Вот для чего нужен вам ваш житейский опыт, а вовсе не для того, чтобы необдуманно выставлять его перед молодостью, которая все равно не прельстится им и не поверит ему!

Однако и понять правильно свою задачу еще не значит быть в силах исполнить ее.

Руководить молодежью в ее поведении может лишь тот, кто на ряду с зрелым житейским опытом сам обладает молодой, отзывчивой, чуткой душой, кто сам способен еще увлекаться хорошим и добрым, в чью искренность молодежь верит не колеблясь.

Фальшивые призывы к добродетели в устах тех, которые явно или тайно пекутся лишь о своих шкурных интересах, никого не обманут, а всего меньше молодежь. Ее широкие стремления, раз таковые есть, нельзя втиснуть в рамки обыденной житейской морали, удовлетворяющейся требованиями так называемой порядочности и в сущности очень неопределенной.

Укажите ей достойную ее цель, соответствующие ее молодым силам и горячим порываниям задачи, но непременно так, чтобы вы сами верили в них и сочувствовали им, — тогда она послушает вас и поймет свои ошибки и пойдет туда, куда вы зовете ее.

Примеров подобных влияний не мало было и есть. И люди, которые пользовались и пользуются таким влиянием на молодежь, соединяют житейскую опытность с свежей душевной восприимчивостью, позволяющей им попинать и разделять идеалы молодости. Но большинство, подобно автору цитированного письма, единственную прерогативу своей опытности видит в том, чтобы унижать и топтать в грязь нелепые, с стариковской точки зрения, бредни и затеи молодости.

Пусть же большинство это и не жалуется, если молодежь остается глухой к его урокам.

За ученика ответствует учитель, за детей — родители, за неопытных — опытные, а не наоборот. Молодому трудно попять старика, ибо стариком он еще не был. Старик же был молодым, и, следовательно, может и должен понимать молодого. Все это, в сущности, азбука. Но, к сожалению есть много лиц, не знающих даже азбуки.

В доказательство мы могли бы привести еще сколько угодно примеров и иллюстраций. Но вряд ли в этом есть необходимость. Нашу точку зрения на вопрос мы достаточно выяснили в предыдущих строках. Примеров же имеются сотни у каждого перед глазами и в жизни, и в литературе, и на сцене. Рознь отцов и детей, стариков и молодых, опытных и неопытных — больное место нашей общественности. Всякий, как мы уже сказали, знаком с этим явлением, если не по себе, то по самым близким себе людям.

Что касается причин явления, то, конечно, их много, но в нашу задачу не входит рассмотрение вопроса о розни отцов и детей во всей его сложности. Мы лишь имели в виду выяснить ту роль, какая падает в этом на долю неправильно применяемого с воспитательными целями житейского опыта.

———

Переходя от юношей к подросткам и детям, приходится констатировать то же по большей части неудачное применение указаний житейского опыта к делу их воспитания. Нужно при этом заметить, что огромное большинство родителей все свои педагогические приемы, понятия, правила черпают из личного опыта, из того, как они росли сами, как их самих учили и воспитывали.

Отсюда видно, что роль опыта и в этой области весьма многозначительна и богата результатами, часто, к сожалению, отрицательными.

Характерная логика людей опыта с ее плохими силлогизмами, с ее поверхностными аналогиями и с ее непобедимым упорством еще тяжелей отражается на детях и подростках, чем на юношах, так как последние обладают некоторой самостоятельностью и способностью отпора, первые же находятся под бесконтрольным владычеством старших. Примеров и иллюстраций опять-таки можно привести сколько угодно. Ограничимся наиболее яркими.

Вот отец, которого в детстве пороли и который каким-то оригинальным процессом мысли пришел к выводу, что все его настоящее благополучие есть не больше как прямой плод порки, и на этом основании подвергает такой же порке, во имя такого же благополучия, своего сына.

Попробуйте убедить этого отца, что поркой он только губит свое детище, развращает его, озлобляет.

— Меня самого пороли, да еще не так! — с достоинством ответствует родитель, — и вышел человек! А кого не пороли, а только баловали, из тех вышла дрянь!

Напрасно вы будете доказывать, что люди бывают разные, что обстоятельства их молодости также бывают неодинаковые, что благополучие вряд ли является результатом телесных экзекуций, что можно детей не баловать, но и не пороть и пр. Все ваши аргументы, как о скалу, разобьются об аргумент от опыта: «меня же пороли, и я вышел человек — живу слава Богу, дай Бог так всякому»! И что бы ни случилось, какие бы горькие последствия ни принесла метода воспитания при помощи порки, отец, сам испытавший порку, никогда не признает своей ошибки.

Другой отец по личному опыту выше всего ценит в воспитании детей предоставленную им свободу.

— Меня никто не опекал, — говорит он, — никто со мной не няньчился, не ходил за мной по пятам, не допрашивал, не залезал в мою душу, не насиловал моих стремлений, — словом меня никто не воспитывал, и это было самое лучшее воспитание, за которое я всегда буду благодарен моим родителям, которое я только и признаю и которого единственно придерживаюсь и буду придерживаться для своих детей.

Привести в исполнение такое решение отцу тем легче, что оно не требует ровно никаких усилий. Какой из этого получится результат, конечно, судить трудно, так как, помимо активного вмешательства родителей в воспитание детей, развитие последних обусловливается всем строем и всеми условиями окружающей их семейной жизни и, за пределами ее, школой, знакомствами, чтением и тысячью других случайных обстоятельств. При благоприятном стечении их принцип невмешательства может принести и хорошие плоды, вернее, может оказаться безвредным; при неблагоприятном он окажется гибельным. Но во всяком случае логика, устанавливающая этот принцип из единичного опыта, грубо ошибочна. Тем не менее ее считают неопровержимой и о нее разбиваются все аргументы и доказательства, хотя бы они были до очевидности ясны и верны.

— Что вы мне рассказываете, — на все отвечает отец: — вы философствуете отвлеченно, а я говорю по опыту.

Помимо общего взгляда на воспитание детей, личный опыт подсказывает родителям те или иные решения в различных частностях и мелочах, которые однако нередко оказывают влияние на всю дальнейшую судьбу воспитывающихся.

Один, например, из личного опыта вынес убеждение, что необходимо закаливать здоровье детей, и проводит систему закаливания, не считаясь с тем, что его дети имеют хилую организацию и рискуют в угоду системе не только здоровьем, но и жизнью.

Другой, наоборот, напуганный болезнями, перенесенными в детстве, воспитывает своих детей на манер тепличных растений. Один помещает сына в гимназию на том основании, что сам учился в гимназии.

Другой, наоборот, отдает не в гимназию, а в реальное училище на том основании, что личным опытом убедился в несовершенствах гимназического обучения.

Один нанимает для сына репетитора, так как сам учился с репетитором. Другой, не пользовавшийся помощью репетиторов, не желает приглашать их и для своего сына.

На деле, быть может, следовало бы поступить как раз обратно, если бы были приняты во внимание индивидуальные свойства того или другого ребенка. Но люди, руководящиеся личным опытом, тем именно и отличаются, что не желают признавать индивидуальных различий. Что было хорошо для меня, то должно быть хорошо и для всякого — вот их основное правило.

Особенно педантичны и настойчивы в применении этого правила два типа родителей: те, которые, как говорится, сами, своим умом и своей энергией, без посторонней помощи, вышли в люди, и те, которые убеждены в превосходстве прошлого над настоящим.

Родитель первого типа тем опаснее, что он обыкновенно человек сильный, крутой, твердый и упорный, благодаря каковым качествам он и пробился через всякие невзгоды и лишения, преодолел всякие препятствия и прошел суровую школу жизни. Чем труднее было его прошлое, тем больше он гордится им, тем выше ценит свой опыт и тем настойчивее стремится всех подчинить ему. Тяжким гнетом опыт этого родителя ложится на его детей. Каковы бы они ни были по своим способностям, силам и задаткам, они должны во всем быть копиями своего отца. У них не должно быть отговорок: Я не могу или я не умею.

— Как не можешь? я в твои годы мои! я в твои годы умел! я в твои годы сам пробивал себе дорогу! у меня в твои годы никаких помощников и советчиков не было!

Что люди бывают разные, что у одного сил больше, а у другого меньше, что один может быть предоставлен самому себе, а другой не может, — все это нисколько не смущает родителя, уверенного в безошибочности своих заключений от А к Б, хотя бы А и Б ничем не были между собой связаны.

И бедные дети родителя проходят испытанную им школу, бесплодно теряют силы и время, губят здоровье, иногда гибнуть, а родитель винит в этом их же, винит мать, винит всех других, но только не самого себя и не свою воспитательную методу. Родитель второго типа, преклоняющийся перед стариной, воспитавшей его самого, не терпит новшеств и модных педагогических течений.

В старину детей не баловали, не давали им разных вздорных книжек, не таскали их по театрам, не вступали с ними в рассуждения, а требовали послушания, не боялись переутомления, а заставляли работать, не гуманничали, а когда нужно, больно секли, — и из детей выходил прок! Родитель, испытавший благодетельные последствия такой системы на себе, благоговеет перед ней и неуклонно применяет ее к своим детям и крайне удивляется, что она не приносить ожидаемых плодов: дети его вырастают сорванцами, неслухами, грубиянами, лентяями, они плохо учатся, плохо себя ведут в школе.

Виновата, конечно, излишне-гуманная школа, виноваты товарищи, виновато время, виноваты разные новшества, но не виноват родитель, хотя именно он-то и забыл, что меняются нравы, меняются приемы воспитания, и что ошибки, которые сходили с рук двадцать лет назад, теперь уже не могут проходить безнаказанно. Перечислить все воспитательные промахи, исходящие из руководства личным опытом и на разные манеры уродующие тысячи детей, разумеется, нет возможности.

Но в этом нет и необходимости, так как а priori очевидно, что указания опыта, принимаемые без критики и без рассуждение и целиком переносимые с себя на других, не могут не вести к ошибкам. В связи с неспособностью, свойственною большинству людей опыта, отвлечься в этом опыте от собственной личности и применять его к другим соответственно их индивидуальным качествам находится и другая особенность тех же лиц, а именно неумение понимать чужую и в частности детскую психологию, неумение вникать в чужое настроение, чужие чувства и мысли. Люди, имеющие опыт и ссылающиеся на опыт, странным образом забывают этот самый опыт, как только приходится перенестись в положение ребенка, подростка или юноши, понять их душевное состояние, разделить их горе или радость.

Тот отец, который отстаивает необходимость порки и по опыту уверен в ее благодетельном влиянии, совершенно не помнит или не хочет помнить, что он пережил, когда его самого подвергали экзекуциям. Поэтому ему непонятно и душевное состояние собственного его сына, над которым он учиняет экзекуцию.

В массе других, менее грубых проявлений родительской воли и власти личное прошлое еще более забывается.

Ребенка оскорбляют, лишают свободы, наказывают различными способами, или, наоборот, награждают, балуют, удовлетворяют его прихоти и капризы, нисколько не стараясь припомнить аналогичные случаи из личного опыта, чтобы уяснить характер происходящих от этого в его душевном мире метаморфоз.

И вообще личным опытом нисколько не пользуются для понимания психического роста ребенка, для уяснения важности отдельных критических моментов в его жизни, тогда как именно здесь аналогия, заключения по сходству были бы вполне законны и допустимы, за неимением более точных способов суждения. Область подобных отрицательных недочетов личного опыта, как руководителя подрастающих поколений, едва ли еще не больше, чем область вышеуказанных прямых его прегрешений.

Весьма понятно, что раз человек настолько плохо вник в свое прошлое, что, руководясь им, делает то, что не нужно, то в еще большей мере он не делает того, что нужно, и тогда, когда нужно.

Опыт, как уже не раз было упомянуто выше, учить родителей, если даже они искренно заботятся о своих детях, обращать преимущественное внимание на их будущее, и главным образом будущее материальное. На это устремлены все попечения родителей, так как это в их собственной жизни является самым важным и главным. На этом обыкновенно основываются и все их нравоучительные тенденции.

— Учись хорошо, потому что будешь умным и будешь богатым! Веди себя скромно и слушайся старших: без скромности и послушания в жизни далеко не уйдешь! Привыкай к бережливости: когда вырастешь, сам узнаешь, насколько это важно! Занимайся и работай: без привычки к труду пропадешь, когда придется самому пробивать себе дорогу! и т. под.

Изощряясь в подобных дешевых нравоучениях, родители совершенно забывают, как мало действовали такие же нравоучения на них самих, когда они были детьми. Личный опыт в этом отношении ничему их не научил. Не научил он их, что детскому уму недоступны интересы, занимающие взрослых, что у детей есть свои интересы, которыми обусловливаются и успехи их учения, и их поведение. Не научил он родителей, что лишь те влияния на детей достигают цели, которые приурочены к их детской душе и детскому мировоззрению. Не научил он их, что следует приглядываться к этой душе, изучать это мировоззрение и сообразовать с ними и свои советы, и свои родительские действия.

Вернее сказать, опыт учил их всему этому, но они не извлекли из его уроков верных воззрений, так как не вдумывались в них, не размышляли о них. Личное детство для них как бы не существует; оттого они не понимают детства своих детей и, воспитывая их, стараются внушить им правила и мораль, извлеченные из опыта всей своей жизни, т.-е. мораль, которая, не говоря уже о ее достоинствах по существу, пригодна лишь для людей одинакового с ними возраста.