Боль уносила Офелию в пучину забвения. Зрение то возвращалось, то снова ускользало, рисуя перед трепещущими веками размытые образы детства, отрочества и юности – всё смешалось. Каждый вдох давался с трудом, рана в боку пульсировала в такт сердцебиению, разнося по венам волны судорожной дрожи. Время растягивалось пружиной, в любой момент готовой сорваться и перемолоть каждую кость в груди. Окружающий мир расплывался, словно тени в закатном солнце несмотря на то, что вокруг по-прежнему властвовала холодная и безразличная тьма. Офелия умирала…
Однако, уже находясь на зыбкой грани сознания, она услышала странный треск, словно мелкий валежник ломался под ногами. Но вокруг не было ни леса, ни тропинки, по которой Офелия могла бы идти. И возможно, она бы просто отпустила этот звук, вместе с последним ударом своего сердца, если бы он не становился громче с каждой секундой, выскребая из самых потаённых уголков разума понимание – кто-то снаружи пытался выломать дверь сарая. Да и красно-синие огни полицейских мигалок, проникающие внутрь сквозь щели, скачущие по стенам в безумном танце, не позволяли надежде окончательно сгинуть в выгребной яме мучительных воспоминаний о прошлом.
Наконец, не выдержав натиска, старая деревянная дверь с грохотом сорвалась с петель. В сарай вбежали люди, обрушив на Офелию оглушающий шквал звуков. Тяжёлые шаги сотрясли пол, заставив пошевелиться. Рана в боку зажгла с новой силой, пустив по телу импульсы, пронзающие насквозь калёным железом. Бедняжка застонала, но почти сразу ощутила на своём лице тёплые ладони.
– Офелия, милая, ты в порядке? Где Гамлет, что здесь произошло? – шептала сквозь слёзы Руд, голос её звучал так тихо словно из-под воды и в то же время рвал ушные перепонки своей мощью.
– Адмон… – мучительно выстонала Офелия. – Во всём виноват Адмон…
Руд было попыталась приподнять подопечную, но тут её руки почувствовали под собой что-то тёплое и липкое, а затем луч фонаря осветил помещение, и женщина увидела кровь.
– Господи боже мой, девушка ранена! – закричала она истошно. – Позовите врача!!!
В сей миг реальность снова качнулась, топя Офелию в белом шуме неразберихи, состоящей из топота грубых подошв, скрипа половиц и хора голосов, сливающихся воедино. Руд продолжала звать на помощь, но с каждым вздохом Офелии слова женщины отдалялись, как и черты её лица, пожираемые тьмой. Вскоре Пустота полностью поглотила несчастную, обещая избавить от боли, но солгала – Офелия то и дело приходила в себя, терзаемая предсмертными судорогами.
Из череды обрывочных образов удалось запомнить немногое: потолок кареты скорой помощи, санитара, одевающего на её мертвенно-бледное лицо кислородную маску, тряску в пути и грязный свет ламп больничного коридора, казавшегося бесконечным. Каждый толчок медицинской каталки вызывал новую волну страданий, заставляя Офелию грезить о полной потере сознания. Там, где граница между реальностью и иллюзией не существовала, она была счастлива, беззаботно бродила с братом по городу в поисках подарка матери, ела на завтрак её вкуснейшее миндальное печенье, видела искреннюю улыбку отца. Но скрип колёс и обеспокоенный шепот врачей, безжалостно напоминал о действительности и страшных событиях, приведших Офелию в это место, пропахшее медикаментами и смертью.
Вскоре двойные двери операционной распахнулись. Раздался хриплый голос:
– Раз, два, три, взяли!
На мгновенье Офелия испытала чувство невесомости, а затем её тело, как бревно, рухнуло на металлический стол, разлив по каждой своей клеточке очередную порцию яда нестерпимой боли. Яркий свет прожектора ослепил. В нём, таком холодном и белом, всё казалось неестественным, даже врач, появившийся в поле зрения. Нижняя часть его лица скрывалась под медицинской маской, белый колпак был надвинут почти до бровей, но глаза… сложного чайного оттенка, знакомо пробирались в память…
Когда отец злился, его карамельные радужки всегда чернели до углей, превращаясь в две бездонные пропасти. В такие моменты Офелия очень боялась Пола, пусть и не понимала, как можно испытывать столь всепоглощающий ужас перед родным человеком.
В тот день, он смотрел на них с матерью именно такими глазами – чёрными как нефть, не допуская и мысли, что Аврора тоже переживала утрату, а страдания её многократно мучительнее, ведь боль материнского сердца несравнима даже с ампутацией конечностей на живую.
Это было ясное морозное утро. Мама готовила на кухне печенье, Офелия с братом играли на пушистом ковре возле камина, подставляя свои маленькие ладошки теплым прикосновениям воздуха, идущего от танцующего пламени. Уехать на новогодние праздники в Канаду было хорошим решением. Город давил, и Аврора чувствовала себя всё хуже из-за навязчивого внимания репортёров, следящих за каждым шагом семейства, чтобы отыскать рецепт или изъян в головокружительной карьере Пола. Беременность его супруги была непростой. Женщина дважды побывала на границе жизни и смерти, роды прошли в операционной, а за ними последовали долгие месяцы реабилитации. Послеродовая депрессия и постоянное отсутствие мужа погрузили молодую мать в бесконечный круговорот сожалений, с которыми она уже не могла справляться самостоятельно, поэтому начала злоупотреблять антидепрессантами, что категорически не нравилось Полу, ведь подрывало его имидж добросердечного семьянина и благотворителя.
Иллюзия счастливого отпуска была нарушена глухими шагами на лестнице. Каждая ступенька, словно предвестник чего-то зловещего, скрипела под тяжестью гнева спускающегося на первый этаж мужчины. В воздухе помимо сладких ароматов ванили, шоколада и миндаля, запахло горечью беды…
Метнув в Аврору остервенелый взгляд, Пол кинул на стол таблетки. Маленькие белые пилюли, выпав из своих флаконов, бросились врассыпную, падая на пол и отскакивая от него как конфетное драже. Аврора вскрикнула и принялась собирать драгоценные запасы в ладонь. Пол яростно зарычал:
– Ты чёртова наркоманка! Сколько можно глотать колёса?
– Ты не понимаешь, это лекарства! Доктор Йансен, сказал, что… – попыталась оправдаться женщина, но муж не дал ей закончить.
– Я утоплю этого подонка в Э́ресунн9, если он выпишет тебе ещё хоть один рецепт! А если ты сама не одумаешься, я подам на развод! Отсужу детей, и ты больше никогда их не увидишь, поняла меня?
– Не смей! – Поднялась на ноги Аврора. – Никогда не смей угрожать мне детьми! Ты даже представить себе не можешь, через что я прошла, давая им жизнь.
– Тогда не будь идиоткой, Аврора, и соберись! Ты только и делаешь, что постоянно ноешь о том, как тебе тяжело и жрёшь препараты горстями. Если пресса узнает…
– А, так вот, что на самом деле тебя заботит! Пол, ты лживый ублюдок!
В ответ раздался звон бьющейся посуды. В просвете между гостиной и кухней пол усыпали обломки свежеиспечённого печенья. Офелия пугливо вздрогнула. Она в свои четыре не могла уяснить, что именно происходит, но внутренний голос подсказывал: находиться под крышей дома не безопасно. Поэтому, взяв брата за руку, всегда бойкая и решительная девчушка повела его в холл, где дети надели куртки, одинаковые шапки с яркими помпонами и вышли во двор, пока родители швырялись друг в друга яростными обвинениями.
Снаружи их встретил сказочный пейзаж, замерший в зимнем спокойствии. Белоснежный снег искрился под слепящими лучами январского солнца драгоценной россыпью. Ярко-голубое небо напоминало старательно натянутое атласное полотно: безоблачное и совершенно бездонное. А гладкая поверхность вставшего до весны озера, сверкала как натёртое до блеска зеркало.
Вдохнув полной грудью морозный воздух, приятно щиплющий щёки, дети переглянулись и побежали к берегу, оставляя за собой крошечные следы на рыхлом снегу. Они напоминали тёмные пятна на потолке палаты, которая встретила Офелию неприятным запахом медикаментов и резкими холодными звуками, отскакивающими от глянцевых стен, словно шарики настольного тенниса.
Свет резанул по глазам, стоило лишь слегка приоткрыть веки. Мимо скользили какие-то лица, расплывчатые, будто Офелия смотрела на них через стакан с мутной водой. Тихий шёпот, повисший в воздухе дымовой завесой, было невозможно различить. Редкие фразы, казалось, почти долетали до разума, но сразу же распадались на отдельные звуки, оставаясь в сознании невнятным шумом.
– Операция прошла успешно. К счастью, жизненно важные органы не были повреждены. Однако пациентка потеряла много крови, – вдруг пробился один из голосов.
Ему вторил другой – женский:
– Когда она придёт в себя?
– Как только действие наркоза закончится, не стоит беспокоиться.
– А через сколько к ней можно будет пригласить констеблей?
– Здесь я бы посоветовал подождать. Девочка перенесла сильнейший шок. Для начала нужно, чтобы её осмотрел психолог, дал рекомендации. Если она закроется в себе, вам с этого всё равно проку не будет.
– У меня нет времени ждать! Моего сына подозревают в убийстве, которое не совершал! А он даже не может за себя постоять!
– Я понимаю ваше тяжёлое положение, но…
– Сомневаюсь в этом. Мой муж был жестоко убит, сын при смерти, и единственный человек, способный пролить свет на случившееся – это она…
– И ваша приёмная дочь поступила сюда в крайне тяжёлом состоянии. Проявите терпение.
Послышались твёрдые, уверенные шаги. Скрипнула дверь.
– Руд, не уверен, но, возможно, это будет полезным. В бреду она постоянно повторяла: «Во всём виноват Адмон». Выясните кто он, пока ждёте подробностей. Вдруг это и есть ваш убийца?
И вновь Офелию охватило чувство полёта: что-то или кто-то уносил её ввысь далеко за облака или глубоко под толщи мятежных волн?.. Бледно-голубые стены вдруг начали сжиматься, а затем резко распахнулись, открывая взору восхитительный пейзаж: скованное льдом озеро, средь молчаливых елей, где время не имело значения. Или же, напротив, каждая его секунда была на счету?..
– Прочь! – раздался истошный крик матери и стремительно унёсся в самое сердце безразличной зимы.
Офелия вся сжалась, будто бы от боли, глядя на Аврору, босиком бежавшую по снегу в лёгком шёлковом платье, развевающемся на ветру алым флагом трагедии.
Всюду слышался треск. Лёд уже не просто стонал под тяжестью веса осмелившихся вторгнуться на его территорию, он рычал и скалился, выпуская из-под вставшей на дыбы поверхности бурлящую воду, коварно подбирающуюся к маленьким детским ножкам. Ледяной ужас оплетал щиколотки Офелии, угрожая оборвать хрупкую жизнь, но она об этом не догадывалась, потрясённо глядя на яркую шапку брата, лежащую на снегу. В то время его бездыханное тело опускалось на дно, оставаясь в памяти лишь размытым воспоминанием, которое однажды изменит всю её жизнь… А затем пронизывающий до костей ветер вернул Офелию назад… в мир, где сон казался спасением, а реальность суровым наказанием.
Новое пробуждение далось тяжелее предыдущего. Сознание возвращалось нехотя, разнося по телу болезненные ощущения. В ушах стоял неприятный гул, губы пересохли и потрескались, во рту першило от жажды и горечи. Очень хотелось прокашляться, но стоило лишь слегка напрячь мышцы живота, как рану пронзила острая боль, словно по ней вновь полоснули ножом.
Офелия хрипло застонала. Послышался какой-то шорох, затем торопливые шаги, и над больничной койкой склонились две фигуры. Одна белоснежная, другая – чернее тучи.
– Офелия, ты слышишь меня? – раздался голос тёти Руд, обеспокоенный, но лишённый всяческих сил, словно выцветшая с годами открытка, рисунок на которой виден лишь наполовину.
На краткий миг Офелии почудилось, будто всё вокруг обрело чрезмерную чёткость. Во всяком случае она успела разглядеть черты лица опекунши – мертвенно бледную кожу, напряжённо сжатый рот, глубоко залёгшие тени под глазами. Но вскоре взор вновь заволокло мыльными разводами.
– Ну как ты, девочка? Дай-ка взгляну на тебя поближе, – произнесла белая фигура, протягивая руку.
Угрозы Офелия не чувствовала, поэтому смиренно позволила неизвестной прикоснуться к своему лбу. Та, смахнула с него испарину, затем склонилась ниже и направила яркий луч пациентке прямо в глаза. Слизистую сухо зажгло от слепящего света и пропитанного дезинфекторами воздуха.
– Реакция хорошая. Даст бог быстро встанешь на ноги, – некоторое время спустя резюмировала женщина, выключая диагностический фонарик.
Однако белое пятно так и осталось висеть перед глазами, заслоняя собой палату и всех, кто в ней находился.
Внезапно руку Офелии сжали, не сильно, но весьма ощутимо. Прозвучал неожиданный вопрос:
– Милая, кто такой Адмон?.. – спросила Руд.
Голос её дрожал от нетерпения и почти одержимого отчаяния. Офелия с усилием повернула голову в сторону опекунши, всё ещё не различая её лица, но ответить не смогла, язык почти не ворочался.
Руд заговорила более жёстко:
– Хирург, оперирующий тебя, сказал, что под наркозом ты постоянно повторяла: «Во всём виноват Адмон». Мне нужно знать, кто этот человек?!
– Адмон, – внезапно вступила в беседу медсестра, не ведающая о трагических событиях. – Моя племянница по материнской линии назвала так своего младшего сына. Чудесное имя, означает «красный пион».
Руд ощутила, как рука её подопечной дёрнулась и сжалась в кулак. Медсестра, почуяв, что сболтнула лишнего, скоро покинула палату. Как только это произошло, женщина качнулась вперёд, нависая над Офелией жаждущим крови стервятником. Во взгляде её почти бесцветных глаз сверкали молнии, но отнюдь не беспокойства за благополучие чудом выжившей подопечной. Сейчас Офелия была для неё лишь источником информации.
– Отвечай, что произошло в Кронберге? – почти зарычала Руд.
Офелия с искренней растерянностью посмотрела на женщину, которую прежде считала членом своей семьи. В памяти всплыли слова Адмона о причастности матери Гамлета к смерти Авроры.
«Они всё знали и скрыли» – сказал он ей в сарае. Но могла ли Офелия верить брату после того, что он натворил?..
– На вилле кроме тебя, Клайва и Гамлета был кто-то ещё? – тем временем продолжала давить Руд.
Она уже не просто держала Офелию за руку, а сжимала её пальцы столь сильно, что не будь девушка под действием обезболивающего наверняка взвыла бы от боли.
– Кто. Такой. Адмон?! – не стерпев, закричала убитая горем мать.
– Мой брат… брат близнец… – содрогаясь от страха, едва слышно прошептала Офелия. – Но я не понимаю почему ты…
– Что? – ошеломлённо отпрянула Руд, глядя на девчонку будто та обратилась самой смертью и намеревается вытряхнуть из неё всю жизнь.
– В Кронберге были дядя Клайв, Гамлет, я и брат… – повторила Офелия, чувствуя, как холодеют конечности, а дыхание начинает учащаться.
Руд неожиданно засмеялась – утробно, почти безумно.
– Брат говоришь? – сквозь зубы процедила она. – Офелия, твой брат – Лаэрт, утонул двенадцать лет назад, провалился под лёд на озере в Канаде. Так что прекрати нести чушь и скажи мне: кто такой чёртов Адмон?!
От услышанного Офелия сжалась в комок. Воздух в палате вдруг стал невыносимо тяжёлым и прекратил проникать в лёгкие. Она мотнула головой, словно это могло восстановить дыхание. Открыла рот, надеясь позвать на помощь, но из груди вырвался лишь удушливый хрип. Лицо бедняжки перекосило жуткой гримасой, однако Руд не повела и бровью, пока её подопечная не начала биться в конвульсиях, а по подбородку не потекла вспененная слюна. Лишь тогда женщина сумела подавить собственный гнев и выбежала в коридор, зовя в палату врачей.
Тем временем глаза Офелии широко распахнулись, будто та пыталась увидеть нечто непостижимое, но вместо этого смотрела прямиком в бездну, где притаилась голодная тьма, готовая с удовольствием полакомиться остатками её разума. И вдруг средь шума и хаоса, царящего как снаружи, так и внутри головы, раздался ласковый, убаюкивающий голос Адмона:
«Ты должна довериться мне, Фели, я знаю, что делаю».
А затем темнота всё-таки до неё добралась…