Руководительство житейского опыта сделало в этих случаях свое дело, но дело одностороннее, жестокое и противное природе. Было бы, быть может, несравненно лучше, если бы такого руководительства совсем не было.

Таким образом житейский опыт в роли воспитательного орудия, в качестве базиса строго проведенной воспитательной системы, может, как видим, вместо пользы принести вред, если он узок и односторонен. Сам по себе опыт материален, черств, сух, эгоистичен. В опыте источник пессимизма, мрачного настроения, замкнутости, недовольства собой и людьми. Опыт ведет к разочарованиям, к утрате молодых идеалов.

Можно ли поручать воспитание молодежи такому учителю, не ограничив сферы его влияния, не противопоставив ему свободу некоторых проявлений молодости? Такая свобода безусловно необходима. И именно разумно-опытный воспитатель, отчетливо понимающий по личному прошлому свойства молодости, не будет противодействовать лучшим и благороднейшим ее порывам, хотя бы ему и видно было, что порывы эти иногда рискованны и даже опасны. Лишь в том случае, когда от них грозят непоправимые ошибки, такой воспитатель сочтет своим долгом вмешаться и подать в надлежащий момент свой авторитетный совет.

Нет ничего прискорбнее картины тех отношений, которые возникают между воспитателями и молодежью, когда нарушается только что указанный принцип, когда идеализму молодежи, ее гуманным и добрым, хотя, быть может, и ошибочным, увлечениям противопоставляется сухая, черствая и эгоистичная мораль житейского опыта.

Авторитет воспитателей надает, всякое уважение к ним теряется, их зачисляют или в разряд людей отсталых, когда верят в их искренность, или же в разряд людей фальшивых, которые кривят душой и совестью. В первом случае к ним и к их советам относятся иронически, во втором случае их презирают и не любят.

Раз же отношения между воспитателями и воспитывающимися установились на такую почву, тогда воспитательному влиянию наступил конец; никакие советы, никакой даже бьющий в глаза своею наглядностью опыт делу не помогут: молодежь не послушает советов и не поверит опыту.

К сожалению, очень часто возникают именно такие отношения и главным образом потому, что воспитатели забывают или игнорируют свойства молодости, забывают то, что прекрасно выразил поэт и что всецело относится к золотой поре жизни человека:

Горький житейский опыт только и богат этими низкими истинами, но молодежь живет возвышающими душу обманами, оттого она и молодежь, оттого она так привлекательна, так жизнерадостна, так полна надежд, веры, энергии, любви к хорошему и доброму.

Не удивительно, конечно, что обман этот часто ведет молодежь к крупным ошибкам. Можно ли однако строго судить ее за эти ошибки и можно ли добиваться того, чтобы она их не делала, лишив ее возвышающих душу стремлений и обогатив низкими истинами нашего опыта?

На этот вопрос ответим тоже вопросом: следует ли ради того, чтобы ребенок не падал, не ушибался, не резал себе рук, словом, не подвергался никакому риску, — следует ли лишить его всех любимейших детских игр, развлечений, забав и, посадив под стеклянный колпак, охранять таким образом от всяких случающихся в его возрасте повреждений?

По поводу этой меры никто не усомнится сказать, что она совершенно нелепа. Но в таком случае и та так же нелепа. Нелепо то, что противно природе. Природа создала детей так, что они чувствуют потребность играть, а молодежь — так, что ей свойственно увлекаться.

То, что противно природе, является уродством. А потому и молодежь, руководящаяся в своем поведении стариковской опытностью, была бы молодежью уродливой.

Чтобы иллюстрировать непонимание этих элементарных положений людьми опыта, позволим себе процитировать здесь выдержки из одного весьма типичного письма «отца к сыновьям», напечатанного в газете «Гражданин» и сохраненного нами в качестве любопытного документа.

Письмо начинается с упреков по адресу сыновей в том, что поведением своим они причиняют отцу много огорчений.

« — Сколько перемучился я и переболел! — жалуется бедный родитель.

« — Если бы ты, — продолжает он, обращаясь к младшему сыну, — хранил все мои письма (а я часто писал и много1) то, по вторичном рассмотрении их, увидел бы, что это какой-то сплошной скорбный лист. Не было, кажется, письма, не окапанного слезами...»

Указывая далее, что, несмотря на эти окапанные слезами письма, оба сына, — юноши, по общим отзывам, толковые и серьезные, — все же продолжали «суетиться и горячиться не по своим делам, а по чьим-то чужим», обиженный отец говорит: «Почему ничтожным казалось вам великое горе самых ближайших людей и в то же время вы хлопотали о тех, которых даже не знали? Ради этих людей вы сами голодали, отнимали у нас большие средства (каждый по 500 рублей ежегодно). Таково положение бедных родителей. В самом деле, я никак по возьму в толк, почему вы к нам были так черствы, зная, что мы вас любим, лелеем, ничего не жалеем для вас? Почему вы нас меньше любите, чем каких-то совершенно неизвестных вам людей? Почему наше горе казалось ничтожным вам? Если, по вашему, люди не должны страдать, то почему же и мы в ваших глазах как бы не люди?

«Дорогой сын мой! Ты у меня единственный уже. Я так много потрудился для тебя: не доедал, ходил пешком и в простой одежде и давал тебе более, чем имел. Последнее странно, по было так, и ты это знаешь. Ты скоро вступить в жизнь... Поверь мне и я это знаю ясно, отчетливо и твердо, что в жизни сейчас изменишься, плюнешь на прошлое и пожалеешь, как и я, как и большинство, как и во все века бывало, что потерял золотое время» и пр.

Мы не будем рассматривать этого письма по существу, равно как и факта появления его в газете, хотя по обоим пунктам возникает не мало сомнений. Можно, например, подумать, что письмо было написано не для вразумления любимого сына, а для каких-нибудь других целей, или что оно показалось родителю настолько веским, убедительным и значительным, что он пожелал его обнародовать в назидание всем огорчающим родителей сыновьям.

Повторяем, это для нас не важно и в сущности вышло, как говорится, нам на руку, так как мы имеем возможность выяснить интересующий нас вопрос по писаному документу, имеющему все признаки жизненной правды.

Обращаем внимание прежде всего на конец письма, где от скорбных ламентаций отец переходит к советам. Советы эти преподаются типичнейшим языком «житейского опыта», в котором столь же много претензии на непогрешимость, сколь мало логики и здравого смысла.

«Поверь мне и я это знаю ясно, отчетливо и твердо, что в жизни сейчас изменишься, плюнешь на прошлое...» Какая претенциозная уверенность! Чтобы приписывать подобному пророчеству атрибуты ясности, отчетливости и твердости, нужно или действительно мнить себя пророком, или иметь для того достаточные логические основания. Как знать, что выйдет из человека? Как предсказывать, что он плюнет на прошлое? Разве не случается, вопреки всем догадкам и предсказаниям, что из юноши формируется совсем не такая личность, какую ожидали?

И можно ли категорически утверждать что-либо о будущности человека и особенно о его будущих воззрениях и понятиях?

Для такого утверждения нужно, повторяем, иметь достаточные логические основания. Где же они?

Оказывается, что основания эти в том, что и я, и большинство, и во все века были такими же и изменились и плюнули на прошлое.

Но ведь это не достаточное основание, а только аналогия и при том аналогия плохая и слабая. Во-первых, ссылка на «я» без указания сходства между «я» и «ты» не может служить доводом. Во-вторых, большинство — понятие неопределенное, и легко может случиться, что лицо, о котором идет речь, принадлежит не к большинству, а к меньшинству. В-третьих, было ли это «во все века», этого не знает не только автор письма, а и никто не знает. История всех веков не разработана до таких деталей, чтобы из нее можно было почерпнуть сведения о том, как юноши, вступив в жизнь, плевали на свое прошлое.

Таким образом, предсказание родителя с точки зрения логики не выдерживает никакой критики.

С другой стороны, оно противоречит здравому смыслу и тому самому житейскому опыту, из которого оно исходит.

В самом деле, оказывается, что и «я, и большинство, и во все века» были в свое время такими же, как эти два сына, вызвавшие горе отца на столбцы газеты.

Но позвольте, господин отец! Вы, повидимому, хороший семьянин, любящий и рачительный родитель (по 500 руб. тратил ежегодно на каждого сына, не доедал, ходил пешком и в простой одежде!), честный гражданин, и вы стали таким, после того как пережили молодость подобную той, какую переживают ваши дети (по вашим же словам!), после того как, может быть, подобным же образом вы огорчали своих родителей и заставляли их писать себе скорбные, оплаканные слезами, послания!

Так какой же вывод отсюда? Не ясный ли вывод тот, что дети ваши, изменившись и плюнувши на прошлое, станут в конце-концов похожи на вас?

Чего же лучше? Чего же желать? О чем скорбеть и на что сетовать?

Радоваться нужно, а не сетовать!

Ибо, следуя в ходе мыслей той же аналогии, можно заключить, что, если бы вы имели теперь не таких детей, каких имеете, а других, каких вам иметь с точки зрения вашей житейской опытности было бы желательно, то впоследствии из них получились бы не похожие на вас добродетельные отцы семейств, а пожалуй полная им противоположность.

А кроме того, если и «я, и большинство, и во все века», если все были и есть похожи на ваших детей, то как же вы добиваетесь того, чтобы ваши дети перестали быть похожими на всех? Зачем вы требуете от своих детей невозможного?

Словом, как ни повернуть рассуждения отца, они выходят настолько слабыми, настолько противоречивыми, настолько нелогичными, что не только не следовало бы выступать с ними публично в газете, но было бы лучше воздержаться от них даже и в частном письме к детям, которые, будучи юношами толковыми, вероятно подметили всю несостоятельность отцовских поучений.

Взглянем теперь на другую сторону того же характерного письма.

Против чего собственно вооружается отец? В чем он обвиняет детей? Какими проступками они так обидели его, причинили ему такие огорчения и несчастия? Прямых указаний на их прегрешения в письме мы не находим.

Чаще всего письмо отмечает, что сыновья суетились и горячились по каким-то чужим делам, даже голодали для других, забывая о какой-то своей прямой цели. Следовательно, это вовсе не отпетые забулдыги, гуляки, развратники, лодыри, беспутно спускающие отцовские денежки. Ни одним словом, ни одним намеком отец не дает понять, что дети его принадлежат к такому типу.

Напротив, хотя и мельком, но все же достаточно ясно письмо указывает, что оба сына — юноши толковые и серьезные.

Из этого указания и из совокупности всех других данных, имеющихся в письме, можно догадываться, что юноши виновны лишь в увлечении, и не в порочном увлечении, не из дурного источника родившемся, а из того «обмана», о котором говорит поэт.

Голодать за других, горячиться по чужим делам, забывая свои интересы, не может юноша дурной, себялюбивый, порочный. Это может делать юноша увлекающийся, заблуждающийся, гоняющийся за дорогим призраком, за возвышенной мечтой, но несомненно юноша благородный, добрый, отзывчивый.

Следовательно, если и можно в чем либо-обвинять его, то только в том, что он ошибся, наметил себе ложную цель и безрассудно отдался ей.

Если бы цель эта оказалась не ложной, а истинной, святой с точки зрения самого отца, и если бы юноша с тем же жаром, так же забывая себя и свое благополучие, устремился к этой святой цели, тогда отец не только не имел бы права в чем-либо обвинять его, но сам должен бы был поощрять и одобрять юношу в его добром увлечении.

Правда, и в этом случае страдали бы личные интересы сына и с ними вместе и интересы отца, и отец имел бы такое же основание горевать, скорбеть, плакать; но вместе с тем он мог бы и гордиться, и радоваться, имея столь самоотверженного и благородного сына.

Итак, повторяем, вся суть лишь в цели увлечения юноши, но не в средствах, какими юноша стремится к цели, не в свойствах самого юноши.

Он ложно увлекся, попал на ложный путь, оставаясь по существу благородным и молодым в самом лучшем смысле этого слова.

Можно ли, спросим теперь, говорить с подобным юношей тем языком, каким говорит с ним отец?

Можно ли уверять его, что то, чем он увлечен до самоотвержения, достойно лишь оплевания? Можно ли корить его затратами, собственными лишениями, хлопотами и пр.? Можно ли убеждать его, опираясь на «низкие истины» житейского опыта?

Да, если вы желаете достичь обратного и, мало того, вооружить против себя сына, поставить между ним и собою стену, потерять его уважение и любовь, то выбранный путь окажется для этого наилучшим.

Если же вы, действительно, проникнуты искренним желанием добра своему детищу, если вы стремитесь сохранить свое на него влияние и подвинуть его с ложной дороги на верную, то откажитесь от своих приемов увещания и откажитесь от тщеславного, утешающего ваше самолюбие, препирательства с ним. Ибо не иное что, как прельщающее вас желание поразить своей логикой логику сына, показать ему несообразность его стремлений, убедить его авторитетным тоном от личного опыта, что сам же он плюнет со временем на эти стремления, именно это и заставляет вас вступить с ним в полемику, позорную для вас по своей несостоятельности и отчуждающую от вас вашего любимого сына.

Сойдите со своего юпитерского трона непогрешимой авторитетности и вместо того, чтобы употреблять свое прошлое в качестве очень слабого аргумента, отыщите в этом прошлом черты, которые помогли бы вам понять увлечения ваших детей и, поняв их, осторожно подойти к ним и попытаться направить их в другую, желаемую сторону.