Длиннобородый племянник спрашивал бритого дядю:
– О дядя!
Дядя о дядя
открой мне
почему никогда не умирают сочетания слов?
Дай мне знать
какого рода жизнь
одушевляет дыхание флейты?
Расскажи
что за басня
притаилась в послеполуденном воздухе?
Тот отвечал ему весь в голом блеске шаровидных щек:
– О мой долгобородый племянничек!
Ты задаешь мне великий высокий
и низкий вопрос
желтый вопрос, нехороший вопрос
я ведь его совсем не понимаю
я даже не понимаю
тебе-то чего здесь надо?
Я прошу тебя:
повтори
повтори свой вопрос
а то я его хорошенько не понимаю.
– О дивный дядя!
– так он ему опять сказал. —
Твой вопрос еще глубже простирает меня
в пучину сомнения
прямо в бездну
и потому
я его невразумительно повторю:
я вот что хотел бы просто знать:
чтобы ты мне опять сказал:
Где существует флейты свист
когда флейтист
мертвецки пьян?
Куда испаряется послеполуденный свет
в то время когда начинают метаться
тысячи угловатых мелких птах
безумствуя в сизом воздухе?
Каким же путем оно вторит тому
чего никогда не бывало
и мы узнаем его вновь легко
хотя ни разу доселе не видывали?
Почему-то и речи о них влажная пустота их не берет…
Объясни мне:
почему они не умирают?
Извольте немедля обнажить головы!
– Если речь заходит о бабочках,
– отвечал ему неимоверный дядя, —
то пожалуй ты прав…
И ужас охватил юного бородатого при этих словах
но он нашел в себе и мужество и доблесть.
Не каждому свекру доставалась этакая тонкая заковыка.
Вуй, однако, смотрел не то орлом, а не то – попугаем.
– Итак…
– с этими словами камень засверкал еще ярче…
– Но почему, однако, предоставленное самому себе,
оно тем не менее не рассыпается?
Как же смел бы ты сказать такое
если бы ты имел хотя бы только одно намеренье?
Внезапная яркость камня во лбу змеиного дяди
заставила его собеседника прикрыть глаза ладонью.
Так сидели они оба с обнаженными головами
и некоторое время не произносили ни слова.
Потом облако лица юного вновь приоткрылось.
– Итак,
– повторил седой голоскулый, —
ты ищешь знать
кто она – Гармония?
Молчанием снова ответил ему бородатый и лысый молодой человек – знаток умения спрашивать, но сам весьма озадаченный, когда о неподобающем заговорил его сомнительный дядя.
– Основания Гармонии повествуются в высях,
– вновь продолжала, дерзая, родня, —
взгляни на небо
взгляни на солнце.
– Да, я смотрел
но я ничего не увидел.
– Тогда взгляни в небеса
там рассмотри свое солнце
там где их пути прочерчиваются по высотам.
– Да, я гляжу
но я снова не вижу ничего
кроме самого неба
и того же самого солнца
кроме того, на что я гляжу
даже светила – и того я не вижу
до того оно яркое
в высшем положении небес.
– Так что же ты там все-таки наконец видишь?
– Я лишь смотрю
и наблюдаю желтозеленый сверкающий диск
в высшей точке полукруга сферы.
Но я еще слышу и мою речь
и вновь слышу как в ней исчезает и небо и солнце.
Так молча сказал длиннобородый старообразный племянничек и горько заплакал.
Высушенная речь молодого человека быстро перебиралась в сеть под паучьим когтем хитрого старикашки, который ловко закутывал в кокон бессмыслицы шелковистую мысль того своего, который его неосмотрительно слушал подобия мухи:
– Что же ты слышишь?
– Я слышу мою личную речь
из которой исчезло дыхание
и синева.
– Что же осталось в ней
если не синева
и если голубого дыхания
более в ней нет?
– С посиневшим лицом, бездыханный
я слышу мою улетевшую речь
и продолжаю что-то твердить
бормотать пустое
о диске
и полукруге того
что прежде было светило
и что было прежде
ныне распадающийся простор
в котором оно прежде торжественно шествовало
а вот посмотрите:
здесь надо было бы в начале попробовать испытать
чем согреет нас упомянутый поперечник,
кому подымет вечный барабан сна
тот полукруг трубы?
Слушайте!
Даже священные петухи когда еще перестали горло драть обыденно спозаранку!
О, где же вы теперь, о царственные орлы
государственные грифоны
восточные монархи флоры персидских сказок мелкого кустарникового перелеска?
Не на них ли? – на то, что их нет,
указывает свинцовый палец Гармонии?
– Забудь о своих сожалениях,
забудь о них!
– сказал старший, изрядно довольный всем
оборотом дел. —
Это вовсе не беда, что он больше не кукарекает
зато можно точно узнать, как он молча шагает.
Диск на полуденном полукруге неба
переступает триста шестьдесят раз
своим поперечником.
Комментарий:
720 шагов, равных поперечнику диска,
составляют полный небесный круг.
Круг разделить пополам, половину на три, каждую треть на четыре, каждую такую четверть – на пять, и каждую пятую часть – на шесть равных частей, – в свою очередь выйдет вновь 720 равных долей в полном обороте.
Триста шестьдесят шагов солнца
и триста шестьдесят шагов луны —
вот полный круг небес.
Вопрошаемое и вопрошающее сделались как бы два скелета.
Лишь редкая бледная борода в пустоте одного
да гладкие, сходные с побелевшей костью скулы другого
выдавали различие в их положении и возрасте.
Оба молчали.
Только и слышалось между ними
что суховатый стук
да миксолидийское песнопение:
– Древняя древняя
архаическая как Курос с острова Самос
стоит Змея Кадмейская
с птицей лиры в руках
Змея Кадмейская
пресмыкающееся пифагорейское
восемь рук у нее
восемь ног у нее
и на каждой руке
по сорок пять пальцев.
Стоило нам велеть солнцу: Остановись!
как прекратились дожди.
Вон и луна перестала расти
и рождаться
с каждым месяцем все более круглая.
Но вернет ли нам влагу дыхания
мокрая финикийская рептилия?
– Зачем она мокрая?
– Потому что она усердная пуническая змея
припорошенная пылью пурпурной воды
невестка резворукой Европы!
По сорок пять пальцев на любой руке или ноге этого уравновешенного чудовища, чудища, составленного из одних пропорций.
Ква-ква
Ква-ква
Что недоступно разуму
того добиваемся повторением:
Если полукруг станет струной, а полный круг – другой струной, то их звуки воплотят собой
(ква-ква) —
октаву.
Октаву
как мысль о повторении звука
когда они оба разом звучат.
Комментарий:
И четверть круга – это тоже октава, и одна восьмая, и одна шестнадцатая.
В одной шестнадцатой части круга – 45 долей.
В одной восьмой – 90, в четверти – 180, в половине – 360, в целом небесном круге – 720 частей, равных поперечной мере солнечного диска.
Но с помощью только октав
вряд ли она сможет более чем бубнить.
Комментарий:
Сорок пять единичных долей содержат три части по пятнадцать долей и пятнадцать частей по три доли; пять частей по девять долей и девять частей по пять долей.
К каждой такой части нетрудно пристроить подобный ряд струн, чтобы первая часть в нем была такой же, как в первом ряду – единичная доля:
Всего двенадцать струн и долей в них: 1, 3, 5, 9, 15, 25, 27, 45, 75, 81, 135 и 225.
К каждой из этих двенадцати струн нужно выбрать ее октавы, удваивая ее длину, пока все они не расположатся на большом полукруге – в главной октаве между 360 и 720.
Мы вырубили двенадцать ступеней на большом полукруге
Это небесный закон – основание памяти
Что же ты грустишь, мой левый младший брат?
Неужто так горек вышел тебе сизый дым
от смоляных кольцевидных змеиных октав?
Комментарий:
Вот двенадцать ступеней октавы,
их числа и имена, известные музыкантам:
Отныне – виват, Симония!
Можно вообразить, что мы и впрямь преуспели:
вот-вот внесем сюда залог за душу
пригоршней вышедшей из употребления чешуи —
Чем не жемчуг!
Если уж так превозмогли
оклеить небеса индульгенциями
или ассигнациями-полтинниками
в форме серебреников
каждый точно в размер поперечника
дешевого базарного солнышка
…и белый как солнце в тумане
раскачивался череп
того копеечного дядьки
отбивая буковой башкой
свои три четверти такта
для будущей вскоре возникнуть мелодии неба
залогом его испарения
Комментарий:
Квинты – 2/3, кварты – 3/4, большие терции – 4/5, малые терции – 5/6, большие тона – 8/9, малые тона – 9/10, большие полутона – 15/16, малые полутона – 24/25,
полузнакомые рожицы в полупрофиль.
Шествует оловянная гвардия
фарфоровой девы – Гармонии
Честь Ей —
отодвигая от сплошных голов
маковки алебард
и непросохшая пена позавчерашнего пьянства
иерархически каплет в трубу барабана
где лопнет и гулко играет побудку:
горшочек, вари, Августин,
дабы маршировали «Жили у бабуси»
ландскнехты похмельной памяти
с нею они в ее честь то и дело на марше
выкидывая сапогами
ради давно прошедшего будущего
свинцовый танец фарфоровой девы – Гармонии,
с нею они в ее честь то и дело на марше.
О карфагенская девица —
раскрасавица новгородская
уличная девица-певица неаполитанская
наблусская гурия гулящая
дальняя александрийская новочеркасская
Пиши пропало! —
нью-йоркская старуха!
То есть старая новая дева нью-орлеанская
Махалия Джексон!
Птица Гармонии
Ящерица Гармонии
Старая дева Гармония —
– скачет она хохоча сквозь тусклый хаос
верхом на складном метре
или на сладком горбатом симметричном животном
по форме – вроде ежа
гениальная хохочущая серая ведьма!
«Нет, мне невнятна скорбь душистых сладких муз,
Обманчивых дарами пчел эфесских…»
О, невысохший дядя!
Что же ты наконец приумолк,
едва поболтав побрякушками
новоевропейского вымысла
от той же драмы?
Тусклыми голосами
слепыми словесами
бестелесным звуком
безносым придыханием
одними согласными – даже не «А»,
которые не звенят
не мычат будто они микроскопические быки
не свистят пастухами когда те зовут на солнце собак
не шипят словно набравшие в рот воды хамелеоны
не цокают
не чавкают
не чмокают
не щебечут в паутинах тысяч мелких птах
не рычат
не горланят
не улюлюкают
но никогда не умолкают —
такими голосами странно повествуем мы о Гармонии:
Медведь Гармонии
Игуана Гармонии
Симония Гармонии
О голубые валькирии!
Где парите вы – стихии ветра ледяные наяды?
Какие меры ныне распахнуты
под вашими безголосыми крыльями пустых
пернатых пропорций?
Так несется стая та в безоблачном воздухе —
треугольник белокрылатых валькирий трезвучий
Мы же
поставим себе на голову
ледяной котел с кипящей вареной валькирией
готовой гамадриадой пня охладелого огонька
и, поумнев на глазах, поразмыслим о прозрачной
судьбе египетского их треугольника,
с тем, чтобы вновь (в духе охладевшей мысли октавы)
пробубнить названия его имен
оседающих на ледяные столбы оскаленных башен нашей
белой памяти
словно бы иней полета валькирий.
Дзинь-дзен
Чего не постигнуть уму
то превзойдем бормотаньем.
Но не забудьте выгнать из дома ворот души своей колоратурную потаскуху!
Комментарий:
Так вот:
двенадцать костей составляют скелет
белой совы – Гармонии.
И белый как смерть, как скатерть,
ни в чем не повинный, ничего не соображая,
дудит он в дудку своего темного души скрипача.
Он тихо приговаривает:
Три стороны египетского треугольника, того, который из веревочного круга о двенадцати узлах,
3:4:5
суть не что иное как минорный аккорд резворукой белоликой голубоглазой розовощекой простушки Европы, или, повторяя его «3» как октаву:
4:5:6
Она только и может, что радоваться да рыдать, но и этого кажется ей немало.
Где уже нет одного, там дева – два смотрит избытком.
Здесь стоит немедленно упомянуть, что кости наших собеседников, освистанные ледяными ветрами синих валькирий, омытые грозовыми разрядами и осадком туманной росы, согретые жаром подпрыгивающих вокруг гурий, опаленные пламенем убеждений числительной зависти, стали мало-помалу рассыпаться, сияя постепенно все заметнее в черной темноте.
Это из них выходил фосфор —
испарялся желтозеленый дымок
– Нас могли убедить, —
шелестел дымок более ветхого, —
честные ученые люди,
будто бы всякий свет
это такой мелкий звук
вроде неслышного писка,
поэтому я думаю,
что наш желтозеленый цвет
дыма наших фосфоресцирующих костей
цвета тела светила
в высочайшем положении небес
должен – имея форму тела Гармонии —
содержать те же семьсот двадцать долей.
Комментарий:
От 720 кварта вниз падает на 960, а квинта вверх достигнет 480. Оба они – невидимые. Это черная октава, это пропорция 2:3:4, черная по краям, с желтозеленым, почти белым, посередине.
Цвета желтозеленого диска
в высочайшем положении сферы
вился дымок из костей
еле видный в неяркой полутьме
странного вопрошания о Гармонии.
Комментарий:
Три тройные пропорции из числа простейших разукрасят нам тело певчего земноводного:
2:3:4 или 480:720:960, черный – светлый – черный.
3:4:5— кварта вверх от 720 и большая терция вниз, то есть 540:720:900, фиолетовый – желтозеленый – красный.
4:5:6.
От красного вверх: 600:750:900, синий – желтый – красный, три основных цвета, умерщвленных до состояния числа.
От фиолетового вниз: 540:675:810, фиолетовый – зеленый – оранжевый, три смешанных цвета.
От желтозеленого вверх и вниз: 576:720:864, темносиний – желтозеленый – светлокрасный, три оттенка.
От желтого вверх: 500:625:750, чернопурпурный – голубой – желтый.
480 500 540 576 600 625 675 720 750 810 864 900 и вновь 960.
В этом легко убедиться любому, потому что каждая доля составляет здесь 7.715 ангстрема мелкого звукоподобного трясения света или около того.
Мы объявили некоторые из числа деяний певчей павлиносаламандры.
Эти двое наконец возымели на что уповали.
Фосфорнокрылая солнечная мышь
ярко взошла в поднебесной темноте.
Неприятным резким криком
возвестила она о своем появлении.
– Не отдадим лиру на растерзание грызунам! —
кричали вокруг.
– Но я слышал также, что собаки, которые мочатся
на стены мечетей,
редко страдают от старческих недугов.
– Так неужто же глупое чудище,
составленное из одних пропорций,
только и машет стрекозиным государством
в основаниях нашей памяти?
Кто же – Она? Тюрьма или горилла?
Или она просто склеротически дряблая
с забывчивыми щечками пьяная баба – Гармония
у которой грудей до отвала
да еще не сказать сколько задниц в придачу?
Скажем так – скажем этак…
Но даже если обезьяна Гармонии
скорчилась в первопричинах вещей
прежде нежели родилась самое – Гармония – так что же мы?
Вот уже как четвертую тысячу лет
месим ногами виноградное тесто
из голосов
все той же дюжины аукающихся джиннов?
Так каким же, право, дураком
должен быть тот, кто радуется в сердцах
именовать себя учителем!
На этом смолк перламутровый шепот раковины Вселенной
стихли его жалобные мерцающие звуки
кончились Аористы Обветшалого
и в изумрудную воду нырнул зимородок.