Офелия пробудилась, когда первые лучи солнца коснулись остывшей за ночь земли. Тишина раннего утра окутывала комнату и мир за её пределами, мягким покрывалом спокойствия, пряча в своих плотных складках воспоминания о горестях, бушевавших накануне.

Сомнения по-прежнему терзали душу, ведь неприятный осадок, оставленный словами Адмона, скреб сердце у самого черенка. Однако сегодня Офелии предстояло прикоснуться к прошлому матери и предвкушение этого момента разгоняло свинцовую печаль.

Биение сердца внезапно участилось. Вместе с мыслями об оранжерее воображение настойчиво рисовало образ Гамлета: его редко вспыхивающую улыбку, глубокие, в своей мнимой пустоте, глаза, светлые волосы, блестящими волнами спадающие на острые ключицы.

Тело мгновенно отозвалось незнакомым ощущением тепла, возникшего в районе солнечного сплетения и вскоре распустившегося огненным цветком. Офелия невольно изогнулась, издав блаженный стон, прежде ни разу не слетавший с её губ. Мышцы приятно растянулись и даже благодарно загудели. Грудь поднялась дугой, вбирая сладкий аромат пионов, и опустилась – выдыхая в мир томное ожидание.

До завтрака оставалось три часа, но сон безвозвратно ушёл. Поднявшись с постели, Офелия села за туалетный столик, принимаясь расчёсывать свои длинные русо-рыжие волосы.

– В точности как у мамы, – мечтательно протянула она, закончив, и тут же добавила: – И у Адмона…

Имя брата прозвучало слишком тихо, как если бы Офелия боялась произнести его вслух. Взгляд, ещё секунду назад излучающий радость, померк, словно изумрудную гладь озера заволокло грязно-коричневой тиной.

Раздался вздох полный досады и сожаления.

Прежде у них с Адмоном не возникало разногласий. Они всегда звучали в унисон, точнее вторя друг другу и складываясь в сложный, но мелодичный аккорд. Офелия вела партию сопрано – ранимую, чистую, невинную. Брат с решительной самоотверженностью поддерживал её надёжным фундаментальным басом. Однако по приезду в Кронберг гармония нарушилась и возникший диссонанс причинял ноющую боль обоим – словно рана, затянувшаяся снаружи, но продолжающая нагнивать внутри.

Настроение начало стремительно портиться. В попытке развеять тоску Офелия отправилась к софе, где, взяв книги, подаренные Гамлетом, потянула за шелковую ленточку, освобождая их от пут. Раскрыв первое издание – стихи Бодлера, она обнаружила внутри сложенный пополам листок. На нём от руки был написан Шекспировский сонет. Почерк Офелия не узнала.

После прочтения внутри пронеслось нечто пугающее, словно отзвук далёкого крика, заблудившегося среди вековых дубов и вернувшийся назад с изрядным искажением. Не понимая, откуда взялось это гнусное чувство, Офелия поёжилась и спрятала записку в книгу, убеждая себя, что стоит моргнуть и предчувствие исчезнет. Но тревога неустанно нарастала, создавая ощущение, что кто-то исподтишка за ней наблюдает, ждёт… Вот только чего именно?.. И в миг, когда разум с чувствами сцепились в неравной схватке, грозясь умертвить радость нового дня, в дверь кто-то еле слышно постучал.

Офелия с опаской оглянулась на звук. Час был слишком ранним для визита. Но гость не сдавался – призывно перебрал костяшками пальцев снова. Чуть помедлив, девушка направилась к двери. Жаворонком оказался Гамлет. Спрятав бледность лица под тенью чёрного капюшона, он поднял на Офелию не тронутые сонностью глаза и сипло прошептал:

– Я заметил свет в твоём окне. Решил, ты уже проснулась.

– Недавно встала, – кивнула Офелия, несколько смущённая его приходом.

– Тогда, может быть, пойдём? Не хочу встречаться с дядей за завтраком, – предложил он.

Офелия ответила не сразу. Она была рада увидеть Гамлета так скоро и не могла дождаться момента, когда отправится в оранжерею. Но как воспримет её столь ранее отсутствие Адмон? Расстроится ли? Разозлится на то, что сестра пренебрегла его просьбой? Или обеспокоенно бросится искать?.. Впрочем, далеко ходить юноше не придётся. Чтобы узнать, куда Офелия подевалась, ему достаточно будет лишь выглянуть в окно.

– Тебя что-то беспокоит? – поинтересовался Гамлет, заметив, мрачную задумчивость Офелии.

– Да так, неважно, – ответила она, пытаясь за вежливой улыбкой скрыть смятение и тут же вспомнила про найденные в «Цветах зла4» стихи. – Я хотела спросить о сонете. Ты оставил его в книге намеренно или случайно?

– Какой ещё сонет? – удивился Гамлет.

Офелия, не закрывая дверь, вернулась к сборнику, достала из него листок и показала Гамлету. Он внимательно изучил содержимое, пожал плечами и хмуро сообщил:

– Почерк вроде бы мой, но я не помню, как писал… Забрать?

– Оставь, он грустный, но красивый, – застенчиво поджала губы Офелия. – Дашь мне пять минут, чтобы собраться?

– Не торопись, я буду ждать снаружи.

К оранжерее пара шла в молчании. Офелия ступала по дорожке почти крадучись, изредка бросая беспокойный взгляд на спину Гамлета, решительно идущего чуть впереди. Солнце уже вышло из-за леса и его лучи, отражаясь блеском в повисшей на траве росе, превращали зелёный ковёр под ногами в перевёрнутое звёздное небо. Птицы давно пробудились и весело перекликались, шелестя листвой на деревьях то тут, то там. У стен оранжереи порхали яркие бабочки, пытаясь проникнуть внутрь. Должно быть, их привлекал сладкий медово-яблочный аромат цветов.

– Мне всегда было грустно наблюдать за бабочками, – тихо заговорила Офелия.

Гамлет посмотрел на неё через плечо. Он ничего не сказал, но по глазам было видно: ждёт продолжения мысли.

– Ты знал, что прежде, чем эти восхитительные создания расправляют свои крылья, они проходят долгий и тернистый путь: из яйца появляется гусеница, затем она превращается в куколку, и только после рождается бабочка? Её преображение от неприглядного к прекрасному может занимать несколько недель, а то и лет, в зависимости от вида. Многие гусеницы погибают по пути, так и не испытав радости полёта. Но самое печальное не в этом. Ведь те, кому всё же удалось достигнуть цели, обречены угаснуть в считанные дни. Мы смотрим на них с восхищением, но каждый взмах пёстрых крылышек убивает бабочку. Выходит, мы любуемся самой смертью…

– Такова жизнь, – чуть погодя ответил Гамлет, останавливаясь. – Что ты видишь, глядя на меня? Только честно.

Офелия смутилась. Так много разных слов пришло на ум, но говорить их вслух казалось неуместным и даже постыдным.

– Что ты не прост, – попыталась увильнуть она.

– «Не прост» и только? – снисходительно хмыкнул Гамлет.

В его глазах, прищуренных от солнца, вдруг вспыхнул дерзкий огонёк.

– Давай! Скажи, как есть, не бойся. То, что я слышал о себе в колледже и читал в газетах уже не переплюнуть.

– Ладно, – шумно выдохнула Офелия, принимаясь нервно заламывать свои пальцы. – Я вижу… сложную натуру и внутреннюю борьбу. По непонятной мне причине ты пытаешься казаться хуже, чем есть в действительности. Ты огорчён и зол, скорее на самого себя, нежели на родных. Почему – мне тоже непонятно. Ещё я вижу острый ум и глубокий внутренний мир – ты не пустышка. Но отчего-то прячешься за грубостью и нахальными шутками.

– В прошлый раз, ты назвала их дурными, – ухмыльнулся Гамлет.

– Дурные. Верно… – Офелия, ощутив неловкость, отвела взгляд в сторону. – А к чему был вопрос?

– Ты не сказала главного, давая мне оценку.

– И что забыла?

– Забыла, что каждый мой вздох, как и твой, неизбежно приближает нас к могиле. Мы все пришли в этот мир, чтобы однажды его покинуть, и бабочки не исключение. Просто их век короче нашего. Но если тебе по-прежнему грустно, смотри на них как на урок. Учись ценить моменты, не упускай ничего, что может оказаться важным. Хотя, кое в чём я с тобой согласен: истинная печаль заключается вовсе не в быстротечности жизни, а в том, что многие уходят, так и не испытав радости полёта… Я слышал твой отец придерживался странных методов воспитания.

– Я бы это так не называла.

– Он держал тебя взаперти, – чуть резче прежнего, заметил Гамлет.

– На надомном обучении, – с важным видом поправила Офелия.

– Это одно и то же.

– Нет, другое!

– Как скажешь, – согласился он, увидев неодобрительную морщинку, наметившуюся между бровей девушки. – Идём смотреть цветы? Их выжило немного, но, если постараемся сможем вернуть теплице приличный вид.

– Не теплице, а оранжерее.

– Одно и тоже.

– Другое, – теперь уже ухмыльнулась Офелия и, несмотря на тяжесть состоявшегося разговора, бодро зашагала к дверям оранжереи.

Она представляла собой высокое строение квадратной формы с куполовидным сводом, в котором было открыто несколько форточек. Стеклянные панели имели двойную раму, но некоторые всё равно пробило насквозь, возможно птицей или непогодой. Цоколь, обшитый деревянными досками, за время запустения потемнел и местами сгнил. Но, несмотря на ветхость и отпечатки безжалостного времени, оранжерея всё равно очаровывала своим внешним видом. В ней имелся особый шарм, который, будь здание целым, возможно и не появился бы вовсе.

Цепи, преграждающие путь накануне, теперь отсутствовали. Распашные арочные двери прилегали друг к другу неплотно, свидетельствуя о том, что в обитель брошенных растений кто-то вторгался. Офелия слегка улыбнулась, вспомнив о букете в спальне, и с благодарностью взглянула на Гамлета, открывающего проход. Ловко справившись с дверями, он учтиво склонил голову, предлагая Офелии руку.

– Окажете мне честь?

Она же, решив поддержать игру, присела в шуточном реверансе и, приняв предложение, вложила свои тонкие пальцы в горячую, но бледную ладонь.

Рука об руку молодые люди вошли под мутные стеклянные своды.

В оранжерее царила тишина и каждый шаг по скрипучим доскам настила бессовестно тревожил безмолвие, сотканное временем. В воздухе висела пыль, словно непрошеные воспоминания, таинственно мерцая в лучах солнца, пробивающегося сквозь грязные стёкла. Редкие алые бутоны, точно лесная земляника, прятались от взгляда под крупными листьями других растений. Шершавый вьюн, обвил здесь всё до чего дотянулся: старую скамью, круглый кофейный столик, разбитые горшки и коряги. Неожиданные виды цветов, которые никто здесь не высаживал, уже набрали цвет. А лохматый папоротник занял весь южный угол своими необузданными зарослями. Всё это олицетворяло силу природы, несгибаемость её духа, способного переосмыслить даже руины. Но главное – пионы… Их выжило лишь несколько кустов, и прикоснувшись к одному из них, Офелия едва не разрыдалась.

– Эй, ты как? В порядке? – насторожился Гамлет, заметив на расцвеченном рыжими веснушками лице, очередные слёзы.

Они всегда вызывали у него смятение: то приводили в ярость, то повергали в глубокую печаль, порождённую чувством бессилия и вины. Единственный сын Руд не умел справляться с женскими слезами и она, прекрасно это зная, нередко с их помощью пыталась им манипулировать. Возможно, именно потому Гамлета и раздражали слёзы, он попросту не верил в их искренность. Впрочем, в случае с Офелией всё было совершенно иначе…

– Подумала о маме, – тихо ответила она, и встряхнув руками, как будто сбрасывая с плеч пальто, обернулась. – Ну, с чего начнём?

За делом время потекло стремительной рекой, лишь изредка замедляясь в разговорах. Из этих бесед Офелия узнала, что Гамлет был охвачен обидой по отношению к Руд из-за брака с дядей, заключённого всего через полгода после смерти отца. Когда-то он, как и всякий ребёнок, безгранично верил ей и понимал: внезапное замужество продиктовано отнюдь не страстью, а из стратегических соображений. Однако, наблюдая за нежностью, которая всё чаще проявлялась в общении новоявленных супругов, терял свою уверенность в мотивах матери.

Также он поведал о происшествии в университете. Выяснилось, что зачинщиком драки был однокурсник, который позволил себе нелестное высказывание. Обидчик заявил, будто мать Гамлета и дядя Клайв давние любовники и по сговору свели его отца в могилу. Гамлет, разумеется, подобного оскорбления не стерпел, но Руд не стал раскрывать причин своего поступка.

А что до прочих проявлений агрессии, так он не отрицал свою горячность, но без стоящего повода волю рукам не давал. И всё же, дабы в самый тёмный миг не позабыть о пагубности гневных чувств, нанёс себе на грудь татуировку, которую Офелия и видела на озере. Надпись на латыни гласила: «Ira initium insaniae est», что в переводе означает: «Гнев – начало безумия».

Ближе к вечеру, когда закатный блеск уже наполнил воздух розоватой дымкой, пара осматривала плоды своего труда. Работы проделали много. Офелия вымела изнутри весь мусор, сухие листья и битые горшки и помыла стёкла. Гамлет прочистил вентиляцию и систему полива, которая пусть и заржавела, но всё ещё исправно работала, подлатал ограждения клумб, выкорчевал сорняки, папоротник и большую часть вьюна.

– Осталось залатать дыры, привезти садовой земли и высадить новые растения, – довольно заключил он, снимая с рук хозяйственные перчатки. – Попрошу у дяди машину на выходных, съездим в деревню неподалёку, закупим саженцы и стекло по размерам.

– Вдвоём поедем? – словно между прочим уточнила Офелия.

– Если ты не против.

Девушка кивнула.

– Кстати, – Гамлет направился к брошенной на траву кофте и достал из-под неё толстую тетрадь, потрёпанную временем, как и место, в котором она хранилась все эти годы. – Нашёл внутри. Твою маму ведь звали Аврора? Здесь её имя.

Протянув находку Офелии, он задержал на девушке пристальный взгляд, в надежде, что та не станет плакать снова. Дрожащими от волнения руками она раскрыла обложку и приглушённо всхлипнула, увидев содержимое. Тетрадь напоминала ведьмовской гримуар5, хранящий в себе заметки с рисунками о полезных и ядовитых травах, рекомендации по уходу за цветами, рецепты удобрений, чая и лекарственных настоек. Педантично оформленная аккуратным почерком, эта книжка стала первой личной вещью матери, которую Офелии довелось держать в руках. Отец не любил, когда дети интересовались Авророй, злился, начинал цепляться к пустякам. И даже платье, что Офелия взяла с собой в поездку, было в тайне подарено ей тётей Руд на четырнадцатый день рождения.

– Твоя мама любила землю и всё, что в ней растёт, – мягко заметил Гамлет. – Я полистал, она очень красиво рисовала.

– Вот откуда у меня этот талант… – зачарованно произнесла Офелия, разглядывая страницу за страницей.

– Ты тоже рисуешь?

– Немного. Когда грущу.

– А если радостно, что делаешь?

– Даже не знаю. Не обращала внимания, а может и вовсе не испытывала истинного счастья…

Гамлет ненадолго погрузился в раздумья, но вскоре указал собеседнице на пурпурно-оранжевую линию назревающего в небесах заката.

– Начни с него, если сегодняшний день принёс тебе радость. Рассветы здесь ещё красивее. Что может лучше описать счастье, как ни начало нового дня, несущего в себе надежду?

– А если горе? – задумчиво обронила Офелия.

– Мы этого не знаем, верно? Поэтому давай мыслить позитивно. В любом случае, я убеждён: каждое утро – возможность. Тебе достать мольберт и краски с чердака? Я видел там кое-что из этого. Вдруг сгодится?

– Слишком много суеты вокруг меня…

– Мне не трудно, я принесу, – решительно заключил Гамлет и быстро перевёл тему, смекнув, что девушке становится неловко. – На ужин спустишься?

– Не знаю. Я устала. Хотелось бы принять ванну, немного почитать и лечь пораньше.

– Ладно, иди, а я уберу здесь всё и прослежу, чтобы огонь в мусорной бочке догорел.

– Спасибо, – улыбнулась Офелия, нежнее закатного солнца.

– За бочку с мусором? – усмехнулся Гамлет.

– За этот день и мамину тетрадь, – ответила она, поспешив к дому, но по пути несколько раз обернулась.

Войдя в полумрак парадного холла, девушка тихо прикрыла за собой дверь. Пряные ароматы специй и птицы, запекаемой в духовке, пробудили аппетит. Вот только ноги едва держали и даже голод не смог победить желание поскорее рухнуть в кровать. Направившись прямиком к лестнице, Офелия намеревалась проскользнуть незамеченной, чтобы не обижать Клайва, который вновь приготовил королевский ужин. Однако, услышав со стороны кабинета его голос, замедлилась. Что-то насторожило. Возможно, интонация опекуна – он говорил в равной степени твёрдо и обеспокоенно.

– Ты уверена, что это сработает? Дочь Пола далеко не глупа… – произнёс Клайв.

Понимая, о ком идёт речь, Офелия остановилась у приоткрытой двери, и, затаив дыхание, прислушалась.

– Руд, всё это дурно пахнет. А если попадёмся? Ты ведь прекрасно знаешь, я дрянной актёр. Нет! Ты меня послушай. Если мы с тобой… – и тут под ногой Офелии предательски скрипнула половица.

По полу коридора поползла тень, с каждым шагом Клайва поглощая луч света, отбрасываемый через дверную щель. Самое время было рвануть на второй этаж, но тело перестало слушаться, а скверное предчувствие заколотило в висках до помутнения зрения.

– Офелия? И давно ты здесь стоишь? – спросил дядя, появившись на пороге.

В одной его руке тлела сигарета, а в другой был красный дисковый телефон, трубку которого мужчина удерживал плечом.

– Только пришла после уборки оранжереи, поднимаюсь к себе, – пробормотала она сбивчиво, прижимая материнскую тетрадь к груди, и кроликом сиганула по ступенькам, но не успела преодолеть и пол пролёта, как Клайв захлопнул дверь с такой силой, что содрогнулись не только стены дома, но и все внутренности Офелии.