29 июня 2016 года в Париже умер Леонид Ентин. Как это, увы, нередко бывает с русскими поэтами XX века, воздать должное ему приходится с опозданием. А ведь без его имени – пусть и скромного, даже меркнущего в блеске его окружения – картина литературного процесса 1960‑х – первой половины 1970‑х в Ленинграде была бы неполной. Ентин дружил с Алексеем Хвостенко, Анри Волохонским, Леонидом Аронзоном, Иосифом Бродским, Владимиром Эрлем – почти все они посвящали ему стихи. Он входил в круг «Верпы» А. Хвостенко, был близок с Хеленуктами.

Известны четыре прижизненные публикации текстов Ентина: в парижском журнале «Эхо» (№ 2, 1978), в антологии «Острова», в т. 2А антологии «У Голубой Лагуны» (1983), в самиздатском томе приложения к журналу «Часы» «Памяти Леонида Аронзона» (1985); в названных публикациях некоторые стихи дублируются (всего их опубликовано около трех десятков). В соавторстве с Хвостенко Ентиным создана пьеса «Ботва», в соавторстве с Хеленуктами – филиал (sic!) «Случай на охоте»; кроме того, Ентину принадлежат неоднократно печатавшиеся предисловия «Без музыки» к текстам песен АХВ (в частности, в книге «Берлога пчел») и к 6‑му сборнику Верпы – книге А. Хвостенко. Но даже в таком небольшом доступном объеме текстов можно выявить определенные черты поэтики, характерные как для самого автора, так и для представителей различных литературных кругов, с которыми он соприкасался и которые, по справедливому суждению К. К. Кузьминского, принадлежат к нео-абсурдизму116.

Будучи близко дружен с Хвостенко, Ентин по праву может быть назван одним из выразителей «верпианского» духа: так, в упомянутом предисловии к «Верпованиям», говоря о Верпе как принадлежащей к нераскрытому виду живых существ, он замечает: «Хитрая Верпа пытается спрятаться в дебри языка»117, а в поэтической практике прибегает к очень распространенному в этой среде жанру дружеского послания. Обмен «стихотворными письмами» (и вплотную примыкающими к ним посвящениями) предполагал постоянное разыгрывание ситуаций, характерных для «атмосферы всепьянейшего братства»118, и, судя по всему, может быть соотнесен с песнями А. Х. В. Распространение названной атмосферы, превращение всей жизни в нескончаемый «симпосион», «пир», в котором участвуют веселые мудрецы, – вот, видимо, основная установка Хвостенко и его единомышленников-соавторов119. Приноравливая почти забытый в XX веке жанр, поэты Верпы идут на столкновение двух взаимоисключающих лексических и синтаксических пластов – низкой, «социализированной» речи своего времени и высокопарного слога псевдоклассицизма. В подобного рода обращениях лирическое начало неотделимо от иронического, что порождает искомую и, кажется, культивируемую авторами двусмысленность, когда серьезное соседствует с дурашливым или абсурдным. Именно в таком ключе выдержано послание Хвостенко Ентину «Воструби, Леонид, в златокованый свой граммофон…» (1969; С. 350–353120): новоиспеченный москвич121 прибегает к «плетению словес»122, обращаясь к своему живущему в Ленинграде «драгоценному пр<иятелю>»123 в духе ли модернизированного одописца (который здесь метонимически назван Сумароковым, как и упоминание Антиоха – Кантемира? – подготавливает к язвительным обличениям), в духе ли арзамасской «галиматьи»: «Манной слов его (Сумарокова. – П. К.), супом из щей Антиоха / Я питаю свой стих в стольном городе князя Молоха» (С. 350)124. В этом на старинный лад пространном многотемном стихотворении с очень широкой амплитудой стилевых компонентов – от быта до метафизики – сейчас нас должны привлекать следующие строки:

Думается, именно на это послание, в частности на эти вопрос и призыв, отвечал Ентин своему корреспонденту стихотворением «Письмо другу»125:

Текст Ентина значительно меньше того послания, ответом на которое он может быть признан (на 112 строк послания Хвоста Ентин отвечает 23-строчным текстом, то есть почти в пять раз меньшим). В этом отношении Ентин вообще склонен к выражению в короткой форме – в основном в одну-пять традиционных строф. Так и здесь их пять; хотя они и вполне традиционны, но не вполне обычна их организация в рамках всего стихотворения. Варьирование рифмовкой и строфикой позволяет придать большей динамичности и зыбкости эпически плавному 5-стопному ямбу, который традиционно воспринимается как наиболее точно аккомпанирующий теме воспоминания или возвращения, теме изменчивости мира. В послании Ентина эта тема представлена в неожиданном ракурсе: в привычное представление о засмертном блаженстве прокрадывается настороженное подозрение о повторении бессмыслицы, злого абсурда здешнего пребывания. Все это облечено в форму обращения к другу как к самому себе.

Три четверостишья расположены на нечетных местах (1‑е, 3‑е, 5‑е), причем первое и последнее имеют смежную рифмовку, тогда как второе – перекрестную. Четные строфы различаются по количеству строк: во второй их пять, первая и последняя охватывают рифмой три рифмующиеся между собой строки. Самое сложное образование – четвертая строфа: она начинается стихом, рифмующимся охватной рифмой второй строфы «бытия – жития»; далее следует распространенная схема рифмовки: ААбВВб, – напоминающая возможный вариант рифмования терцетов сонета. Таким образом, после первого четверостишья разыгрывается любопытная ситуация расширяющихся рифменных охватов: как во второй строфе мужской рифмой «бытия – жития» окольцованы три строки с женской рифмой, так неожиданная рифма, третья к названной – «ТЫ и Я», – охватывает четыре строки, никак не созвучные с опорами приведенной схемы. Сам ряд слов, задействованных в этой рифме, создает важное смысловое единство, богатое ассоциациями и отзывающееся в разных местах текста. Наконец, самый крупный охват совершается первым и последним четверостишьями, в которых, как говорилось, одна и та же схема рифмовки, так что четыре вопроса, звучащие в начале, получают особого рода ответ-итог в финале: четыре вопроса, на первые три из которых ответ едва ли возможен в силу их риторичности, оказываются опрокинутыми в невозможность разглагольствования по их поводу, так как возникает подозрение, что инобытие будет повторением здешнего существования. Здесь относительная краткость эпистолярного высказывания может быть объяснена настороженностью адресанта перед срывом в ложь126.

Уже первые строки настраивают восприятие на дешифровку, на разгадывание смыслов, кроющихся за игрой слов. Важно для рассматриваемого стихотворения и то, что многие синтаксические конструкции, в основном назывного свойства (вообще из 100 слов в стихотворении, считая и повторы, – 50 существительных) – в строфах 2–4, несмотря на формальную завершенность, подхватываются следующими за ними периодами, тем самым обнаруживая свою мнимую незаконченность и неполноту. Такой «подхват», обнажающий фигуру enjambement’а, отчетливо виден в строках: «…под листьями идеек / На свет судьбы…» и «…откровения слова / В пустой орех…». Представленное свойство говорит о промежуточности пунктуации, ее необязательности (ведь недаром некоторые публикаторы частично отказывались от нее): полное отсутствие знаков препинания, думается, отчетливо вскрыло бы заложенную в тексте «текучесть».

Итак, какова же «игра слов» в зачинных вопросах «Письма другу»? Многозначные наречия «как» и синонимичные им местоимения «какой» выстраиваются в анафорическую цепочку и заставляют ожидать дальнейших параллелизмов. Кроме того, абсурдируются сами посылы, содержащиеся в вопросах: как передать в письме / послать письмом «скуку» – абстрактное понятие; лещом умаслить руку – контаминация целых трех устойчивых выражений: «улестить-улещивать» – склонить к чему-либо лестью (не следует, наверное, упускать из виду и такой фразеологизм, как «дать леща» – шлепнуть), «умаслить» – сделать податливым, кротким; желание что-то совершить с рукой адресата напоминает о «круговой поруке» (солидарности) и поговорке «рука руку моет», возможный намек на которую не может бросить тени уничижительности на адресата; третий вопрос содержит горько-ироничную аллюзию на реплику из трагедии В. Озерова «Димитрий Донской»: «Рука Всевышнего отечество спасла» (1807), ставшую заглавием драмы Н. Кукольника (1834). Предметом иронии автора здесь является сам способ спасения, отсюда и весь по мере развертывания текста раскрывающийся эмоциональный фон (граничащий с безнадежностью, отчаянием), полно выраженный в итоговом слове-пуанте «Ложь». Обращает на себя внимание и повтор слова «рука» во второй и третьей строках: как будто подразумевается смехотворный ответ: «лещом умасленной рукой» и спасется отечество, если не левой и не правой… На последний вопрос как, самый конкретный из всей череды и наиболее отчетливо обращенный к настоящему, следует ответ, скорее удовлетворяющий запросу «чем», который воспроизводил бы модель «чем люди живы»; данный же ответ ставит в тупик, заставляя обращаться к ассоциациям, если не учесть, что на жаргоне слово «овес» означает мелкие деньги. Именно со слов «умеренным овсом» автор начинает говорить о «конкретном», о «настоящем» – может быть, прежде всего во временно́м смысле.

Именно с инфантильно-пренебрежительного – обозначения? или восклицания? – «вот времячко» начинается вторая строфа. Или само так представленное время оказывается «охапкой бытия»? Остановимся на этой безусловной поэтической находке127. В этом генетивном образовании смысл амбивалентен: подразумевается нечто умещающееся в объятия – например, охапка цветов, в крайнем случае «частичка бытия» (Пушкин), то, чем обладает субъект (В. Даль в лексеме «о(б)хапать» (обнимать) указывает и значение обобрать), равно как и то, чем он захвачен, сам внешний охват. Неминуемо следует вопрос: кто кого охватывает? – субъект бытие? или бытие субъекта? он вбирает нечто в свой жизненный (бытийный) объем? или вобран он сам? Следующие за этой строкой ряды – разной величины, от одного слова до развернутого словосочетания, – воссоздают в статике (без глаголов) реалии конкретного и воображаемого миров. Но все поименованное тяготеет к идеальному, тянется на «свет судьбы», «за синь беспредельную», чтобы предстать отточенным и выверенным до абстракции. А все мягкие императивы «бери, листай, проверь, попробуй» придают дружескому посланию мягкую форму, в финале меняющуюся за счет жесткого долженствования, вменяемого в обязательное как адресату, так и адресанту. Здесь уместно заметить, как трансформируется «лицо» адресата в процессе самого акта письма: то он отстраненное вы, то обобщенное мы, то нераздельное ты и я – обиталище одной души.

Но вернемся к «охапке бытия». Представляется, что эта афористичная формула, выступая ключевой в стихотворении, в силу амбивалентности позволяет миновать сложный порог в сюжетном переходе от яви к запредельному. Задерживает на себе внимание и близкое соседство слов «времячко» и «бытие» – неожиданная отсылка к философии Хайдеггера. Разумеется, Ентин не был философом ни в каком смысле, но он мог слышать обсуждаемые ленинградской богемой философские проблемы и использовать усвоенное в творчестве. Так, у Хайдеггера бытие напрямую подразумевает присутствие, определяемое временем. Установка на «сейчас», «теперь», которую можно увидеть в слове «вот», позволяет «войти в событие», «быть впущенным в него». Словом вот автор «Письма» как бы ловит момент, тут же исчезающий в «вот только что» и гонимый наступающим «вот сейчас». Из этого остановленного мгновения он озирает пространство, предназначающееся для мы – ты и я, прозревает время, силясь угадать самое удаленное будущее и не исключая в нем подвоха, обмана. Именно таковым представляется «новый круг коловращенья»128 (Ентин недаром использует это слово с архаической окраской, что, однако, не отменяет плеоназма, создающего, как и в аналогичных проявлениях, немнимый объем). Традиционная противопоставленность здесь – там в этом «Письме» снимается предположением, что там возможно продолжение здешней лжи.

Стремление человека быть, присутствовать в событии волновало представителей Верпы. Так, у Хвостенко в посвященном Ю. Галецкому стихотворении из цикла «Силуэты Верпы» находим: «повсюду есть / событие себя» (С. 153). Пояснял происхождение названия, данного группе, Хвостенко так: «…небольшой якорь, который служил на больших судах, чтобы вывести судно в море. Вернее, его называли „верп“. Этот верп вывозили на шлюпках в открытое море, закидывали в воду и подтягивали на него корабль»129. Этот процесс в текстах участников Верпы, в том числе и Ентина, имеет не только узкую, «практическую» реализацию, но и жизненную, экзистенциальную установку, диктующую определенные выбор и поступки – потенциальное сопротивление, готовое выразиться в смелом художественном жесте. Как видно из «Письма другу», поэт ищет события как включенности в бытие, со-бытия, но и предчувствует, что «охапка бытия» – это то средоточие, которое необязательно включает в себя обретение истины, переживание совершения, ведь всегда есть нечто неухватываемое, выпадающее из объятий, «охапки». А есть еще «круг коловращенья», круг, образуемый цепью (вспомним пушкинское «Посадят на цепь дурака»), или звено цепи, наконец – окружающая, обступающая ложь.

В любом случае, «Письмо другу» представляется алогично разворачиваемым высказыванием, порожденным теми самыми «дебрями языка», в которых прячется неуловимая Верпа.