Ему казалось, что заберется он на сопку быстро, но прошло почти два часа, пока оказался на вершине. Поднявшись, устало повалился на траву, скинул шляпу, подставил лицо теплому ветру. Тело, изъеденное по́том, зудело и чесалось. Лёшка разделся по пояс, как мог вытерся футболкой. Стало легче, и он не сразу опять оделся, хоть и донимали комары и мелкая мошка. Еще пугали мухи. Здешние мухи не были похожи на своих московских хилых сородичей: здоровые, зловеще сверкающие на солнце зелено-коричневым брюшком, хоботок как жало, – и жужжали они с угрозой, будто маленькие реактивные самолеты.

Вдруг прямо над собой он услышал возню, треск сучьев и странное цоканье, быстро вскинул голову и заметил двух белок. Белки готовились к драке. Они замерли друг против друга и ругались, резко дергая хвостами: то одна кинется вперед и замрет, то другая покажет зубы. Это был почти механический звук, как у заводных игрушек. Даже удивительно, что его издавали живые существа. В этом противостоянии было что-то жуткое. Вроде белки не дрались, но смотреть на них было не по себе. Но вот та белка, что поменьше, не выдержала и дала дёру, за ней кинулась соперница, и обе исчезли среди деревьев. Только когда они пропали из виду, Лёшка опомнился, опустил голову.

– Жестя-а-ак! – протянул он.

Он привык относиться к белкам как к ручным зверькам, которых забавно кормить с ладони в парке, но здесь это были не ручные милые и пушистые зверушки, а агрессивные хищники, готовые перегрызть друг другу глотку.

– Ну и белочки! – усмехнулся Лёшка.

Белки скрылись, и ему стало смешно. Он понял, кого они ему напомнили. Так двое пацанов перед дракой показывают друг другу кулаки – у кого больше – и наперебой угрожают один другому на словах, кто громче.

Но Лёшка почти сразу забыл о белках. Он огляделся в поисках дерева, на которое можно забраться, увидел недалеко от себя, почти на самом склоне, огромную ель. Лапы ее касались земли. Сосны же напоминали львиные хвосты с кисточками – так высоко от земли начинались их ветви. Туда невозможно было подняться. Лёшка вспомнил елку в Кремле, куда несколько лет назад ходил с одноклассниками. Там тоже была примерно такая – высокая, до самого потолка, но они с Ромкой на нее едва глянули, им было интереснее донимать девчонок, взрывая хлопушки у них над ухом.

Лёшка пошел к елке. Скинул рюкзак, кое-как пробился сквозь колючие лапы, корябающие лицо и руки, к самому стволу, ухватился за нижнюю ветку, подтянулся, встал, обхватив ствол руками, и медленно полез вверх, как по лестнице. Он забирался всё выше и почему-то думал, как бы не встретить здесь еще одну белку – а то заметит, что кто-то лезет в ее дом, да как даст по физиономии! Но никто на него не набросился. Вот только кожу содрал на ладонях до крови.

Когда оказался почти на самом верху, понял всю нелепость затеи: еловые лапы росли так густо, что смотреть сквозь них было почти невозможно. Он попробовал раздвинуть ветви, но даже наверху они были слишком толстые и не поддавались. Да и сил не было: он уже давно бродил, в животе урчало, голова немного кружилась – то ли от жары, то ли от голода. Чтобы что-то рассмотреть, надо было или ползти по ветке хотя бы до середины, или уж спускаться с позором. Лёшка помедлил немного и всё же решился продвинуться вперед. Ветка под его тяжестью закачалась, и он еле удержался. Он лег на нее животом, прижался, судорожно вцепившись руками и ногами, и осторожно протянул вперед руку, раздвинул хвою, стал смотреть вперед – дороги не было, лиственницы не было, поселка не было. Не было ничего, никакой подсказки, куда идти дальше. Перед ним уплывали к горизонту сопки, густо заросшие лесом, темно-зеленые в начале, но чем дальше откатывались они, тем светлее становилась тайга, и вдалеке волны ее почти сливались с синевой неба.

У Лёшки сильнее закружилась голова от такой высоты и дали, он цепче ухватился за ветку, посмотрел вниз. От дерева, где он укрепился, лес будто сползал махровым ковром, а дальше тянулся густо-зеленой лентой по расщелине, мягким полукругом огибающей сопку справа. Склон тот был почти безлесным, и там вдруг сверкнуло что-то – ярко вспыхнуло и погасло. У Лёшки от волнения сильно забилось сердце, он еще сильнее напряг глаза, но, сколько ни всматривался, вспышка не повторилась.

«Что это могло быть? – гадал Лёшка. – Может, это озеро у избушки?»

И он начал было фантазировать про озерцо, домик там, где увидел свет, но тут же оборвал себя: озерцо было на сопке, и его со всех сторон окружали сосны, а солнечный всплеск он видел где-то в середине безлесного склона. Вдруг подумал: ведь это было похоже на то, как луч солнца отражается в лобовом стекле машины… или в зеркале заднего вида, например, мотоцикла!

«Точно! – заволновался Лёшка и стал быстро слезать с дерева. – Значит, там дорога! И если можно по ней проехать (а что еще могло так сверкнуть и больше не повториться?.. Конечно, там кто-то проехал!), значит, дорога обязательно выведет к людям».

Спустившись, Лёшка быстро накинул на плечо рюкзак, бегом припустил вниз по склону. Кроссовки скользили, Лёшка падал, ушибаясь и обдирая ладони, но тут же вскакивал и опять бежал вниз, от радости и волнения почти не замечая боли. Спустился в распадок. Здесь среди деревьев опять плотной колючей стеной рос кустарник. Лёшка не стал забираться на склон, чтобы не терять времени, а ломанулся прямо через кусты, не обращая внимания, что ветки больно хлещут по лицу, по рукам и цепляют одежду.

Наконец выскочил из кустов, стал карабкаться по склону, а поднявшись примерно до середины, пошел вдоль холма. Деревья здесь росли редко, пока не пропали совсем, все чаще попадались валуны, Лёшка то обходил их стороной, когда они были слишком велики, то прыгал прямо по ним. Он забирался всё выше и внимательно высматривал дорогу. То есть он уже понял, что никакой дороги, всего вероятнее, нет: слишком много здесь было камней, слишком велики они были и ни на какой машине проехать здесь было нельзя. Оставалась надежда, что он отыщет тропинку вроде Чёртовой ступеньки, по которой мог бы проехать мотоцикл, но чем дальше он перемещался по склону, тем меньше в нее верил.

И вдруг опять в стороне блеснуло. Лёшка бросился на этот солнечный всплеск не разбирая дороги и скоро оказался у огромного камня, формой напоминающего чашу. Каменная чаша была до краев наполнена дождевой водой, солнечные лучи, отражаясь, слепили глаза. Это яркое отражение и увидел Лёшка, когда сидел на дереве. Но тогда почему только один раз? Он не понимал… Он подошел к камню, сел на край чаши, тронул воду. Она была теплой – прогрелась за день. И очень чистой на вид, прозрачной. Теперь можно было не экономить. Лёшка открыл термос и стал жадно пить, пока не выпил всё до капли. Но жажда не уходила: слишком долго он шел, слишком долго терпел. Он наклонился и пригоршней зачерпнул из чаши. Вода оказалась рыжей и противной на вкус. Лёшка зажмурился и заставил себя сделать глоток, другой, третий… и едва удержался, чтобы не стошнило. Но деваться теперь было некуда. Мысленно обругав себя, он крышкой от термоса начерпал воды и заполнил его – решил, что как-нибудь привыкнет, когда припрет. Промыл рассаженные руки – кожу щипало, как будто он промакивал ладони йодом. Потом снял куртку и футболку, ополоснулся по пояс, устало опустился на рюкзак, прижался к камню спиной, зажмурился. Камень был горячий, обжигающий. Очень хотелось спать, но здесь, на солнцепеке, спать было нельзя, да и гнус у воды не давал ни секунды покоя. Лёшка поднялся, оделся, побрел по склону, огибая его и забираясь еще выше, к деревьям, к их прохладным теням. У первого же упал без сил. От рыжей воды до сих пор мутило. Нестерпимо захотелось домой, в Москву, к компьютеру, к своему дивану, даже в школу захотелось.

«Ладно. Посплю часок. Только надо будильник завести. А то здесь ночевать нельзя. Вдруг звери какие. Еще сожрут. Мамы нет, будить некому», – вяло подумал он, чувствуя, как погружается в дрему…

Мама пыталась погладить его по голове, и он, по обыкновению, увернулся – терпеть не мог все эти нежности.

– Ну что ты как с маленьким?! – пробормотал он, недовольно передергивая плечами.

– Всё-всё, сыночек, не буду, не сердись, – виновато ответила мама и со вздохом отступила.

– Мам! – позвал Лёшка сквозь дрему. – Ма-ам?..

Он открыл глаза и понял, что уснул и проспал долго. Солнце уже ушло за сопку, над головой густо синело предвечернее небо. Лёшка глянул вперед и вскочил: на горизонте будто кто-то нарисовал гигантское чудовище – угадывалась выпирающая голова с покатым лбом и распахнутые от края до края горизонта крылья. Спина и голова чудовища в лучах заходящего солнца казались темно-розовыми, а брюхо было расписано в черные, лиловые, желтые краски. То и дело вспыхивали в брюхе чудовища молнии, доносились раскаты грома.

– Ничего себе! – воскликнул Лёшка.

Туча ползла над сопкой прямо на него. Он даже видел дождь.

Надо было срочно найти укрытие, спрятаться от грозы. Некстати вспомнилась сожженная молнией лиственница, рядом с которой они с отцом сидели. Лёшка заметался, не зная, куда бежать – дальше в глубь леса или спуститься в распадок и поискать укрытие там? Он стал было спускаться, но передумал: в распадке сплошь колючки, но главное, если хлынет ливень, то вода будет стекать вниз по склону и Лёшка окажется в ней по колено. Если не хуже. Надо наверх, решил он, и побежал. Поднявшись, остановился под деревом, крона которого была густа, а ветви разлаписты, обернулся, посмотрел на тучу. Она была уже совсем близко. Налетел ветер, стал трепать деревья, заскрипело, застонало всё вокруг, но дождя еще не было, лишь редкие крупные капли падали на землю. Вспыхнула молния, за ней сразу другая, потом еще, следом покатился гром, постепенно нарастая, пока не разорвался прямо над головой.

Лёшка присел от испуга. Дерево, под которым он стоял, сразу показалось ненадежным укрытием, он метнулся к другому, потом еще к одному, ныряя под ветви и уже у ствола глядя вверх, – ни одно не казалось достаточно густым, чтобы спрятаться от потоков воды, которые седыми космами висели над сопками. Опять рванул гром, ветер налетел с такой силой, что чуть не сбил с ног; разом потемнело всё вокруг. Ветка больно хлестнула Лёшку по лицу, он не успел среагировать – очки упали под ноги. Он наклонился, поднял их, надел и увидел в одном из стволов широкое дупло. Бросился к нему, но, уже подбежав, резко затормозил, заглянул внутрь с опаской: вдруг там зверь какой прячется? Крикнул в дупло:

– Эй! Есть кто?! – и сразу подумал, как по-дурацки он сейчас крикнул. И что он ожидал услышать в ответ? «Заходи – гостем будешь»?

Опять вспыхнула молния. Лёшка увидел в этот короткий миг, что в дупле никого нет, полез внутрь, и едва он кое-как умостился там, дождь плотной стеной обрушился на землю.

Дупло оказалось вместительным. Наверное, он раньше и не видел таких огромных деревьев. Даже старые дубы и тополя на бульварах, «видевшие Пушкина», были намного пожиже. Лёшка уселся, подтянув колени к подбородку. Снаружи земля, казалось, кипит, будто не ливень это вовсе, а водопад, а здесь было сухо и тепло, пахло хвоей и почему-то палой листвой, как осенью в городском парке.

Лёшка подумал, как просто в городе спрятаться от грозы, если у тебя зонтика с собой нет: забежать под козырек остановки или подъезда, укрыться в домике на детской площадке, заскочить в магазин и там переждать… Но особенно здо́рово снимать грозу на планшет, стоя дома на застекленном балконе, а потом выкладывать в Сеть кривые ленты молний, которые удалось ухватить за хвосты. Потом многочисленные «лайки», комментарии – вау, круто! – и всё такое… И другое дело в тайге. Где тут прятаться? Разве что в дупле. Лёшка вытащил телефон и хотел поснимать грозу, но подумал, что это сожрет заряд, и не стал.

«Классно, что дупло нашел. Иначе жестяк!» Лёшка повозился, устраиваясь поудобнее, вспомнил, как мать говорила: «Надо уметь видеть в плохом хорошее».

Он тогда не понял. «Что за ерунда? – решил. – Чего в плохом хорошего?» Но сейчас, кажется, смысл дошел до него – ведь если бы ветка не хлестнула по лицу (да, было больно, и даже очень, и очки чуть не угробил), он бы не остановился, а проскочил мимо и не заметил дупло.

«Спасибо тебе, ветка!» – усмехнулся Лёшка.

Здесь, в укрытии, где было даже уютно, Лёшка подумал, что ничего страшного с ним не произойдет и он обязательно найдет дорогу. Зато будет о чем трепаться с приятелями в Москве. Такое ни с кем из них не случалось! Особенно Ромка позавидует! Еще можно будет по скайпу рассказать о своих приключениях Рене, и она опять будет восклицать, глядя на Лёшку завороженно, как на героя… А что Санька думает, будто он трус… Хотя нет, когда он выберется, она тоже не будет больше считать его трусом!

И только одно было однозначно плохо: отец там с ума сходит, он остался один, с больной спиной, а помощь Лёшка так и не привел… Бабушка с ума сойдет, если узнает, что внук потерялся… А если и мать узнает, то вообще труба – все с ума сойдут… В общем, надо обязательно из тайги выбираться. Дело чести. Еду бы найти, и совсем жизнь бы наладилась. Чем тут, в тайге, питаются люди, когда немного заблудились? Ягодами, грибами? Знать бы, какие из них съедобные… Мухоморы точно нельзя. И волчьи ягоды (слышал про них, но как выглядят – шут знает). Еще, вспомнил Лёшка, есть такие ядовитые ягоды, которые не отличишь от съедобных. Например, фальшивая земляника. Съел две ягодки – и привет. Хотя нет, это где-то на юге…

Лёшка вынужден был признать, что он тут совершенно не в теме.

«А ведь Котелок рассказывал о лесных ягодах. И о грибах говорил, и даже слайды показывал».

Опять накатил голод, сильно затошнило и стал побаливать живот – наверняка это от вонючей воды на камне! Вот дурак, что же он с собой-то ничего не взял?! Хотя бы хлеба! Надеялся, что к обеду будет уже в поселке и вволю поест у бабушки. Да и не надеялся даже, а просто не подумал. Не любил он завтракать по утрам, вот и сегодня не стал.

«Чем баба Нина обещала кормить по возвращении? Пельменями?» – Лёшка сглотнул. Вспомнил, как однажды, проголодавшись, умял пятилитровую кастрюлю борща, а на удивленный вопрос, как в него влезло, честно ответил: «Задумался!» – и было странно видеть, как мама расхохоталась. А он правда тогда задумался! Но о чем? Да мало ли, о чем человек может задуматься, когда перед ним пять литров маминого борща и целая пачка сметаны!

Гроза стала понемногу затихать. Еще сверкало, озаряя траву и деревья напротив, но все реже и реже, и гром не ревел, оглушая и наводя страх. Еще лился на землю дождь, между деревьями бежали мутные ручьи, перемалывая в себе какую-то хвою, шишки, прутики, земля пенилась.

Лёшка запоздало испугался, что в дерево могла ударить молния и он бы тут, наверное, испекся, как курица в духовке. Но вот не ударила, и отлично. Эх, курицы бы сейчас!.. У Лёшки затекли ноги и спина, но выбраться наружу было невозможно: он бы враз промок до нитки, а сушиться негде. Лёшка пошарил в рюкзаке. Спички были на месте. «Дождь пройдет – надо будет развести костер, погреюсь хоть. Да и звери к костру не полезут», – решил он. Но как разжечь костер, когда кругом все мокрое? Видимо, придется смириться и сидеть тут до утра, пока лес не подсохнет.

Решив так, он попробовал устроиться получше – удалось пошевелить ногами, но это и всё, что у него получилось. Стараясь не думать больше о еде и о тех, кому сам может достаться на ужин, Лёшка закрыл глаза, стал считать до ста, потом до тысячи, но сбился. Мама советовала: если не можешь уснуть, подумай о чем-нибудь хорошем. Он постарался думать о хорошем, но в голову, как докучливые комары, опять полезли мысли о еде, о зверях, которых здесь наверняка видимо-невидимо, особенно ночью, и о том, что он может больше никогда не выйти к людям.

«Найдут когда-нибудь мой обглоданный труп… – вздохнул Лёшка. – Поймут, что это я, лишь по мобильнику. Телефон же звери не съедят».

Лёшка опять достал мобильник из рюкзака, повертел в руках, спрятал. Сигнала не было. Кто бы сомневался. Но заряда еще хватало.

«А вдруг кто нападет? – подумал Лёшка. – Например, волки. Что тогда делать? А если медведь? Просунет лапу в дупло, зацепит когтем и вытащит наружу? Сожрет ведь!.. Как Пашку…» Представив себе это, он похолодел от ужаса. Прислушался. Но всё было по-прежнему тихо и мирно вокруг, насколько это возможно во время уходящей грозы.

Теперь он боялся уснуть, а глаза, как назло, сами собой стали закрываться. И скоро, несмотря на твердое решение не спать и быть всю ночь начеку, сморенный страхами и усталостью, Лёшка забылся беспокойным тревожным сном.