Тему эту – бальзаковскую тему утраченных иллюзий и байроническую тему мировой скорби – с необыкновенной яркостью, яркостью подчас невыносимо грубой Петипа воплотил в «Баядерке», первом его оригинальном балете, не исчезнувшем из современного репертуара. Невероятная художественная энергия, создавшая этот дивный балет, и не дала ему погибнуть. Эта художественная энергия ощущается еще и сейчас, вырываясь на сцену в диком (хотя и поставленном на классических па) танце с барабанами – гениальном прозрении Петипа, предвидении танцев XX века. Что-то подобное ставил Морис Бежар, к чему-то подобному устремлялась рок-культура. Мы имеем в виду экстатическую хореографию, экстатическое сознание, экстатические мгновения жизни. «Баядерка» полна ими. В некоторых отношениях «Баядерка» – дансантная поэма экстаза. Самый яркий пример – так называемая «змея», прощальный и предсмертный танец Никии, баядерки. Да и все главные персонажи спектакля – экстатические, страстные натуры. И весь балет строится на столкновении страстей – возвышенных и преступных. Преступные страсти берут верх – и в сюжете балета, и в душе ревниво соперничающих персонажей: принцессы Гамзатти, Брамина. А возвышенная страсть находит свое место в некотором потустороннем царстве, царстве теней. Поразительно, как эта бесподобная сцена теней, приносящая на сцену покой и забвение, даже «вечный покой», постепенно наполняется скрытыми в ней, подавленными роковыми страстями (от судьбы защиты нет и там) и завершается экстатической кодой (чуть подробнее мы выскажемся о сцене «теней» позднее, здесь и в следующей главке).

Действие «Баядерки», как известно, происходит в некоей стилизованной Индии, тут вся номенклатура индусских имен, обычаев и аттракционов. «Баядерка», конечно же, ложноиндусский балет, в духе ориентальных сочинений, модных в Европе во второй половине XIX века. Но страсти в ней истинны, истинна в ней скорбь, разлитая по всей картине «теней», начиная от мерного выхода, полного грации и печали. Истинно также все, что связано с иллюзией – в обоих значениях этого слова, житейском и театральном. По сюжету иллюзией оказываются все ожидания бедной, преданной и жестоко отравленной баядерки. А на сцене, в картине «теней», балетмейстер в буквальном смысле воздвигает прекраснейший образ иллюзии, иллюзии художественной, иллюзии балетной. Там, в жизни, иллюзия – обман, здесь, в мире балета, иллюзия – строительный материал, самый бесплотный и самый прочный. Можно произнести совсем неожиданное слово – мощный. Такую мощь демонстрирует массовка теней в коллективном адажио гран-па, в захватывающей дух мизансцене, когда все четыре ряда восьмерок бесплотных танцовщиц-теней одновременно встают в позе écarté, труднейшую – без поддержки, а тут еще и грозную позу. При некотором воображении можно увидеть в рисунке позы некое абстрактное графическое изображение разряда молнии – ее зигзага, остановленного и геометрически запечатленного. Такой же зигзаг, кстати сказать, можно увидеть и в серпантине антре, змееобразном рисунке движения теней, спускающихся то ли с вершины горы, то ли с поднебесья. Везде разряд, который и в самом деле разрядится в финале, в заключительном эпизоде спектакля. Везде возмездие, ждущая своего часа кара. Но главное в сцене «теней» – не то, что она мстительна, а то, что она иллюзорна. Восславление иллюзии – как высшего смысла театрального искусства. Поразительно, что Мариус Петипа, практичнейший Мариус Петипа, отдавая долг своей молодости, вернулся к ценностям романтической эпохи.

Впрочем, он и не забывал их на протяжении всей своей долгой творческой жизни.