Мы не знаем в точности, когда началась балетмейстерская деятельность Федора Васильевича Лопухова – в начале 1920-х годов или еще раньше. Но можем точно сказать, когда она оборвалась. Надолго прервалась, чтобы много позже, и то лишь однажды и лишь не в полную силу, возобновиться. Дата эта – 6 февраля 1936 года. В тот день в газете «Правда» появилась редакционная статья «Балетная фальшь», посвященная премьере Большого театра – балету «Светлый ручей», поставленному Лопуховым на музыку Шостаковича и перенесенному из Ленинграда. В Ленинградском Малом оперном театре, где он и был создан в 1935 году, балет имел огромный успех, расхвален критикой, оценен как событие во всех отношениях экстраординарное. Еще бы: балет, персонажи которого колхозники, хотя и не такие, какие у Пырьева в кино, не работающие с песнями на полях, а лишь танцующие на празднике, как, собственно, и подобает балетным пейзанам. Хотя ничего пейзанского в спектакле не было, как не было – да и быть не могло – ни пародийных па, ни насмешливых звуков. В 1935 году, после убийства Кирова, в Ленинграде свирепствовал беспощадный террор, атмосфера в городе побуждала быть осторожным. Особенно Шостаковича, так любившего дразнить своей музыкой: своими темпами, своими гармониями, а в наибольшей степени своей оркестровкой. Но тут он, по-видимому, был увлечен (и не в первый раз в молодые годы) самой поставленной задачей: написать музыку не вполне урбанистскую, не до конца городскую, но создающую по-балетному облегченный контраст к оперной тяжести великой «Леди Макбет Мценского уезда» (тоже, не забудем, тогда же показанной в Большом театре и тоже разгромленной «Правдой» в редакционной статье «Сумбур вместо музыки», напечатанной 28 января 1936 года).
А с Лопуховым, и тоже не в первый раз, произошел совсем уж абсурдный случай. Потому что всегда, начиная с 1920-х годов, он стремился в собственном творчестве быть «созвучным эпохе» – так это называлось в то время, так сам Лопухов определял свою жизненную программу. Он осуществлял ее по-разному, разными способами и приемами, в разных жанрах. И тогда, когда ставил балет на революционную тему («Красный вихрь», 1924), и тогда, когда ставил балет на историко-социальный сюжет («Крепостная балерина», 1927), и когда поставил совсем бессюжетный, первый в петербургской истории абстрактный симфонический балет («Величие мироздания», 1923) на музыку Четвертой симфонии Бетховена, музыку его, бетховенских, героических лет, вдохновляясь обобщенным строем бетховенской мысли. Но мало того, созвучным Лопухов пытался сделать и сам танцевальный язык, сам словарь классического танца. Он ввел и широко использовал в своих композициях так называемый шпагат – акробатически-спортивный телесный жест, жест снижения по отношению, например, к арабеску. По существу, это был жаргонный и даже уличный жест, подобный тому, которым разрушал слишком высокопарную лексику властитель дум того времени Владимир Маяковский.
Но за Маяковского вступился Сталин: «лучший, талантливейший поэт нашей эпохи». А Лопухова почти погубил: «балетная фальшь» в названии редакционной статьи – это слова Сталина, посетившего Большой театр.
Спектакль «Светлый ручей» был уничтожен, как был почти уничтожен сам Лопухов, но ни он, и ни кто-либо из его близких не знал, что в далеком Нью-Йорке уже два года работает ученик Лопухова Жорж Баланчивадзе, уже Джордж Баланчин, принимавший участие в симфоническом балете «Величие мироздания», показанном всего один раз 7 марта 1923 года. Ученик ничего не забыл, идея Лопухова не погибла. Она получила такое развитие, о котором он не мог и мечтать. Идея была спасена и оказалась спасительной для классического балета.
Для этого надо было отойти от некоторых дягилевских уроков. От недооценки академической школы прежде всего.