроза и мелькали оранжевые сполохи, но здесь лес был удивительно тих, только шелестел вокруг дождь. Впрочем, Лёшке всё равно казалось, что кто-то ходит в темноте за деревьями, смотрит на него, дышит. Даже сил обрадоваться, что гроза прошла стороной, не было. Он покрутил руками, посгибал и поразгибал ноги, растер грудь, плечи – но это помогало мало, становилось всё холоднее.

«Будь что будет», – решил он и опять спустился на землю. Постоял, чутко прислушиваясь, поразмялся, побегал на месте, высоко поднимая колени, пока немного не согрелся. Опять полез на ветку, думая о том, что сидеть на дереве – это полная ерунда и спасти его такая ночевка может разве что от волков. Вроде бы только они по деревьям лазать не умеют. А все другие звери – медведи, рыси, тигры – лазают по деревьям вполне ловко, сколько раз по телику видел.

Так он и скакал туда-сюда до самого рассвета: едва разогреется на земле и опять забирается на ветку – на дереве было всё же спокойнее. Вот только за всю ночь ни минуты поспать не удалось.

Вырубился уже утром, когда высветилось небо, деревья выступили из мрака, дальняя гроза совсем ушла, дождь наконец-то перестал и на все лады заголосили птицы. Почему-то именно птичье щебетание его успокоило – они так привычно пели, будто в деревне под Владимиром. Спал долго, явно не один час. Проснулся внезапно, будто кто-то в бок толкнул, и сразу услышал (или показалось?.. нет, не показалось!), что где-то далеко пролетел вертолет – звук появился на миг и пропал. Лёшка замер, боясь пошевелиться. Потом медленно спустился на землю, прислушался. И ура! Звук повторился. Он нарастал, приближался – уже слышен был свист работающих лопастей, рассекающих воздух.

– Эй! – заорал Лёшка, забыв, что стоит под густой кроной и что с вертолета его точно сейчас не увидят. – Э-э-э-эй! Я здесь! Стойте! Я здесь! Э-э-э-й! – и чуть не присел, так близко прошел вертолет над верхушками деревьев, можно было даже различить заклепки на днище.

Но вертолет скользнул мимо и пропал. Лёшка бросился за ним, задирая голову, падая, расшибая коленки, но опять вскакивал и всё бежал, бежал вверх по склону за быстро удаляющимся спасительным звуком. Как назло, деревья всё не кончались, а сделались даже гуще, и никакой полянки, ни проплешины, где можно было бы выскочить на видное место. А ведь они искали его! Наверняка этот вертолет был не просто так! И хоть звук давно пропал, Лёшка упрямо поднимался, пока не оказался на вершине сопки. Здесь, выбрав дерево повыше, полез на него. Хоть и кружилась голова, и мутило от усталости, он взобрался на самую верхотуру, посмотрел в ту сторону, куда улетел вертолет, и обрадовался, увидев его еще раз – едва заметной точкой, матово поблескивающей в небе. Он летел над далеким, но приметным утесом без единого дерева на вершине – утес выступал над сопками, будто скалистый остров посреди зеленого океана. Вертолет скрылся за горизонтом, но Лёшка теперь знал направление, куда идти! Ничего, что далеко! Время от времени он будет так же забираться на деревья и сверять путь. Он спустился – и застонал, вспомнив, что впопыхах бросил вещи там, где ночевал.

– Лузер! – обругал себя Лёшка и кинулся вниз по сопке. Но нашел вещи не скоро, а проплутав еще добрый час, пока, уже отчаявшись, не наткнулся на них случайно. Надев рюкзак, вновь полез на сопку, нашел дерево, откуда увидел утёс, и шел в том направлении до самого вечера, боясь остановиться даже на миг, словно хотел догнать вертолет.

Голод сделался нестерпимым. Лёшка машинально смотрел под ноги, пытался подбирать какие-то шишки, но все они были пустые, подгнившие, черные от времени и дождя. Забрел в малинник, но там еще не было даже завязи: рано. Вспомнив, как в детстве лазали на лиственницу за «кисличкой», обрадовался, набрал целую охапку лиственничных веток и жевал, жевал щекотные зеленые иголки сосредоточенно, пока не свело рот. Отпивал из термоса по глоточку и жалел, что дождь перестал: набрать воды сделалось негде.

Шел, шел, устал совсем, хотя казалось, что сильнее устать уже невозможно, а утес почти не приближался, как заколдованный.

И только когда опять полезли на сопки тучи, цепляясь за верхушки деревьев, когда дохнул влажный ветер, обещая скорый дождь, он понял свою ошибку: надо было не идти весь день вслед улетевшему вертолету, а найти сопку, где не росли бы густо деревья, а лучше совсем голую вершину, там просушить спички, развести большой костер – и тогда бы с вертолета увидели огонь и пришли бы на помощь.

Поняв это, Лёшка из последних сил побрел к вершине. Но, поднявшись, увидел густые заросли – ни полянки, ни просвета между деревьями. Живот начинал болеть. От лиственницы, наверное, а может, просто от голода.

Вдруг он остановился, зажал нос пальцами, задышал ртом, почувствовав неприятный запах – будто канализацию прорвало. Лёшка раздвинул кустарник, сделал несколько шагов вперед – и отшатнулся. Прямо перед ним под деревом торчали из обрывков перегнившей шерсти мощные обглоданные ребра, голый череп таращился пустыми глазницами, и в них ползали мухи.

Лёшка попятился, повернулся, быстро пошел прочь. Его едва не стошнило, и, отойдя в сторонку, он долго отплевывался зеленой лиственничной слюной и переводил дыхание. Живот разболелся сильнее, и Лёшка решил, что теперь будет только пить, чем тянуть в рот что попало, – и тут же ему представился огромный желтый бигмак с двумя сочащимися котлетами и бахромой салата по ободку. Тьфу! Он взобрался на соседнюю сопку, которая снизу казалась менее заросшей, но и там нашел только едва проходимые заросли.

Вновь, словно подкрадываясь, стал накрапывать дождь. Лёшка допил воду, вкопал термос. И это всё, на что его сейчас хватило. Силы разом оставили его. Он сел, потом повалился на бок согнувшись, прижав колени к подбородку. Вспомнил жуткий оскал мертвой головы. Но даже испугаться толком или испытать брезгливость он уже не мог – так сильно устал. Он задремал, но холод не пустил уснуть надолго.

Ближе к ночи дождь притих, потом прекратился совсем. Лёшка заставил себя подняться и побрел в темноте, стараясь придерживаться того направления, по которому улетел вертолет, хлюпая раскисшими кроссовками, оставляя за собой в траве темную полоску следов. Быстро темнело. Темнота, казалось, исходила от самой земли – уже почти неразличима была трава и основания деревьев, но чем выше к небу, тем светлее оставались стволы. С каждой минутой тьма заползала по ним, поднималась все выше, медленно гася макушки деревьев, а навстречу тьме, исходящей от земли, уже почти очистившееся от туч, наползало небо, разгорались, надвигаясь на землю, звезды.

Лёшка шел в темноте. Деревья выступали навстречу, причудливые и пугающие – грозными великанами с крючковатыми носами, сгорбленными чудищами с раззявленными ртами. Лёшка вздрагивал, но, медленно приближаясь, понимал, что это какая-нибудь елка или сосна.

Кажется, его было уже ничем не пронять, но место, куда он вышел, заставило остановиться в испуге.

Он уже видел такое раньше, оглядывая сверху склоны сопок: на темно-зеленой шерсти тайги вдруг замечалось грязно-рыжее золотушное пятно высохших деревьев. Что с ними случилось, почему они погибли – было ему непонятно. Но когда он выбирал дорогу, то старался обходить эти пятна стороной, боялся даже днем приблизиться к мертвым деревьям, а сейчас, ночью, вдруг оказался среди них. Они торчали вокруг, как скелеты гигантских рыб, и головы их были спрятаны в земле, а наружу выступал хребет, весь в мелких тонких костях. И хоть Лёшка понимал, что это всего лишь стволы и ветки, что это просто деревья и ничего страшного в них нет и что можно подойти, дотронуться, ощутить теплый еще ствол и никто при этом не откусит руку и не пробьет грудь, он всё равно ничего с собой поделать не мог: деревья вызывали ужас.

Лёшка задумался.

Высохшие деревья стояли на пути, обходить их не было сил, да и непонятно, как далеко это мертвое пятно тянется. Но если он сейчас перестанет паниковать, разожжет костер (сухие деревья даже очень кстати, ветки их легко ломаются и хорошо горят) и будет ждать рассвета? Его ищут, он это точно знает. Если он разведет большой костер, с вертолета его обязательно заметят.

– А что, если…

Лёшка уже потянулся к карману за спичками, но остановился.

«Нет, подожди. Подумай сначала», – сказал он самому себе, и сейчас его голос был подозрительно похож на голос Котелка.

«Да ладно, хорошая мысль, – опять ожил тролль и противно хихикнул. – Что тут думать – делай! Ты посмотри, как шикарно может получиться! Поджигаешь сухое дерево, оно разгорается, огонь перекидывается на другое, потом на третье… Скоро весь этот сухостой будет гореть жарко и ярко. В темноте огонь заметят спасатели. Прилетят и тебя, придурка, найдут. Поджигай давай! Спички только сначала высуши, а то черкашку совсем прикончишь. Помнишь, как Котелок спички учил сушить?»

«Вертолеты ночью не летают… – робко возразил Лёшка, – наверное… До утра всё это выгорит. И никакого толку не будет».

«Кто тебе сказал, что не летают? – усмехнулся голос. – С чего ты взял?»

«Мне так кажется».

«Чухня! Огонь далеко будет виден. Ночью гораздо дальше, чем днем! До неба поднимется. Заметят».

«Не буду я поджигать. А если пожар? Огонь на верхушки деревьев перекинется – и всё тогда! Я слышал о таком. Верховой пожар называется. Самый страшный пожар. Его остановить невозможно. Лучше найду поляну и уж там костер разведу».

«Не найдешь ты поляну».

«Найду», – упрямо мотнул головой Лёшка.

Голос замолчал. Потом опять начал:

«Верховой пожар страшен, когда ветер. А ты послюни палец, подними кверху. Есть ветер? Хоть малюсенький ветерочек?»

«А вдруг поднимется? Ты что, ветер предсказать можешь? Или умеешь им управлять? А ты можешь гарантировать, что ветер в мою сторону не подует? – опять разозлился Лёшка. – Нет? Не можешь? Тогда заткнись! Не буду я деревья поджигать, понял?»

«Ну и сдыхай тут!» – ухмыльнулся тролль.

Лёшка не ответил. Не снимая рюкзака, опустился на землю, глянул вверх. Голые ветки почти не мешали ему смотреть, и небо перед ним распахнулось всё, от края до края. Лёшка поискал глазами Гончих Псов, потом Большую Медведицу, нашел, улыбнулся. Находить созвездия его научил дед. Сейчас, вспомнив деда, бабушку, речку всю в солнечных бликах, Лёшка еле сдержался, чтобы опять не разреветься как девчонка.

От голода и слабости мутило нещадно. Лёшка глубоко задышал, чтобы как-то справиться с тошнотой, отпил воды из термоса малюсенькими глотками, катая ее за щекой, согревая.

Лёшка не сомневался ни минуты, правильно ли поступил, когда пошел за вертолетом. Он не мог знать, что вертолет, пролетев несколько километров вперед, сделал круг и повернул к Глухариной поляне, которая как раз осталась у Лёшки за спиной. А Лёшка все шел и шел и был уверен, что, если не собьется с намеченного пути, обязательно выйдет к людям. Эта надежда давала ему силы, но он с каждым шагом уходил все дальше в сторону – за пределы круга поиска, намеченного спасателями.

Поднялся ветер, с костяным стуком закачались вокруг мертвые деревья. Лёшка вынул из нагрудного кармана куртки телефон. В лунном свете монитор зловеще поблескивал, словно фантастический прибор из приключенческого фильма.

«Круто смотреть приключения по телику! – усмехнулся Лёшка. – Особенно когда не знаешь, чем закончится».

Он попробовал вообразить, что смотрит про самого себя фильм: как заблудился, как пытался выйти из леса, как вышел героем-победителем, но будущее было настолько непредсказуемо, а гибель – его гибель, не киношного героя – настолько реальна, что он испугался и бросил фантазировать.