Ночь медленно отступала, а вместе с ней в дубовую чащу уползали и тени, извиваясь точно ядовитые змеи. Офелия, издав хриплый стон, открыла глаза, стряхивая с ресниц пелену кошмарного сна. Несколько мгновений вокруг царила непроглядная тьма, в которой чудились озёрная пена и отблеск льда над головой. Но вскоре зрение смогло различить очертания стеклянного купола, а под спиной и руками, вцепившимися в нечто рыхлое, ощутилась холодная сырость земли.

Ужас вновь обрушился на Офелию с неистовой мощью. С трудом подняв голову, она огляделась вокруг. Свежий утренний воздух, наполненный влагой и благоуханием цветов, щекотал её ноздри. В горле пересохло. Губы, искусанные во сне, горели. А во рту появился неприятный металлический привкус – кровь.

Разум, затуманенный страхом, постепенно начал проясняться, анализируя детали: прозрачные стены оранжереи, лианы вьюна, игольчатые листья дикого пиона и несколько алых бутонов, лежащих на груди, словно Офелию положили с ними в гроб.

– Как я здесь оказалась? – с трудом произнесла она, медленно садясь и хватаясь за голову, которая раскалывалась от боли.

Посмотрев на свои руки, Офелия не смогла сдержать испуганного всхлипа: те неудержимо дрожали, а под ногти набилась земля, словно ими рыли мокрую почву. Подол некогда белой сорочки оказался порван и испачкан. Растрёпанные волосы намокли, пропитавшись запахом сырости и травы. С ног до головы в грязи, Офелия выглядела так, будто только что выбралась из могилы…

Охваченная ужасом, Офелия вскочила на ноги – мир качнулся – и бросилась сломя голову к выходу. Её ночное платье, бело-серое, как измученный призрак, цеплялось за изгороди клумб, распадаясь на лоскуты. Безвольно болтающиеся руки, задевая кусты растений, ломали ветки. Те с тихим шорохом опадали наземь, стелясь ковром скорби.

Внезапно взгляд Офелии упал на уже знакомый листок, сложенный вдвое. Откуда-то повеяло холодом, будто с того света. Её рука быстро потянулась к записке, и, схватив клочок бумаги, развернула его. Сонет, ранее найденный в книге, хранил в себе новое послание, тем же узнаваемым в своих деталях, почерком: «Ты пожалеешь, если не уедешь из Кронберга…»

Пошатываясь под тяжестью нахлынувших мыслей, Офелия распахнула двери и замерла на пороге, ощущая, как страх вырастает непреодолимой стеной, не позволяя сделать ни шага вперёд, словно за пределами оранжереи теперь таилась опасность. В голове вновь всё смешалось: улыбка Гамлета, гнев Адмона, пристальный, испытующий взгляд Клайва. То вспыхивали, то гасли обрывки недавних событий: полиция, обыскивающая каждый уголок дома, похороны отца в ненастный ливень, приезд в Кронберг, радушный приём опекунов, теперь же обрамлённый тенью предательства, валиум…

В ночь, когда оборвалась жизнь Пола, Офелия тоже приняла валиум. И если под воздействием препарата не услышала, как в ванной комнате о смежную стену с грохотом разбилась бутылка виски, то, возможно, и сейчас не проснулась, пока кто-то, пользуясь моментом, переносил её в оранжерею. Но кому это нужно?..

В памяти вновь всплыл телефонный разговор Клайва и Руд:

«Ты уверена, что это сработает? Дочь Пола далеко не глупа…» – не похоже на обычную светскую болтовню…

Постепенно фрагменты мозаики начинали складываться, и по началу Офелии казалось, будто картина выходит вполне однозначная. Но уже пару мгновений спустя она пришла к выводу: та начисто лишена здравого смысла. Да и новая записка Гамлета во всё это совершенно не вписывалась. Что он хотел сказать очередным письмом? Предупредить? Напугать? Или был заодно с родителями? А если так, чего они добивались?..

Вопросы забарабанили в черепе, как град по алюминиевой крыше – звонко ударяясь о виски, затылок, лоб и разлетаясь в разные стороны. Внутри разгоралось пламя. Все чувства искрились, как небеса во время грозы. И переполненная ими, Офелия пустилась в бег, стремясь скорее оказаться дома, полагая, что лишь там сможет получить ответы.

Офелия вбежала в дом, едва держась на ногах. Её босые ступни скользили по паркету, словно тот натёрли полиролью. Кухня-столовая, наполненная утренним светом, утратила свой уют, как только девушка пересекла её порог. Гамлет и Клайв, уже приступившие к завтраку, замерли за столом, не в силах отвести взгляд от обезумевшей замарашки, в которой едва ли угадывалась всегда сдержанная, благоразумная и одетая с иголочки Офелия. Её ночное платье висело грязным лоскутом на, как казалось, измождённом теле. В глазах, помимо слёз, блестело нечто пугающее, сродни безумию. Рыжие волосы, разметавшись по плечам, напоминали шевелящихся дождевых червей. А руки и ноги, перепачканные в земле, и вовсе сбивали с толку.

– Что с тобой произошло?! – потрясённо произнёс Гамлет.

Он вышел из оцепенения первым, поднялся на ноги и поспешил к Офелии, по пути снимая с себя толстовку на молнии, чтобы накинуть её на дрожащие девичьи плечи. Но стоило молодому человеку приблизиться, Офелия отшатнулась от него как от края пропасти.

– Это ваших рук дело?! – воскликнула она, устремив взор к Клайву.

Мужчина, растерявшись, отложил вилку, вскользь глянув на Гамлета. Однако в его глазах просмоленным факелом вспыхнуло презрение. Их отношения и без того были на грани, а теперь рассчитывать на поддержку племянника и вовсе не приходилось.

Медленно поднявшись из-за стола, Клайв посмотрел на Офелию и заговорил вкрадчиво, словно подманивал маленького зверька, боясь его спугнуть.

– Дорогая, я не понимаю, о чём ты говоришь…

Эти слова заставили Офелию вытянуться струной, расправив плечи. Но почти сразу девушка снова вся съёжилась, обхватывая себя руками, будто пыталась защититься от холода.

– Сначала свет в маминой оранжерее среди ночи, затем птенец, теперь я просыпаюсь вся в грязи, и вы хотите сказать… – едва не задыхаясь словами, забормотала Офелия.

Клайв её перебил.

– Я хочу сказать, что ты сейчас слишком встревожена. Тебе нужно принять душ, переодеться и как следует отдохнуть, а после мы спокойно поговорим о твоих тревогах.

– Думаете я смогу отдыхать, когда кто-то пытается свести меня с ума?!

Клайв ощутил, как липкий ком встаёт поперёк горла. Его лицо исказила гримаса недоумения: глаза широко распахнулись, а губы приоткрылись, словно он собирался произнести нечто важное, но уместные фразы никак не находились.

– Откуда у тебя такие мысли? – сдавленно произнёс он, стараясь придать своему голосу твёрдости, однако в нём слышалось лишь очевидное смятение, которое не осталось незамеченным ни Гамлетом, всегда внимательным к мелочам, ни Офелией.

– О чём вы говорили с тётей Руд по телефону? – перешла к козырям она.

Клайв тягостно вздохнул, провёл по волосам ладонью, будто бы в усталости, и снова уклонился от ответа.

– Послушай, в твоей семье произошла очередная трагедия. Я понимаю, пережить такое трудно. Но обещаю, всё будет хорошо.

– Я задала вопрос! – настаивала Офелия.

– А я вправе на него не отвечать, – наконец показал зубы Клайв. – Сейчас ты слишком взволнована и не способна воспринимать информацию адекватно.

– Вы всё же обвиняете меня в безумии?!

– Хватит! – вмешался Гамлет. – Офелия, дядя прав, давай сначала приведём тебя в порядок. А после во всём разберёмся.

Молодой человек потянул к Офелии руку, чтобы аккуратно взять её под локоть и увести наверх, но она вдруг в отчаянье вскрикнула:

– Даже не вздумай ко мне прикасаться! Ты с ними заодно, – и швырнув в Гамлета смятый клочок бумаги, бросилась к лестнице, намереваясь отыскать на втором этаже брата, чтобы всё ему рассказать.

Гамлет поднял с пола смятую записку. Сердце его забилось чаще, когда, развернув её, он увидел собственный почерк и фразу, которую не писал: «Ты пожалеешь, если не уедешь из Кронберга…»

Сумбурные мысли, подобно стае воробьёв, заметались по голове в беспорядке – мрачные и растерянные, словно отражение хаоса, который читался и в глазах Офелии.

– Что за бред? – угрюмо пробормотал он. – Офелия, подожди!

Гамлет уже повернул в сторону лестницы, но Клайв выскочил в холл следом, преграждая путь.

– Что в записке? – потребовал объяснений он, пристально вглядываясь в лицо племянника, перекошенное несвойственной ему растерянностью.

– Не твоего ума дело, – презрительно процедил Гамлет. – Уйди с дороги.

Но Клайв стоял непоколебимо и даже осмелился положить руку на плечо отпрыска своего старшего брата.

– Ты можешь злиться и срываться на меня сколько угодно, но не трогай девочку сейчас, – сдержанно, но решительно, заговорил он. – Сам видишь: она слишком уязвима после смерти отца, растеряна и напугана. Дай бедняжке успокоиться, поспать. Позже задашь свои вопросы, если они, конечно, стоят её душевного спокойствия.

Гамлет дёрнулся, брезгливо сбрасывая с себя руку дяди. Всё внутри него клокотало и требовало ссоры. Но Клайв был прав: Офелия казалась не в себе, и тревожить её сейчас казалось жестоким. Абсурдная записка, может, и подождёт, а вот обвинения в адрес Клайва – нет.

– О чём ты говорил с матерью? Почему этот разговор смутил Офелию? – перешёл в нападение Гамлет. – И даже не пытайся увильнуть, я ни одному слову твоему не верю.

– А коль не веришь, зачем спрашиваешь? Но, я отвечу. Мы беседовали с Руд о разном. Про дела компании. Кронберг. Обсуждали стоит ли переехать сюда на постоянку. Твоя мать интересовалась, как Офелия справляется с утратой. Она хотела нанять для неё специалиста, но я убедил, что мы справимся без посторонних. Ни к чему девочке портить жизнь сомнительными записями в личном деле. Вот и всё. А теперь сам думай, что ей там послышалось.

Взоры мужчин, связанных кровными узами, скрестились в холодном противостоянии, словно они были чужими и, более того, заклятыми врагами.

После загадочной аварии, в которой погиб отец Гамлета, молодого человека не покидало ощущение, что дядя знал гораздо больше о трагедии, чем рассказал полиции, журналистам и Руд. Клайв устав от постоянных вспышек гнева племянника и его излишней подозрительности, убедил свою новоиспечённую супругу отправить сына на лечение в психиатрическую клинику, где Гамлет провёл несколько месяцев, проходя реабилитацию. Всё это и бесконечные столкновения по пустякам возвели между родственниками глухую стену из непонимания, острой неприязни и непреодолимого недоверия. И несмотря на то, что в данный момент у Гамлета не было объективных причин ставить под сомнения слова Клайва, особенно после того, как он собственными глазами видел состояние Офелии, в глубине его души зрело предчувствие, что, возможно, обвинения в адрес дядюшки имеют под собой пусть и зыбкую, но всё же почву.

– Если ты закончил искать в моих словах подлог, то я иду в свой кабинет работать, – едва заметно усмехнулся Клайв. Его взор более не излучал смятения, он был проницателен и расчётлив. Впрочем, как всегда.

Гамлет не ответил, но подниматься на второй этаж не стал. Смяв в кулаке записку, он развернулся и, чеканя каждый шаг, покинул дом. Однако оба спорщика знали наверняка: разговор ещё не окончен.