Сперва создало Божество
небеса и землю.
Земля была бездна и мгла,
над бездною тьма,
И божественный вихрь
пред ликом вод витал.
Рекло Божество: Свет, стань!
И свет стал.
Увидало Божество, что хорош свет,
разделило свет и тьму.
Свет – день, ночь – тьма,
вечер и утро. День один598.
Пепел живого леса
Блеск стеклянного камня
Лед веселой синей горы
Как нов этот хор
Это праздник рожденного солнца
Несущего ввысь
Нисходящего вдоль побережий
Его ограда урожай
Его зерцало трепещущий диск
В волнах его оно видит себя
О пепел расплавленный леса живого
Моря великий столб и колонна
Дыханья земли
Подожди корабли
Часто меняя мачты
Мечтами сливаясь
Со вздохами солнечных уст
Руки протянут к пещере
В ней зубы и губы ее
Скользкие зыби
Во влаге единства текущего
Носит бревна распавшийся остов
Как туч пепельно естество
Твой путь зола и следы на ней
Словно судно
Оно оставляет следы
Дробя гребни и режет воздушную прядь
Опрокинутым килем
Кинь и исполни
Но помни
В каждом движении
Зова в пении
Гонит возможность
Лето обитое листьями льда
Никогда не оставит дороги
Скользящему среди трещин
Песчаного города599.
Мне об этом сказали трава и вода
Шелестела трава и журчала вода
И шуршала змеиная шкура в траве
Когда камни сверкали в холодной воде.
Я узнал – это голос небес и глубин,
Где изогнуты спины безмолвных акул,
Голубая бездонность звенящих небес,
Глубина темно-синих и стонущих бездн.
И изысканной пальмы безлиственный ствол
И смолистой сосны иглоносная кисть,
И далекого облака влажная мгла —
Эта темная тень невозникших дождей.
И глаза антилоп среди свиты ветвей
И ветвистая гибкость упругих рогов
Много раз повторили мне это.
Годы ползут, как змеи
Смертелен яд
Много знаков на челе богинь
Вихрь упругий влечет
Уплыло уплывшее —
Слушайте песню плаванья долгих дней.
Арг многоокий бессонный
Хранит красавицу Ио
Небо хранит свою ночь
Тысячей огненных глаз
Как лед, что прозрачен и зелен
Приходит холодное утро
Вечер – то алая лава
Льется по склонам вулкана
Луна, словно белый олень
Летит по стеклянным дорогам,
Звезд разноцветные искры. —
Следы изумрудных подков.
Слышу – поет сирена
Печальная женщина моря
Священную песнь Туамоту
Темно-пурпурных лагун.
<…>600
О око, око!
На тайны – нет, о око, не гляди
Но есть в груди, в любимой мной груди
И та что въявь и спрятанная роза.
Одна из них видна мне одному
Другая – нет, не видна никому,
Но чтоб и в пеньи пела тайна та
Видна цветущей розы красота.
Здесь да не будет тайн, и чтоб явить
Чего не может видеть ни единый
Она о розе внутренней гласит
Из зелени разгадкой соловьиной
И прелести неведомую суть
Выносят ветви темного куста —
Видна сквозь розу грудь
Как сквозь хрусталь
Преображенный воздух пятигранный
Пять раз умножил трепет лепестка
На прелесть груди девственной и ранней
У горла соловья
И в горле соловья
Виется в горле розовая связь
Спирали трели соловьиной странной
Так в тайне вновь звенит ее краса
И соловей надо нею свищет пьяный
Поет среди ветвей витая там
И трепеща касания к цветам601.
Сиянье в море царственной листвы
Фиал наполнив вновь иной глубокий
Свой смертный дар изменит ли высокий —
Бежать руки?
– Но падает в ничьи
Лия в державный кубок мед и хлад
Таинственная рыба-виноград
Является и блещет в водах кроны
Как Гемма в чаше Северной Короны602.
А я пойду тропой кривою
И в суть миров глаза вперяя
И птица перышки теряет
Когда ее ощиплет вор
А небеса как лунный купол
Как сонных звезд великий дом
Мой загораживают взор
И не дают услышать вздор
Того кто баб моих не щупал
И не взбирался на амвон
Я злых течений знаю вонь
И мерзких заблуждений тайна
Случайно мне вселилась в мысль
– Ты веселись а мы повисли
Сказали звезды тут в слезах
А страх водою льется в студень
О, чем мы после смерти будем
В каких червях валяться станем
Доколе в чреве чьих восстаний
Оправдываясь и кляня
Скажи зачем зовешь меня
И просишь тихо о поблажке?
Пишу я бренные бумажки
Бурча, сморкаясь и дрожа
Когда никто меня не звал
Я жил глотая умных жаб
Твоих и близких для тебя суждений
Ах, люди лишены воображенья
И вот на щупальце его
Возник и трепет и мерцанье
Я есмь причина бытия
Я булькаю и задыхаюсь
Я чувствую и просыпаюсь
Я размыкаю кольца рук
Ты мой высокоорганизованный продукт.
Матерья хрюкнув отошла
И на спине фонарь зажгла.
– Не ведал я, что ты такая милая
Я полагал что это тело хилое
Плывет холодное и хлопая
По безразличным мне волнам
Не знал что ты мне так близка
Как стула выгнутые доски
На славном дереве клянясь
Не вызывать у них улыбок
Мерцает девам сонный князь
Их предостерегая от ошибок
Лет молодых, холодных днями
А голод ловит их сетями
Река молотит бубенцами
Рыб волн в моленьи меднозвонком
И слышен нежный звук теленка
В полях гонимых пастухом
И оживает всякий холм
И гор священные вершины
Роняют колоколен льдины
На уши пастыря толпы
А в ней – убоги и слепы
Питая тщетные надежды
Снуют и слухи и упреки
Пусть глотку мокрую пророки
Не омрачат своим жестоким
Напоминаньем, а несвежим
Протухшим в птицах и червях
Их речь внушает белый ужас
А смерть стоит вокруг с косой
Нажравшись мозгу и колбас
Кои сама печет из нас
Из нашей печени и сердца
О дух, открой познаний дверцу
И камень отвали от дыр
Чрез кои виден внешний мир
Свои глаза я разумею
А посторонних не имею.
В виду печаль, в глазах распутство
Я аргументы знаю наизусть
Но леность мыслей, затхлость чувств
Мне не дает понять природу
Хочу изведать я парада
Матерьи чистой и приятной
Пускай она передо мной
Влачит свой свет как фонари
Пускай она несет обратно
Сквозь электронов янтари
Свои вращенья и преграды
– Ты звал меня, я очень рада —
Ему в ответ промолвил кал
Увы, я слишком долго дрыхнул
Пускай они несут натужась
Свои сухие черепа
– Да, примитивно верует толпа
Один заметил в стеклах тонких
Не всякий бык родит теленка
Не каждый метод пользу даст
Не каждый шах имеет мат
Нежданным следствием своим
И вот ответ на твой вопрос
– Хоть в кольцах грива или хвост —
Не выползет из вод сухим
А червь глаза вперяет в дым603.
Вам очищенно-изысканным
Мы покажем наши овощи
Преисполненные прелести
Развеселые седалища
Все наличное сокровище
Вы, в штанах из ткани каменной
Вы, в посудине соломенной
Не осудите паломника
Что уселся на развалине
И скулит в свою особенность
Помня личную отдельность
В неразмолотой наивности
На лужайке непрополотой
Жалкой коркой недоеденной
Наш запас невзрачных сведений
Был потоптан и помолот
Солнце било словно молот
Каждый был терзаем мукой
Истребляемый был мухой
В липкой сети из судьбы
Ваш мир без страха и борьбы
Навряд ли кажется вам раем
Вы недовольны небоскребом и сараем
Хотите чтобы нечестивец был караем
Вам ненавистны сборища, и свалки
Давно отдали вы в музеи
И птицы ваши ныне в банках
Плетут и гнезда и затеи.
Скажу вам: жизнь без стержня – это
Не та же смерть, но пожирнее
Звезда не та же ли комета
Когда спадает коченея
Из ряда родственных ей звезд
Хоть ей отличьем служит хвост.
Зачем вам рвать пришитый ворот
Когда он может быть отпорот?
Зачем вам срать себе в башмак,
Коль можно выбросить и так?
Зачем лепить из глины грушу?
Зачем из моря делать сушу?
Зачем из ночи делать день?
Зачем из дуба делать пень?
Когда и так, коль нравы проще
Везет ведь конь, а не извозчик604.
Свинство
Рылое свиноройство
Пятак за трапезой показывает две дыры
Рыла
Там свиноводческая ферма
От куба сдвинута Ферма
Ее под мост стальная ферма
А на боку у ней – фирма́!605
Всем по уху дуда да по уду ль уха? —
Под горшок с котелком сковородка606
Отставляя мизинец
чтоб не обжечь о стакан
пьет она чай или просто горячую воду
Хилый ты мой пехотинец,
чем строить сюжет по стопам
лучше мундштук в удила и подкову в подводу607
Хуй тебе откусили. Не плачь. Рассуди философски:
Может быть, скоро и яйца тебе оторвут.
Сам же, будучи Хуем, утешься в невредной утрате:
Яйца – зачем, если можно стоять и без них?608
прячьтесь, галлицы и галки,
лысый ебарь к вам идет —
сыпет римскою валютой
на галлушек и галлух609.
Облака плывут по небу
Дует ветер в небеса
Дует ветер
Дует ветер
Сильный ветер в облака
На небе играют тучи
Иногда бывает гром
Гром бывает
Так играет
Что никак не выйти в дом
Плещут тучи с облаками
В вихре вверх взмывает град
Все снегами
Да дождями
Струи вечные стоят610
Гром над рекой разражается с треском и с блеском
Молнии катятся в небе с востока над речкою прямо на запад
Где темные тучи толпятся
Мимо поверхности вздыбленных вод и клубятся
Серые вон проползают по небу лохмотья, дымятся
Рваные части, лоскутья разорванных меркнущих тварей
Блекнущих мокнущих в вихре гремящего ветра
Ветра гремящего в вихре они и блекнут и мокнут
Вон носорог пролетает – шерстистая мерзость с крылами
летучей коровы
Там бегемот волосатый осклабленной чавкает мордой
Мамонт пещерный ушами порхает туда же и хоботом машет
Машет он хоботом тоже ушами туда же
Вон лосевидный олень, полосатая рысь с саблезубым оскалом
Сровно напрасно грозит она чем-то и тщетно беззубым
шакалам
Ветхим волчатам,
большим и огромным громадным
гигантским старинным медведям
Вымершим птахам, ну ладно, мы плаваем, едем
Куда-то
Снова и снова слышны по небу раскаты
Грозы утихающей…611
Шаровая молния покатилась вдаль
Искры по дороге поднимают пыль
Вот она уж выписала траекторию пуль
Попадают в цель они только что не вдоль612
Одухотворенная душа
Смотрела в окна не дыша
Глядела как одушевленный дух
Старается за них обоих двух
Удешевленные товары
Идут за них по нитке с пары613
Слеп на глаза накинь платок
И волосы свяжи
Белок не капает в желток
Глазами удержи
Накинь, накинь же на глаза
И мни что будешь слеп
Сползет дорога с колеса
Ты ж мни, что будет след614
Стою и стерегу
Серьгу615
Смотри-ка искоса
Молчи как ватный столб
Всего-то ради искуса об стол616
…и пылью Вавилон еще не стал
Когда, дитя мое, маг Зороастр
Свой образ встретил, проходя по саду.
Один из всех он это видеть смог.
Так знай – есть мир живых и мир, где смерть:
Ты первый можешь созерцать, другой же —
Изнанка гробовая, – там витают
Лишь тени форм, что мыслят и живут,
Их только смерть соединит навеки.
Брат – двадцать ли еще – чтобы запнувшись тот
Из глотки перебитой и прекрасной
Крыл ртутным паром через черный рот
Крыл златом баню родины ужасной
Ведь ему рыть висеть и неть и весь
Хрипеть бы в реку певчие кружала —
Но тут великого «Огромная Старуха» задержала…
Кто ж смутен здесь
И петь увидит весь
По ледяной тоскующей столице
По ледяной воде
По ледяной доске
По ледяной руке618
Пусть отныне
Там поселится тварь из соленой пустыни
Дщери страусов рядом с отродиями неясытей
Там – мохнатые будут скакать и беситься
В опустелых палатах степные собаки залают им вслед
А из храмов услады – шакалы кричат им в ответ.
Властелины там будут отныне ежи и сычи
И филин и ворон – на страже ночной и дневной
Пусть мохнатые там выкликают друг друга в ночи
Пусть там встретятся твари пустыни с собакой степной
И шакалы и страусов дщери в репьями заросших домах
Где совы-убийцы влетают в покои впотьмах,
Пусть там сип свивает гнездо
и потомство под сень своих крыл зазывает
И коршунов племя тоскливые стаи скликает.
Птица прыгала по ветке
Задевая за цветок
Озарены любви сияньем
Мои вечерние деньки
Но черным рушатся зияньем
Полночным по утрам пеньки
О сердце! Не бейся ты так
Как медное золото бьется
Как звон от монеты пятак
Всё бьется пока не собьется
А день три дня уже опять
Короче с каждым днём короче
А ночь опять не истрепать
Чего и быть не может впрочем
Две девки выставив двадцать четыре зуба в пустоту
Хи-хи-хихикают при встрече на мосту
Когда над юными телами
Бывает властвует любовь
Тогда над старыми телами
Уже не властвует любовь
Я ревностью тебя не оскорблю
Пускай иные то что было забывают
И верности птенца не оскоплю
Чирикая скопцами не бывают
Над липовой берёзой
Стоит еловый дуб
Зачем при личном расставаньи
Милому другу не дала
И на приличном расстояньи
С собой поспать не позвала?
Чуть еле хриплый голос твой
Едва дрожа по трубке слышу
Так словно сам себе не свой
Сижу как будто стукнут свыше
Слагая голову в известную мечту
Чествую голого, а честную не чту
Бегу обнять
Но не догнать
Догнать бегу
Но не могу
Прилечь лечу
Но не хочу
Чьи это валенки
В моей опочиваленке?
Так и смылся бы жизни остаток
Под забытый покров старины
Но у прошлого тот недостаток
Что все его члены равны
Над головами и на головах
Вороны летают и каркают
Здоровенная баба, царица на львах
Плывет триумфальною аркой
(Посвящается нашей прозе)
В дочку мать, как говорится,
Рысий аппетит
Выходила материться
Кто ей запретит?
Не вчера ль чернил ей бочку
В хвост матерый лось? —
Да с пера перину в дочку
Выписать далось
С рысьих шкур с тобой об скатерть
Скорописью – ах!
Матерись о дочке, матерь,
С перьями в зубах621.
Мне рассказали как-то нижеследующую историю. В одном заповеднике жили медведь и кабан. Кабан любил валяться в грязной луже у ручья, сладко нежась на солнце. А медведь, чуть кабан ляжет в лужу, подкрадывался и лапой начинал бросать в него комья. Кабан разъярится и за медведем, пока не добегут до сука над тропинкой. Здесь медведь, подскакивая, виснет на суку, а кабан летит низом и думает:
– Куда исчез медведь?
Потом идет назад в лужу.
Однажды исследователи подпилили сук и стали ждать.
Медведь выманил кабана из лужи, бежит, хватается лапами, но сук тотчас гнется и трещит в подпиленном месте.
Трудно описать горячий ужас, раскрывшийся в глазах медведя622.
Мататия человек видный. Высокого роста, костлявый, скуластый и бородатый, с серыми крупными широко расставленными глазами и маленьким голубым якорем на правой руке. Словом, мужик. На голове шляпа.
Мы сели в один и тот же автобус в Тивериаде, в нижнем городе.
– Как ты сюда-то попал? – спрашиваю.
– Евреи мы, – отвечает он, произнося «явреи».
– А зовут тебя как?
– Мататия.
Пришлось задуматься: имя взято из переведенных с греческого Маккавейских глав, а не из еврейской библии.
– Хожу в синагогу, молюсь, – продолжал Мататия.
– А по какой книге молишься?
Выяснилось, что книги-то у него и нет. Так началось наше знакомство.
– В синагогу хожу, молюсь, – говорил Мататия при следующей встрече.
– А как там другие? Не обижают?
– Нет, все хорошо.
Он заметно нажимал на «о», как в Вологодской области.
– А сами-то они – ничего?
– Буквоеды.
Библия на русском языке ему, конечно, была нужна. Я дал адрес брюссельских католиков, Мататия написал и получил, но был недоволен: на переплете вытиснен позолоченный крест.
– Ну вот как же это как бы вот тут-то…
Я успокаивал:
– Заверни в бумагу, если оторвать жалко.
Оторвать, действительно, было жалко.
В Израиль Мататия приехал с женой. Дети, уже взрослые, остались в России. Дома супруги предавались духовному подвижничеству, точные формы которого мне неизвестны. Думаю, что они били поклоны. Родился Мататия, по его собственным словам, уже обрезанным.
– У нас там (на Кавказе, куда он переехал с Поволжья, побывав до того в плену и в лагере) была По-лно-та!
– Что за «полнота»?
– Пророки, языки, апостолы…
Подобные ему люди были в Израиле известны и ранее. В конце девятнадцатого века приплыла из России группа обращенных, которых называли словом «гер». Это были крестьяне. Барон Ротшильд дал им землю, и они стали эту почву обрабатывать. Участок был повыше Тивериады, где на склоне горы обитала община хасидов. К ним геры относились с религиозным почтением, очень их уважали. Выдать толстощекую румяную дочь за худосочного хасидского потомка считалось богоугодным делом. А кто иначе за такого замуж пойдет? Тоже худосочная? Брали толстощеких. Происходившие отсюда дети отличались здоровьем и красотой. До сих пор можно видеть черные шляпы и называемые лапсердаками плащи в сочетании с прямым носом, серыми глазами и завитками по бокам головы, садящимися в микроавтобус, поставив плечи как у извозчика.
Мататия заходил ко мне редко, может быть, раз в месяц. Приносил пакет конфет «для детей» и начинал духовную беседу, наставляя меня на истинный путь. Я все кивал.
Однажды в Тивериаду прибыл отец Мефодий. Моя жена встретила его на улице. Хромающая фигура в черном одеянии напоминала спустившегося сюда ангела.
– Ноги лечить прилетел, – так объяснялся отец Мефодий, – греть в источниках.
Его шапка съезжала на глаза. Позвали сделать лишний шов, а я тем временем развлекал беседой.
Отец Мефодий, ныне на покое, раньше служил священником в Финляндии, а когда-то был валаамским монахом. По-русски произносил слова, квакая, скороговоркой и ударял на «а».
И тут вдруг является Мататия.
– Так вы… это… значит… монах? – окая, медленно выпалил Мататия, уставившись на отца Мефодия как инквизитор.
– Да, я, как бы сказать, монах, – акая, отвечал тот, пораженный неожиданным нападением.
– А если монах, то значит… скопец?
Бедный отец Мефодий быстро перебрал в голове известные евангельские цитаты и согласился, хотя и с оговорками. Удивительно было, как двое бывших жителей державы, говорящие на одном и том же языке, не в состоянии узнать друг друга.
Следующее приключение потребует небольшого предваряющего рассказа.
В Тивериаде много самых разнообразных христианских сект. Появились также «Евреи за Иисуса». Собственно те, о которых пойдет речь, не были в прямом смысле члены секты, но, можно сказать, участники движения, два брата. Старший, по имени, кажется, Майкл, ходил у них за главного. Смелые были братья: призванные в армию, они прямо заявили, что не прикоснутся к оружию, и подвергались насмешкам, пока этого не прекратил пришедший офицер. Теперь они решили объединить всех христиан в общих молитвах и стали устраивать многолюдные собрания, на которых пили из одного кубка.
Единомышленники Мататии, а их было человек пять, на эти собрания, как и он сам, не ходили, а вот жены их из любопытства туда направились и бывали даже по нескольку раз. И приходит ко мне Мататия и просит послужить переводчиком. Мы поднялись к Майклу, который жил неподалеку. Я объясняю ему, что Мататия хочет поговорить, да английского не знает вовсе, а в еврейском тоже пока слаб.
– Так что ты хотел сказать, Мататия?
– Ты спроси его: чашу-то, чашу какую даешь?
– Чашу? – удивился Майкл. – Да самую обыкновенную чашу.
– Нет, ты спроси его: какую чашу?
Я попытался объяснить Майклу, что именно имеет в виду Мататия. Вопрос его подразумевал, что мистическая сущность преподносимой чаши может вредно повлиять на из нее пьющих. Майклу же эта постановка вопроса была вполне чужда, и он продолжал настаивать, что чаша была как чаша, а особенного в ней ничего не заключалось. С тем и ушли. Но Мататия так и остался при предположении, что жена его видела нарушавшие их супружеское согласие дурные сны из‑за этой самой чаши.
Однажды Мататия принес мне магнитофонные пленки. Это были песни. Я помню две: одна об отъезде и вторая «За Иосифа». Первая песня имела замечательное начало:
Раскинулось небо широко,
И ветры бушуют вдали,
А мы уезжаем далеко —
Подальше от русской земли.
Вторая была более оригинальна. В ней повествовалось о том, как Иосиф, сын Иакова, шел к своим братьям с припевом:
Братья мои,
Братья мои,
Где же находитесь,
Братья мои?
А те на него напали,
Сняли одежды
И бросили в яму…
Кончалась песня несложной моралью:
Пусть эти строки
Вам будут уроки…
и дальше о ненадежности братьев. По словам Мататии, эти записи ставили в магнитофон и подпевали, записывая на второй магнитофон. Получалось хоровое пение.
Один из единомышленников Мататии сидел как-то у меня дома и ждал, когда приду я. Его звали Хаим. Видом и взглядом он напоминал гнома, природный такой человек, но в трех шляпах. Ближайшая к голове была желтоватая, а на нее насажена голубая, в свою очередь обернутая в прозрачную пластмассу.
– Я лесной университет кончал, медвежий факультет, – так объяснял он свои приступы в область врачевания.
Я обещал попробовать помочь с публикацией его наблюдений и эффектов. Он передал мне рукопись «Народное лечение», которую в конце концов напечатали в номере шестом (страницы 3–6) израильского журнала «Двоеточие» за 1995–96 годы, то есть лет через десять после нашей встречи. Там сообщаются разные занятные сведения про яичный жир и укус собаки-волкодав.
О подобных же людях в Иерусалиме мне рассказывали, что они, отмечая праздник Кущей (Суккот), вешают у себя в куще икону Пантократора. Но сам я этого не видел.
В заключение этой истории я расскажу об одном таинственном рукописном документе, который обнаружил мой отец у себя в ящике. Он подрабатывал сторожем и в маленькой своей будке нашел написанную чернилами тетрадку, содержавшую полемику против общепринятых в нормативном иудаизме положений о желательности супружеских отношений по субботам.
– Ишь что придумали, бляди! – значилось в тетрадке простонародным почерком.
Святость субботы таким образом еще раз подтверждалась623.